Император песчаных карьеров. Том 2

Глава 7

Трястись в брюхе гигантской акулы, несущейся сквозь толщу песка на глубине десятков метров, это определённо не то, чему учат на курсах корпоративного менеджмента, и уж точно не тот опыт, которым стоит похвастаться в резюме при устройстве на новую работу. Хотя, если вдуматься, «опыт перемещения в биологическом контейнере класса „хищная рыба“» звучит куда экзотичнее, чем «владение Microsoft Office на продвинутом уровне».

Внутри было тесновато, не говоря уж о том, что довольно душно. Рагнар полулежал, привалившись спиной к мягкой стенке акульего нутра, и дышал тяжело, с хрипами и присвистами, как старый паровоз на последнем издыхании. Кашкай устроился напротив меня, скрестив ноги, и выглядел абсолютно счастливым, словно ехал в комфортабельном вагоне первого класса, а не болтался в утробе рыбы, которая не должна была существовать в принципе. А Гелиос сидел рядом, вцепившись обеими руками в рукоять меча, и его лицо выражало ту особую форму страдания, которая бывает у человека, осознавшего, что он добровольно залез в пасть демонической твари, и что жаловаться теперь не на что, кроме собственной глупости.

И тут произошло нечто странное, хотя слово «странное» в контексте моей нынешней жизни давно утратило какой-либо смысл. Тело акулы начало меняться. Плоть, которая ещё минуту назад была непроницаемо серой, стала светлеть, истончаться и превращаться в нечто, напоминающее мутное стекло. Сначала я решил, что у меня галлюцинации от недостатка кислорода, но потом увидел, как сквозь стенки акульего брюха проступают контуры, линии, формы… и через пару секунд мы оказались внутри абсолютно прозрачного кокона, очевидно, светящегося с внешней стороны, потому что сквозь него можно было разглядеть всё, что происходило снаружи.

А снаружи происходил ад. Мимо нас с бешеной скоростью неслись пласты породы, спрессованного песка, обломки бетонных конструкций, ржавые металлические трубы, фрагменты фундаментов и какие-то непонятные структуры, которые могли быть чем угодно — от древних подземных коммуникаций до костей давно вымерших существ. Акула прорезала грунт, как нож — горячее масло, оставляя за собой тоннель, который тут же схлопывался, под натиском песка и камней.

— Клянусь всеми святыми и грешными… — Гелиос вцепился в меня так, что ногти впились в плечо даже сквозь ткань. — Ветров! Что за богомерзкую тварь ты на нас натравил⁈

— Это не тварь, а транспортное средство, — ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё переворачивалось от каждого рывка и поворота. — Считай это аналогом корпоративного такси, только без кондиционера, без навигатора и с лёгким ароматом свежей рыбы.

— Порождение ночи! — прорычал Гелиос, и голос его дрожал от смеси ярости, страха и отвращения. — Будь проклят тот день, когда я решил не сдавать тебя Инквизиции! Будь проклят тот час, когда я помог тебе спасти этого старика! — он презрительно кивнул в сторону Рагнара и добавил. — И будь проклята та минута, когда я добровольно залез в пасть демонической рыбы, потому что ты сказал, что это «самый безопасный путь отступления»!

— Технически, — уточнил я, упираясь рукой в акулий бок от особенно резкого крена, когда тварь обогнула какой-то подземный валун, — я сказал «единственный путь отступления», а не «самый безопасный», но в данный момент этот нюанс не имеет принципиального значения.

Кашкай расхохотался так громко, что звук отразился от прозрачных стенок и зазвенел у всех в ушах, заставив Гелиоса поморщиться, а Рагнара тихо захрипеть.

— Духи в восторге! — заявил шаман, хлопая в ладоши и раскачиваясь из стороны в сторону с блаженной улыбкой на лице. — Они говорят, что за триста лет наблюдений за смертными они никогда не видели ничего подобного! Четверо идиотов в брюхе прозрачной акулы под землёй — это новый рекорд абсурда даже по меркам духов, а они повидали многое, поверьте мне на слово!

— Заткнись, — простонал Гелиос.

— Духи обижены, — сообщил Кашкай без тени обиды. — Но они прощают тебя, потому что ты сейчас бледный как мел и выглядишь так, будто вот-вот блеванёшь. А духи любят наблюдать за чужими страданиями, это их главное развлечение после пророчеств и порчи молока у овец.

Я посмотрел на Рагнара. Старый капитан лежал с закрытыми глазами, и на его лице застыло странное выражение, нечто среднее между болью и умиротворением. Изуродованная правая рука покоились на груди, сломанные пальцы торчали в разные стороны под неестественными углами, стальной протез левой руки исчез, из-под окровавленных обрывков одежды виднелась только давно и неровно зарубцевавшаяся культя. А на босых ногах, которые я старался не разглядывать слишком пристально, виднелись кровавые раны на месте вырванных ногтей, и каждый раз, когда акула подпрыгивала на очередном подземном камне, Рагнар тихо стонал сквозь стиснутые зубы.

Мне хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, но все слова, которые приходили на ум, звучали фальшиво и неуместно. В прошлой жизни я мог мотивировать команду перед сложным проектом, вдохновить сотрудников на сверхурочную работу, убедить клиента подписать контракт. Но что сказать человеку, которого только что сняли с виселицы, тело которого изувечено пытками, а в глазах такая усталость, что кажется, будто он прожил не пятьдесят лет, а все пятьсот?

Акула вильнула хвостом, и через прозрачные стенки я увидел, как пласты грунта начали светлеть. Мы поднимались. Наклон стал круче, скорость возросла, и через несколько секунд акула вырвалась на поверхность, выскочив из песка, как пробка из бутылки шампанского, только вместо пены во все стороны полетели комья и мелкие камни.

Приземление было… незабываемым. Акула разинула пасть и выплюнула нас на песок со всей грацией промышленного конвейера, сбрасывающего продукцию в контейнер. Первым вылетел Кашкай, кувыркнувшись пару раз и приземлившись на задницу с радостным воплем, будто съехал с водной горки. За ним вывалился Гелиос, упал на четвереньки и тут же начал кашлять, отплёвываясь от мерзкого запаха. Следом эвакуировался я, проехав по песку метра полтора на животе, и тут же вскочил. Так что Рагнара мы с Кашкаем успели осторожно подхватить, стараясь не задеть изуродованные руки и ноги.

Избавившись от пассажиров, акула начала стремительно уменьшаться. За каких-то три секунды из монструозной туши, способной проглотить четверых взрослых мужиков с оружием и снаряжением, она превратилась в крохотное существо размером с ладонь, которое плюхнулось на песок и завертелось на месте, виляя миниатюрным плавником хвостика.

Я поднялся на ноги, отряхиваясь от песка, и огляделся. Мы находились посреди открытой пустыни, и на горизонте, километрах в двух-трёх от нас, виднелся знакомый силуэт Воронежа. Торчащие из песка девятиэтажки, палатки между ними, красная башня магов Огня — всё было на месте, освещённое палящим солнцем, которое висело в небе, как неугасимый фонарь.

— Ну и поездочка, — прохрипел я, вытирая лицо рукавом. — Если бы я мог оставить отзыв, поставил бы две звезды. Одну за скорость, вторую за то, что доехали живыми, и минус три за комфорт, запах и полное отсутствие бортового питания.

Гелиос стоял на коленях, упираясь руками в песок, и дышал так, будто пробежал марафон в полном доспехе. Лицо его было серо-зелёного оттенка, волосы слиплись от пота, а глаза горели тем особым огнём, который бывает у людей, готовых убить кого-нибудь голыми руками, но пока не определившихся с жертвой.

— Ветров, — начал он, медленно поднимаясь на ноги, — клянусь всем святым, если ты ещё раз…

— Смотрите! — голос Кашкая прозвучал так резко и пронзительно, что мы все разом замолчали.

Шаман стоял лицом к Воронежу и указывал рукой в сторону города, а в его голосе не было ни тени привычного безумия, ни шутовства, ни блаженной улыбки. Там был только ужас. Чистый, неразбавленный ужас человека, который видит нечто настолько немыслимое, что мозг отказывается это обрабатывать.

Я повернулся и оторопел.

С неба падал свет. Не солнечный и не лунный, и даже не свет магических кристаллов. Это был столб чистейшего белого пламени, настолько яркий и плотный, что казалось, будто кто-то пробил в небосводе дыру и через неё хлынул расплавленный металл. Луч был шириной в несколько сотен метров, и он падал прямо на Воронеж, на город, в котором жили тысячи, а может, и десятки тысяч людей, на город с его рынками и палатками, с борделями и тавернами, с мародёрами, торговцами и жадными хозяевами гостиниц, со стражниками и нищими, с детьми, которые ещё час назад носились между верёвок с бельём, визжа и забавляясь своими играми.

Луч коснулся земли — и мир взорвался.

Вспышка была настолько ослепительной, что я инстинктивно закрыл глаза ладонью, но даже сквозь плотно зажмуренные веки и пальцы свет проникал внутрь, заполняя всё поле зрения раскалённой белизной. А потом пришёл звук — не взрыв, не грохот, а какой-то утробный, вибрирующий рёв, от которого затряслась земля под ногами. Я почувствовал, как вибрация идёт через песок, через подошвы ботинок, отдаётся в костях, в каждом органе, каждой клетке тела, будто кто-то ударил в колокол размером с планету, а мы стояли внутри этого колокола.

Ударная волна добралась до нас через секунду, может, через две. Горячий, обжигающий ветер налетел стеной, и я даже не успел сгруппироваться, меня просто снесло с ног, как пустую картонную коробку. Покатился по песку, хватая ртом воздух, который опалил лёгкие изнутри, и только инстинктивно прижатая к лицу ладонь спасла глаза от раскалённого песка, летевшего горизонтально с такой скоростью, что запросто содрал бы кожу до мяса.

Кашкая сбило с ног и протащило метров пять, прежде чем он сумел вцепиться в какой-то камень. Гелиос рухнул ничком, прикрывая голову руками. Рагнар, который и так лежал, едва придя в сознание, просто глухо застонал от боли и ткнулся лицом в горячую пыль.

Шквал продолжался секунд десять или пятнадцать, а потом стих так же внезапно, как и начался. Наступила тишина. Не обычная пустынная тишина с далёким воем тварей и шелестом ветра, а абсолютная, мертвящая, ватная тишина, от которой закладывало уши и хотелось кричать, лишь бы услышать хоть какой-нибудь звук.

Я медленно поднялся на ноги. Отплёвывая скрипящий на зубах песок и протирая глаза, повернулся в сторону Воронежа.

Воронежа не было.

На том месте, где минуту назад стоял город с его утонувшими в барханах девятиэтажками, с красной башней магов Огня, с тысячами палаток и шатров, и далее по списку, с моим домом на улице Лизюкова — зиял выжженный котлован. Огромная, идеально круглая воронка диаметром в несколько километров, дно которой слабо светилось оранжевым светом расплавленного песка, превратившегося в стекло от чудовищной температуры.

Края котлована дымились. Воздух над ним колебался от жара, создавая миражи и фантомные отражения, которые плясали в мутном свете, как призраки уничтоженного города. От Воронежа не осталось ничего. Ни бетонных руин, ни памятника великому вождю, ни тел. Только оплавленная стеклянная чаша на месте, где ещё минуту назад жили, торговали, ругались, любили и ненавидели десятки тысяч живых людей.

Мельком вспомнились женщины, которые штопали одежду у входов в палатки, дети, носившиеся между верёвок с бельём, мужчины с их вонючим табаком. Торговец раритетами, заламывающий несусветные цены, мародёры, пытавшиеся ограбить мою квартиру. Роза, Лилия и Жасмин — куртизанки из борделя, где довелось передохнуть несколько коротких часов. Стражники в кожаных доспехах, гопник с подбитым глазом и подправленной мною челюстью…

Все они были там, когда небо раскололось белым огнём.

Я стоял и смотрел на стеклянный котлован, и в голове не было ни одной мысли. Пустота; абсолютная, звенящая пустота, как в те секунды, когда реальность настолько превосходит твоё представление о возможном, что мозг просто отключается, отказываясь принимать информацию. Профессиональная оценка? Не было никакой оценки. Были только оранжевые отблески расплавленного стекла на дне воронки и горький запах чего-то жжёного, что доносил ветер.

Кашкай поднялся, отряхнулся и молча встал рядом со мной. Впервые за всё время нашего знакомства лицо шамана было серьёзным и тихим, без следа привычной блаженной улыбки, без упоминаний духов и их мнений на текущий счёт.

Гелиос наконец тоже поднялся на ноги. Он смотрел на то место, где был город, и его губы двигались, шептали что-то беззвучно, как будто он пытался произнести молитву, но слова рассыпались, не успев сложиться в осмысленную фразу.

— Что… — голос паладина был хриплым и тихим, как шелест песка. — Что… это… было?

С земли раздался голос. Хриплый, сорванный, перемежающийся надрывным кашлем, но спокойный, полный той особой уверенности, что бывает лишь у людей, видевших подобное столько раз, что ужас превратился в привычку.

— Это правление вашего Всемилостивого Императора, святоша, — произнёс Рагнар, по-прежнему лёжа на песке, лишь повернув голову, чтобы можно было дышать и разомкнуть залепленные песком губы. — Обычная практика по устранению неугодных. Стандартная процедура. Я за свою жизнь видел такое не один раз и даже не два.

Гелиос развернулся к Рагнару так резко, что песок взвился из-под его ног, и на лице паладина проступила ярость, отчаянная, ослепляющая ярость человека, который цепляется за рушащуюся картину мира, как утопающий за соломинку.

— Молчи, пират! — голос Гелиоса сорвался на крик. — Ты не смеешь! Не смеешь возводить хулу на императора! Он защитник слабых! Он оплот справедливости! Он…

Рагнар засмеялся. Хрипло, надрывно, то и дело заходясь кашлем, сплёвывая клокочущую в горле кровь… но смеялся он искренне, с той горькой иронией, которая свойственна старикам, наблюдающим за наивностью молодости.

— Защитник слабых, говоришь? — Рагнар чуть повернул голову, глядя на Гелиоса снизу вверх. — Да, он их защищает, святоша. Защищает их от жизни. Избавляет от тяжкого бремени существования, так сказать, одним ударом. Очень милосердно, надо признать, ведь мёртвые не страдают.

— Это ложь! — Гелиос ткнул пальцем в сторону дымящегося котлована. — Это не мог сделать император! Это… должно быть, соседнее государство напало! Или террористы! Культисты! Кто угодно, но не империя!

Рагнар снова засмеялся, и на этот раз в его смехе не было ни капли веселья, только усталость и та особая форма сочувствия, которую испытываешь к человеку, отказывающемуся видеть очевидное, потому что правда убьёт его вернее любого меча.

— Террористы, значит, — хрипло повторил Рагнар, сплёвывая кровавую слюну на песок. — Я тебе расскажу про террористов, мальчик, раз уж ты сам не способен думать. Тринадцать лет назад я своими глазами видел, как точно такой же луч ударил по Самаре. Целый портовый город — двадцать тысяч душ; торговый узел, куда стекались караваны со всей северной Пустоши. Знаешь, почему его стёрли с лица земли? Потому что местный губернатор отказался отдать своих магов Воды в имперскую свиту, только и всего. Просто сказал «нет» императорскому указу. А через неделю от Самары осталась точно такая же стеклянная дыра в песке, и ни одного свидетеля, который мог бы рассказать, что тогда произошло. Кроме тех, кто, как мы сейчас, оказался достаточно далеко, чтобы выжить.

Гелиос открыл рот, чтобы возразить, но Рагнар, с усилием переведя дух, всё же не дал ему себя перебить.

— А девять лет назад, — продолжил старый пират, и в голосе его неожиданно прорезалась тень былой силы, будто в каждом слове эхом отдавался удар далёкого молота по наковальне, — была Казань. Город-крепость, двойные стены, гарнизон в пять тысяч бойцов. Местный комендант посмел доложить в столицу, что имперские чиновники воруют казённое зерно и продают его на чёрном рынке, пока крестьяне умирают с голоду. Доклад перехватили; коменданта объявили изменником. А через три дня луч ударил прямо по центру города, в полдень, когда рынок был полон народу. Я стоял на палубе «Безжалостного» в десяти километрах оттуда. Сначала увидел, как вспыхнуло небо и услышал, как земля загудела. А потом заметил крейсеры, которые появились над руинами и начали методично расстреливать тех, кто чудом сумел уцелеть по краям.

Рагнар тяжело закашлялся, сплюнул вязкий сгусток крови, но вновь продолжил, глядя Гелиосу прямо в глаза.

— Пять лет назад они стёрли с лица земли Оренбург; три года назад — Пензу. В прошлом году — какой-то маленький городок на юге, название которого я даже не запомнил, потому что там жили всего пара сотен человек. Но и их император посчитал достаточно неугодными, чтобы обратить в пепел. Так что не рассказывай мне про террористов, святоша. Я видел эти «теракты» столько раз, что могу распознать почерк императорского оружия с закрытыми глазами. Хоть по цвету луча, хоть по форме воронки, хоть по тому, как и откуда потом появляются корабли зачистки. Это не какой-то там удар неизвестных врагов извне. Это имперская карательная операция, такая же обыденная для них, как утренняя чистка зубов.

Гелиос стоял, совершенно опешив, и я видел, как его руки дрожат. Не от озноба, ведь после полудня на пустыню опускается душный зной, и не от пережитого путешествия внутри песчаной акулы. Его буквально колотило чего-то другого, от внутреннего землетрясения, которое происходило где-то в глубине его души, где фундамент веры прямо сейчас трескался и расходился по швам.

— Нет, — прошептал Гелиос дрогнувшим голосом. Будто ребёнок, который впервые узнал, что Деда Мороза не существует. — Не может быть. Император… Орден Рассветного Клинка… Мы даём клятву защищать невинных… Император даёт клятву защищать народ…

— Духи говорят, — тихо произнёс Кашкай, и голос его был необычно мягким, без привычного шутовства, — что это была попытка убить Александра. Император знал, что носитель Печати Девяти находится в Воронеже, и решил, что проще уничтожить весь город, чем рисковать, преследуя одного человека.

— Десятки тысяч людей, — Гелиос повернулся к Кашкаю. В глазах паладина стояли слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Десятки тысяч человек — ради одного?

— Для императора люди это ресурс, святоша, — Рагнар говорил ровно и устало, как человек, объясняющий простую арифметику неумеющему считать. — Расходный материал. Износился — выбросил, взял новый, и не о чем сожалеть. Город сожгли? Ничего страшного. Лет через десять, а может, и раньше на этом месте построят новый, нагонят туда крестьян из провинций, и жизнь пойдёт своим чередом. А в официальных хрониках напишут, что Воронеж был уничтожен песчаной бурей невиданной силы. Или нападением демонов, или землетрясением. Империя, естественно, не признает, что сделала это сама. Никогда.

— Этого не может быть! — голос Гелиоса стал громче, истеричнее; в нём слышалась теперь не убеждённость, а отчаяние, последняя попытка удержать мир от распада, найти хоть какое-то объяснение, которое не разрушит всё, во что он верил с самого детства.

И тут Кашкай негромко произнёс:

— Посмотри на небо, паладин.

Гелиос поднял голову. Я тоже посмотрел вверх и увидел их. Два силуэта — массивных, угловатых, зависших в воздухе над тем местом, где всего несколько минут назад был город. В вышине грозно парили, постепенно снижаясь, имперские крейсеры. Те самые летающие громадины размером с авианосец, которые держались в воздухе на кристаллах Ветра. Их корпусы тускло поблёскивали в лунном свете, а на бортах я разглядел знакомый символ: золотой феникс на пурпурном фоне. Эти махины принялись медленно кружить над стеклянной воронкой, словно стервятники над падалью, опускаясь всё ниже и ниже.

— Что они… — начал Гелиос, но голос его надломился.

— Ищут выживших, — ответил Рагнар, вновь обессиленно утыкаясь лбом в песок. — Стандартная процедура зачистки. Сейчас увидишь вторую фазу.

— Это совпадение, — прошептал Гелиос, едва шевельнув губами, так тихо, что я едва расслышал. — Они просто… патрулировали неподалёку — и прилетели на взрыв, чтобы помочь…

Рагнар не стал отвечать. Он просто лежал и ждал, потому что знал, что будет дальше, и ему не нужно было доказывать свою правоту словами, реальность и без того собиралась сделать это за него.

Крейсеры развернулись бортами к котловану. Я увидел, как из орудийных портов высунулись стволы, с каждого — не меньше десятка, и услышал далёкий, еле различимый низкий гул, тот самый утробный вибрирующий звук, который предшествовал залпу. А потом крейсеры открыли огонь.

Из всех орудий одновременно.

Десятки огненных шаров, раскалённых снарядов и пульсирующих энергетических разрядов обрушились на края котлована, на ту узкую полосу земли, где теоретически могли уцелеть люди, которых ударная волна отбросила достаточно далеко от эпицентра. Взрывы вспахали песок фонтанами огня и камней. Земля задрожала снова, слабее, чем от луча, но ощутимо, и каждый удар оставлял после себя новую яму, новую воронку, новое доказательство того, что империя не оставляла свидетелей.

Шквал огня продолжался минуту, может, полторы. Крейсеры методично обрабатывали периметр, двигаясь по кругу и поливая смертоносными потоками каждый метр земли, на котором мог бы спрятаться выживший. Профессионально, системно, без суеты и без спешки. Так работает машина, которая делает это не в первый раз и точно знает, что ни один свидетель не должен уйти.

Когда канонада стихла, наступила тишина. Дым поднимался над котлованом сизыми столбами, и крейсеры зависли неподвижно, как два хищника, оценивающих результат охоты.

— Ну вот, — сипло прохрипел Рагнар в тишине. — Как обычно. Добивают выживших. Точно так же было и в Самаре, и в Казани… везде одинаково. Сперва луч, потом корабли зачистки — безотказный алгоритм. Надо отдать ему должное, наш император крайне последователен.

Гелиос не ответил.

Я посмотрел на него и увидел то, что в корпоративном мире называется «когнитивный диссонанс в терминальной стадии». Паладин стоял и смотрел на крейсеры, висящие над уничтоженным городом, и на лице его не было ни ярости, ни праведного гнева, ни даже отрицания. Там была пустота — особая, страшная пустота, одолевающая человека, у которого из-под ног выбили землю, а взамен не дали ничего, ни новой опоры, ни нового смысла, ни даже врага, на которого можно было бы направить злость.

Губы Гелиоса двигались, но звука не было. Он пытался сказать что-то; возможно, очередное «не может быть», или пытался молиться, а может, призывал страшное проклятье, но слова рассыпались, как зыбкий песок под нашими ногами.

— Ну что, святоша, — сказал я, подхватив словечко Рагнара. Это прозвучало жёстче, чем хотелось бы — в конце концов, паладин не был виноват ни в чём, кроме собственной непроходимой глупости. Однако и меня в глубине души царапало смутное невнятное сожаление, потому что где-то там, на дне стеклянной воронки, лежали остатки моего дома, вещей, моей связи с прошлым, и осознание это мешало подбирать деликатные формулировки. — Похоже, порождение ночи здесь не я, а твои дражайшие друзья из империи. Потому что я, при всех моих недостатках и демонах за пазухой, ещё ни разу не стирал с лица земли целый город ради одного человека.

Гелиос медленно опустился на колени. Не от слабости, конечно, а в знак бесконечной скорби по бессмысленно (а кто — и безвинно) погибшим при его полном невмешательстве, когда только и остаётся, что смириться да смотреть, как пепел неторопливо падает с небес.

— Помогите встать, — вновь раздался голос Рагнара, тихий и хриплый.

Мы с Кашкаем подошли к старику и, подхватив его под руки, начали осторожно поднимать. Я подхватил бывшего капитана под правую руку, Кашкай — с другой стороны, стараясь не задевать уродливую культю.

Рагнар встал, опираясь на нас, и я наконец рассмотрел его вблизи, в беспощадном, подёрнутом мутным пеплом солнечном свете. Увиденное заставило меня до скрипа стиснуть зубы.

Он выглядел чудовищно. Не просто плохо, не просто избито, а именно чудовищно, как человек, которого планомерно и профессионально разрушали на протяжении дней, а может и недель, с единственной целью причинить максимум боли, не убивая. Все пальцы на правой руке были сломаны, каждый в нескольких местах, и торчали под такими углами, что на них было больно смотреть. Куда подевалась левая стальная рука теперь не представлялось возможности выяснить, только на оставшейся культе алели ссадины — видимо мучители не знали, как правильно и аккуратно снять протез.

Но хуже всего были ноги. Я и прежде успел заметить, что все до единого ногти были вырваны с мясом, и на их месте остались кровавые раны, покрытые коркой запёкшейся крови, на которую незамедлительно налип мелкий песок. Но сквозь неё по-прежнему сочилась сукровица, и каждый шаг, каждое прикосновение ступни к песку причиняло такую боль, что Рагнар непроизвольно дёргался, хотя изо всех сил старался этого не показывать.

— О, боги, — вырвалось у меня. — Ну не сволочи ли — хуже химерологов⁈ Что они с тобой сделали?

Старый пират посмотрел на меня, не понимая, при чём тут химерологи, но усмехнулся. Именно усмехнулся — разбитыми губами — но привычной кривой ухмылкой, такой же знакомой, как и седая борода, сейчас свалявшаяся от пролитой крови, и шрам на лбу.

— Типичное правосудие всемилостивого императора, — ответил Рагнар, обращаясь скорее к Гелиосу, который по-прежнему стоял на коленях с пустым взглядом. — Стандартная процедура допроса. Сперва ломают пальцы, по одному, с перерывами, чтобы боль успела дойти до мозга, и ты мог насладиться каждым хрустом. Потом берутся за ногти, выдирают клещами, медленно, начиная с мизинцев и продвигаясь к большим, и между каждым ногтем перерыв минут на десять, чтобы ты мог отдохнуть и набраться сил для нового крика. А потом, когда ты уже всё рассказал и даже придумал то, чего не было, просто чтобы они остановились, тебя обвиняют в преступлениях, которых ты никогда не совершал, зачитывают приговор и ведут на виселицу.

Рагнар закашлялся, и из его рта вылетели капли крови, которые упали на песок, мгновенно впитавшись.

— Нам нужно убираться отсюда, — произнёс он, вытирая рот тыльной стороной изуродованной руки и оставляя на щеке красный след. — Как можно скорее. Пока крейсеры не расширили зону поиска и не засекли нас. Они будут прочёсывать окрестности — это часть протокола зачистки, и если нас обнаружат, второго чуда не будет.

— Духи говорят идти в Липецк, — произнёс Кашкай, голос которого постепенно стал обретать прежнюю интонацию блаженного идиота. — Духи настаивают, категорически настаивают. Они даже топнули ногой, хотя у духов нет ног, но они нашли способ это продемонстрировать.

Рагнар кивнул, хотя это стоило ему заметного усилия, потому что шея тоже была покрыта синяками и ссадинами.

— Отличное место, — прохрипел капитан. — Далеко от Воронежа, далеко от основных имперских маршрутов. А ещё там живёт мой старый друг, которому я когда-то спас жизнь, и который задолжал мне столько услуг, что хватит на десять лет вперёд. Может, поможет раздобыть корабль. Без корабля мы как крысы в пустыне, рано или поздно сдохнем.

Я осторожно опустил Рагнара на песок, убедившись, что он может сидеть без поддержки, и подошёл к тому месту, где лежала моя акула. Крохотное создание свернулось на песке колечком и мирно дремало, сладко посапывая и время от времени подёргивая заострённым хвостиком, как котёнок во сне.

Я присел на корточки и осторожно поднял её, положив на ладонь. Чёрные глазки-бусинки тут же открылись и уставились на меня с выражением не то вселенского обожания, не то вселенского голода; и — зная эту тварь — второе было более вероятно.

Я почесал её кончиком пальца, и акула издала свой фирменный звук:

— Кули-кули!

После чего широко разинула рот, демонстрируя ряды крохотных зубов и выжидающе глядя на меня снизу вверх, как домашний кот, который точно знает, что сейчас его покормят, потому что хозяин уже достаточно выдрессирован и не сможет отказать.

Я вздохнул. Полез в карман и извлёк последний кусочек вяленого мяса, который берёг на крайний случай. Судя по всему, крайний случай настал, хотя я представлял его себе несколько иначе, и уж никак не планировал кормёжку ценным продуктом демонической рыбы посреди пустыни на фоне дымящегося котлована, в который минуту назад превратился целый город.

— На, держи, обжора, — пробормотал я, опуская мясо в разинутую пасть.

Акула с энтузиазмом сожрала угощение, причмокнула, облизнулась крохотным розовым язычком и снова выдала:

— Кули-кули!

— Больше нет, — строго сказал я. — И вообще, тебе пора работать, а не попрошайничать.

Я выпрямился, держа акулу на ладони, и подбросил её вверх. Она взлетела, кувыркнувшись в воздухе пару раз, и начала расти. Стремительно, как воздушный шар, в который нагнетают гелий, только вместо резины была чешуя, а вместо гелия какая-то демоническая магия, природу которой я предпочитал не анализировать, потому что некоторые вещи лучше принимать как данность, не задавая лишних вопросов.

Через три секунды перед нами плавно опустилась на песок громадина, вполне способная проглотить четверых взрослых людей и нестись сквозь толщу песка с такой скоростью, что от неё не ушёл бы ни один крейсер. Она разинула пасть, и оттуда пахнуло тёплым, влажным воздухом с лёгким привкусом свежей рыбы, к которому я уже начинал постепенно привыкать, что, безусловно, говорило о моей деградации как цивилизованного человека.

Мы с Кашкаем подняли Рагнара и осторожно понесли его к акульей пасти. Старик стиснул зубы, когда мы перешагнули через нижние ряды зубов и опустили его на мягкое дно акульего нутра. Рагнар откинулся назад, закрыл глаза и тихо застонал, но ничего не сказал, только кивнул, давая понять, что он в порядке. Ну, насколько может быть в порядке человек со сломанными пальцами, вырванными ногтями и отбитым нутром, лежащий в брюхе демонической рыбы.

Кашкай уселся на уже привычное место и скрестил ноги, приняв позу человека, готового к очередному подземному путешествию с тем же энтузиазмом, с каким дети садятся на карусель.

Оставался Гелиос.

Паладин по-прежнему стоял на коленях и смотрел на дымящийся котлован. Свет от расплавленного стекла на дне воронки окрашивал его лицо в оранжевые тона, и по щеке медленно стекала одинокая слеза, которую он не пытался стереть.

— Гелиос, — позвал я. — Нам пора.

Он не ответил и даже не шевельнулся.

— Эй, святоша, — повторил я, и на этот раз в моём голосе не было ни сарказма, ни привычного подкалывания, потому что я видел, как человек разваливается на куски прямо на глазах, и шутить над этим было бы подло даже по моим весьма гибким моральным стандартам. — Мы уходим. Либо ты идёшь с нами, либо остаёшься здесь и ждёшь, пока крейсеры тебя найдут.

Гелиос медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ненависти, не было привычного осуждения, которым он награждал меня при каждом удобном случае, называя «порождением ночи» и «демонологом». Там была только боль — такая глубокая и всеобъемлющая, что мне стало не по себе, потому что эта боль была не физической, не от ран или побоев, а от чего-то гораздо более страшного, от разрушения смысла, от осознания того, что вся твоя жизнь, все твои клятвы, всё, во что ты верил и ради чего был готов умереть, оказалось ложью.

— Идём, — тихо сказал я, шагнул навстречу из акульей пасти и протянул ему руку.

Гелиос смотрел на мою руку несколько секунд. Потом медленно поднялся сам, без посторонней помощи, отряхнул песок с колен и молча пошёл к акуле. Забрался внутрь, сел в самый дальний угол и уставился в стену.

Я залез последним, устроился поудобнее, насколько это было возможно в утробе демонической рыбы, и мысленно скомандовал: «Липецк. Живо».

Акула закрыла пасть, отрезая нас от солнечного света, от запаха гари, от вида стеклянного котлована, в который превратился город, где я нашёл свой дом из прошлой жизни и тут же его потерял. Нырнула в песок и понесла нас прочь от Воронежа, которого больше не было, прочь от крейсеров, прочь от империи, которая только что показала своё истинное лицо.

В компании изувеченного пирата, сумасшедшего шамана и сломленного паладина, мы ехали в Липецк. А за спиной дымился котлован на месте города, уничтоженного ради того, чтобы добраться до одного-единственного человека.

До меня.

И от этой мысли внутри становилось так холодно, что даже тёплое нутро акулы не помогало согреться.