Долгая ночь

Глава 62

Несколько дней ничего не происходило.

Что именно разнюхал мастер Ламба, я не знаю: эта встреча была исключительно высокоуровневой. С самого утра в резиденции появились странные люди, просматривающие коридоры во все стороны, а затем в ворота заехали подряд две длинные чёрные машины с непрозрачными стёклами.

Сами машины мы видели с балкона, и Арден даже предлагал кинуть в них снежком («это наверное даже не будет считаться попыткой покушения!»). Шутка была несмешная, тем более что вокруг машин развернули звенящие от напряжения охранные чары; через их марево я даже не смогла разглядеть, кто именно приехал, — но легко было догадаться, что это кто-то из волков.

Потом они уехали, и резиденция как-то расслабилась, ожила. В столовой шутили, травили неправдоподобные байки о «вооот такой пушке», которую обещают поставить к весне, болтали о киновечере и о крысиных деньгах.

Монета, которую достали из отрубленной головы козы, пользовалась теперь в резиденции нездоровой популярностью. Матильда выставила её в холле на всеобщее обозрение, — в резиденции не бывало лиц без достаточного допуска, а каждое новое доказательство интриг Крысиного Короля встречалось ею с энтузиазмом и нуждалось в популяризации и доведении до хоть сколько-нибудь широкой общественности, — и, за неимением более интересных экспонатов, монету и правда разглядывали.

Видела я те «крысиные деньги». Деньги как деньги, обыкновенные, просто сторона монеты, где вычеканен Большой Волк — стёсана до гладкого металла.

— Может, он никакой и не хвост, — с сомнением сказала я тогда Ардену.

Но тот только пожал плечами: у Матильды, мол, нюх на такие вещи.

Летлима окончательно отстранила Ардена от дела и запретила ребятам из следственной делиться хоть чем-нибудь, — даже Будрас, с которым они вместе учились и неоднократно нарушали друг ради друга устав, виновато развёл руками. Арден страшно взбесился и даже ходил ругаться, шипя возмущением; вернулся смурной и недовольный, и потом долго сидел на ковре, неразборчиво ругаясь, пока я заплетала ему полдюжины кривых кос по девичьей моде Подножья.

— Мне давно уже не пять лет, — обиженно бурчал он.

— Наверное, она желает тебе добра, — с сомнением сказала я, пытаясь создать у него на голове хоть какое-то подобие симметрии.

— Не буду же я вечно прятаться за её юбкой!..

— Ты не прячешься, это просто…

Но, по правде, я его понимала. Служба Волчьей Советницы не столько «забрала дело», как изначально заявила Летлима, сколько навязала Сыску своё всестороннее сотрудничество и повсеместный надзор. Если бы Арден был простым стажёром Сыска, он бы бегал сейчас по Огицу в мыле, вынюхивая и раскапывая, или стоял в наблюдении, — нудятина, но хоть какое-то занятие. Но Летлима включила его в списки для работы на территории резиденции под надуманным предлогом, а потом из этой работы исключила, мотивировав «соображениями безопасности».

— А что говорит мастер Дюме?

Арден недовольно встряхнул головой:

— Что она перебесится. И когда это произойдёт, нужно будет обсуждать с ней вопросы границ и моей работы.

— И произойдёт это когда?..

— Да хрен её знает!

На второй день после беседы со Ставой Летлима даже нашла время для совместного ужина, — правда, до неприличия позднего. Она была рассеянна, но довольно мила, несколько раз назвала меня «очаровательной девочкой» и никак не прокомментировала мой категорический отказ работать на Матильду. Мы обсудили с ней погоду, традиции фестиваля Долгой Ночи в разных регионах родных сердцу Клановых земель и слухи об истончании северного месторождения чароита.

Арден в разговоре не участвовал: сидел букой и ковырял вилкой в салате.

— Всё-таки очень интересно, как мастер Ламба описал механизм действия артефакта, — сказала я, когда Летлима скрестила приборы на тарелке. Никакой прислуги, кроме бытовых служб, в резиденции не было, и никто не мог бы сменить для неё блюда; это была, видимо, просто въевшаяся привычка.

— Полагаю, ближе к весне в «Артефакторике сегодня» выйдет аккуратная статья о не-гиньярьевских дугах. Конечно, после качественного рецензирования.

Видимо, это нужно было понимать, как «после вычёркивания всего, что мы сочтём нужным засекретить», или даже «после вычёркивания всего осмысленного». Меня тоже заставили подписать некоторое количество бумаг.

— Но я хотела бы уже сейчас…

— Насколько мне известно, Комиссия настоятельно попросила тебя передать свой образец на ответственное хранение, — Летлима промокнула губы салфеткой.

— Мама!..

— Добрый вечер, дорогой. Рада, что ты всё-таки со мной разговариваешь.

— Они не могут заставить Кессу…

— Я же так и сказала: «настоятельно попросили».

В общем, ужин прошёл отвратительно, но был, к счастью, непродолжителен.

Я пыталась разузнать что-то напрямую у мастера Ламбы, но он потерял ко мне всяческий интерес и даже не предлагал больше чай. Сова уехала. Матильда выглядела нездорово оживлённой, а мастер Дюме начал вдруг пользоваться одеколоном и сделал маникюр.

На четвёртый день безделья я вспылила, вооружилась книгами и решила, что не встану, пока не разберусь.

Когда я делала артефакт, я была… не совсем в себе. Было ужасно холодно; страх взлетел экспоненциальной функцией, застрял в горле колючим болезненным комком, а потом пересёк невидимую границу, за которой я вовсе перестала понимать, что мне страшно; мысли метались глупыми, суетливыми рыбами, заблудившимися в водах родного водоёма.

Мне было море тогда по колено, и вместе с тем я могла бы утонуть в столовой ложке расплавленного в тигеле снега.

Я не думала тогда о невозможном. Я не думала о магии, о запретном, о принципах и аксиомах, — мне просто было очень нужно, чтобы это работало.

Может быть, я даже молилась, не помню. Имя Полуночи казалось мне тогда ругательным, и я не знала точных слов, которыми обращаются к Ночи или Луне; и всё равно в той моей работе было куда больше шаманства, чем инженерии.

Наверное, поэтому всё и получилось. Потому что дуракам везёт; потому что, если бы я остановилась хоть на секунду, если бы я осмелилась думать, — я бы ни за что не решилась. Но тогда я криво накромсала в тигель олово, с какой-то мрачной решимостью высыпала формовочный песок в углубление на снегу и выбирала из коробки целые закрепки негнущимися от мороза пальцами.

Но с тех пор-то я поумнела! И сделала не один десяток новых версий: заменила олово на медь, выровняла камни, поправила углы и переписала слова. В конце концов, я носила его шесть лет, и все шесть лет эти дуги были у меня перед глазами; а ещё — кому лучше меня знать, каково это, когда он действует?

Может быть, Ламба профессионал и ворон, но что-то же я могу понять и сама. В конце концов, это же наука! А то началось тоже мне: «пришла Бездна», «тянуло вниз»…

Я раскрыла методичку, — а потом захлопнула её, дошла до арденовой комнаты и постучала.

— Ммм? — он казался взъерошенным, был в одних штанах, а часть знаков на теле сияли.

— Арден, — решительно сказала я, — расскажи мне про твоё место.

— Моё место?..

— Да.

— Ну ладно, — он пожал плечами, как будто я не задала только что один из самых неприличных вопросов среди двоедушников. — Заходи, сейчас я только закончу…

Я закрыла за собой дверь и устроилась на ковре, наблюдая, как Арден сосредоточенно доплетает сложную и бессмысленную на вид сеть чар. Знаки на коже легко отзывались на прикосновение, а иногда, кажется, даже на взгляд; пальцы быстро-быстро перебирали воздух, — казалось, он не чаровал даже, а играл на невидимом органе. Слова выходили у Ардена легко и естественно, будто изначальный язык был ему роднее обычного.

— …чтобы корень горя был вырван до самого рубежа дна… чтобы всё его тело обратилось в молчаливый прах, кроме одного семени… и это семя нашло сердце своего создателя, и там проросло.

Прищурившись, я могла видеть, как полупрозрачные нити чар висят в воздухе волшебным, дышащим кружевом, мерцая голубоватыми искрами защитных смыслов и искажённым перламутром отражений. Знаки цеплялись друг за друга, переплетаясь, сливаясь, и светящиеся линии на коже тянулись к ним, делая Ардена продолжением его колдовства.

Он осмотрел критично создание, а потом махнул рукой:

— Так.

Чары, вспыхнув, развеялись. И только тогда я заметила на столе раскрытую мятую тетрадь с какими-то записями, — видимо, студенческие упражнения.

— Красиво, — очарованно сказала я.

— Двенадцать минут, — недовольно возразил Арден, кивнув на часы, — а надо бы восемь. Так что ты хотела? Про моё место?

Я кивнула, всё-таки почувствовав неловкость.

Но Арден никак не укорил и даже не стал шутить:

— Хорошо.