Династия Одуванчика. Книга 2. Стена Бурь

Глава 1 Прогульщики

Небо хмурилось, холодный ветер гнал по воздуху редкие снежные хлопья. Повозки, а также пешеходы в толстых плащах и меховых шапках спешили по широким улицам Пана, Безупречного города, стремясь обрести тепло в стенах домов.

Или в уютной харчевне вроде той, что называлась «Трехногий кувшин».

– Кира, разве теперь не твоя очередь покупать выпивку? Только не прибедняйся! Все знают, что муж тратит на тебя каждый медяк.

– Уж кто бы говорил! Да твой супруг чихнуть не посмеет без твоего разрешения! Только мне кажется, что сегодня очередь Джизаны, сестрица. Я слышала, что богатый купец из Гана пожаловал ей вчера вечером пять серебряных монет!

– За что это, интересно?

– Она проводила купца к дому его любимой наложницы с другой стороны, через лабиринт улочек, и помогла ему улизнуть от слежки лазутчиков, которых отправила за ним ревнивая жена!

– Джизана! Я и понятия не имела, что ты занимаешься столь выгодным ремеслом…

– Слушай больше выдумки Киры! Разве я похожа на обладательницу пяти серебряных монет?

– Ну, вошла ты сюда, положим, очень довольная, с широкой улыбкой на лице. Бьюсь об заклад, тебя щедро вознаградили за помощь в устройстве брака на одну ночь…

– Ой, перестань! Послушать тебя, так я прямо как зазывала из дома индиго.

– Ха-ха! Зачем же ценить себя столь низко? Как по мне, способностей у тебя хватит управлять домом индиго, а то и… алым домом! Я прямо-таки истекаю слюной при виде тех мальчиков. Надеюсь, окажешь маленькую помощь нуждающейся сестрице?

– А почему маленькую? Не будем мелочиться!

– Хватит уже нести чушь! Можете вы обе на минутку вытащить свои мозги из сточной канавы? Погодите-ка… Фифи, мне показалось, что я слышала звон монет в твоем кошельке, когда ты вошла, – никак посчастливилось выиграть прошлой ночью в «Воробьиную черепицу»?

– Не понимаю, о чем ты толкуешь.

– Ага, так я и знала! Да у тебя на лице все написано: просто диву даюсь, как тебе удается обмануть кого-то во время игры. Послушай, если хочешь, чтобы мы с Джизаной не проболтались твоему муженьку насчет пристрастия его женушки к азартным играм…

– Ах вы, фазанихи бесхвостые! Только посмейте ему заикнуться!

– Трудно хранить секреты, когда в горле пересохло. Как насчет глотка «увлажнителя мозгов», как называют этот напиток в народной опере?

– Да вы совсем совесть потеряли… Ладно, с меня угощение.

– Вот славная сестричка.

– Это всего лишь безвредная забава, но я не вынесу, если муженек станет ныть и ворчать всякий раз, как я соберусь выйти поиграть.

– Повелитель Тацзу благоволит тебе, тут ничего не скажешь. Но следует делиться с другими, если не хочешь, чтобы удача от тебя отвернулась.

– Видно, родители перед моим рождением воскурили мало фимиама в храме Тутутики, раз мне достались две такие, с позволения сказать, подружки…

Здесь, в стенах «Трехногого кувшина», затерявшегося в тихом уголке города, подогретое рисовое вино, холодное пиво и кокосовый арак текли такой же щедрой рекой, как и беседа. Потрескивали поленья в горящей у стены жаровне, огонь плясал, поддерживая в харчевне тепло и заливая все мягким светом. Мороз покрыл оконные стекла причудливыми узорами, не позволяющими видеть, что творится снаружи. Посетители сидели по три-четыре человека за низкими столиками в позе геюпа, расслабленные и довольные, угощаясь из маленьких блюд жареным арахисом в соусе таро, подчеркивающим вкус спиртного.

Как правило, выступающий в подобных заведениях сказитель не ждет, когда в постоянном гомоне разговора наступит перерыв. Но постепенно шум спорящих голосов смолк. Хоть и ненадолго, но на какое-то время стерлись границы между конюхами купца с Волчьей Лапы, служанками ученого из Хаана, мелкими государственными чиновниками, улизнувшими пораньше из конторы, рабочими, отдыхающими после того, как честно трудились весь день, лавочниками, которые заглянули сюда развеяться, оставив жен смотреть за товаром, горничными, которых отправили с поручениями, и матронами, пришедшими на встречу с подругами: все они стали слушателями и завороженно внимали рассказчику, расположившемуся в центре таверны.

А тот отхлебнул пенного пива, поставил кружку, хлопнул пару раз в ладоши, высвободив кисти из-под длинных свисающих рукавов, и продолжил:

В углу, лишь едва освещенном мерцанием очага, притулились за столом два мальчика и девочка. Одетые в домотканые халаты и туники, простые, но добротные, они выглядели детьми фермера или, быть может, слугами из обеспеченной купеческой семьи. Старший из мальчиков, лет двенадцати, обладал светлой кожей и пропорциональным телосложением. Глаза у него были добрые, а темные волосы, от природы волнистые, были собраны на затылке в непослушный пучок. Напротив него сидела девочка, годом младше, такая же светлокожая и кудрявая, но только волосы она носила распущенными, позволяя прядям ниспадать каскадом, обрамляя симпатичное круглое личико. Уголки губ были вздернуты в легкой улыбке, пока девчушка острым взором оглядывала помещение: ее острые глаза, имевшие форму грациозного дирана, с живым интересом впитывали все, что происходило вокруг. Рядом с ней сидел мальчик помладше, лет девяти, смуглый и с прямыми черными волосами. Старшие дети расположились по обе стороны от него, зажимая между столом и стеной. Озорной блеск в бегающих глазах мальчугана и его неспособность спокойно сидеть на месте красноречиво объясняли, почему они так поступили. Сходство черт всех троих ребятишек наводило на мысль, что они родные братья и сестра.

– Ну разве это не здорово? – прошептал младший мальчик. – Клянусь, мастер Рути до сих пор думает, будто мы сидим в своих комнатах, отбываем наказание.

– Фиро, – сказал мальчик постарше, слегка нахмурившись. – Ты же понимаешь, что это всего лишь отсрочка. Сегодня каждому из нас предстоит написать три эссе о том, как выглядят наши проступки с точки зрения «Трактата о нравственности» Кона Фиджи, как следует умерять энергию юности образованием и как…

– Тихо, – шикнула на них девочка. – Я слушаю сказителя! Хватит нотаций, Тиму. Ты ведь уже согласился, что нет никакой разницы между тем, чтобы сперва поиграть, а потом поучиться, и чтобы сперва поучиться, а потом поиграть. Это называется «сдвиг времени».

– Сдается мне, что эту твою идею точнее будет назвать «растратой времени», – возразил старший брат. – Вы с Фиро не правы, насмехаясь над великим Коном Фиджи, и мне следовало бы быть с вами строже. Вам нужно было безропотно принять наказание.

– Ха, ты еще не знаешь, что мы с Тэрой… Бу-бу-бу…

Девочка ладонью зажала рот младшему брату.

– Давай не будем отягощать Тиму лишним знанием, ладно?

Фиро кивнул, и Тэра убрала руку.

Младший мальчик вытер губы.

– У тебя ладонь соленая! Тьфу! – Потом он обратился к Тиму: – Раз уж тебе так не терпится засесть за эссе, Тото-тика, я, так и быть, с радостью отдам тебе свою долю, так что можешь написать шесть работ вместо трех. Все равно твои эссе мастеру Рути нравятся больше.

– Вздор! Я согласился улизнуть с тобой и Тэрой лишь по одной-единственной причине: потому что я старший и отвечаю за вас. А вы, между прочим, обещали отбыть наказание позже…

– О, Тиму, я в ужасе! – Фиро скроил серьезную мину, в точности как их строгий наставник, прежде чем устроить ученикам очередную выволочку. – Разве не написано в «Повестях о сыновнем послушании» великого и мудрого Кона Фиджи, что младший брат должен в знак почтения предлагать старшему на выбор лучшие сливы из корзины? И разве там не говорится, что старший брат обязан оберегать младшего от трудов, непосильных оному, ибо долг сильного – защищать слабого? Эти эссе для меня словно твердый орех, для тебя же они подобны спелой сливе. Выступая с подобным предложением, я стараюсь вести себя как добрый моралист. Мне казалось, ты должен был обрадоваться.

– Так это… ты не должен… ну, в общем… – По части искусства спора Тиму не мог тягаться с младшим братом. Раскрасневшись, он строго посмотрел на Фиро. – Ты бы лучше применил свой изворотливый ум, чтобы делать домашние задания.

– Тебе стоило бы радоваться, что Хадо-тика в кои веки выполнил урок по чтению, – заметила Тэра, старавшаяся сохранить серьезное лицо, пока братья спорили. – А теперь помолчите оба, я хочу послушать сказителя.

Говоря нараспев, сказитель постукивал большой кухонной ложкой по скорлупе кокосового ореха, подражая ударам меча о щит; он подскакивал, взмахивая длинными рукавами то в одну, то в другую сторону и изображая в тусклом свете харчевни боевой танец героев легенды. Голос его становился то громче, то тише, в один миг гремел, в другой же становился усталым, и слушатели словно бы перенеслись в другое место и время.

– Нет! – не сдержался Фиро.

Но Тиму и Тэра даже не зашикали на него, ибо были поглощены историей не меньше брата.

Сказитель одобрительно кивнул детям и продолжил:

– Вот это манеры настоящего героя, – прошептал Фиро, и в голосе его звучали восхищение и грусть одновременно. – Эй, Тиму и Тэра, вы ведь воочию видели Гегемона, правда?

– Да… Только это было очень давно, – прошептал в ответ Тиму. – Я ничего толком не помню, лишь то, что он и вправду был высоченным, а взгляд его странных глаз был воистину страшным. Мне тогда еще подумалось, какой же силой надо обладать, чтобы размахивать таким здоровенным мечом, что висел у него за спиной.

– Судя по всему, великий был человек, – сказал Фиро. – Такая честь сквозит в каждом его поступке, такое благородство по отношению к врагам. Как жаль, что они с папой не сумели…

– Чш-ш-ш, – прервала его Тэра. – Не так громко, Хадо-тика! Хочешь, чтобы все вокруг узнали, кто мы такие?

Фиро мог подначивать брата, но старшую сестру слушался, а потому понизил голос:

– Извини. Просто Гегемон выглядит таким храбрецом. И Мокри тоже. Нужно будет рассказать Ада-тике про этого героя с ее родного острова. Почему мастер Рути ничего не говорил нам про Мокри?

– Это все просто легенда, – заявила Тэра. – Сражаться без остановки девять дней и девять ночей – неужели ты можешь поверить, что такое и вправду было? Ну сам подумай: сказителя ведь там не было, откуда ему знать, о чем говорили Гегемон и Мокри? – Затем, заметив разочарование на лице брата, девочка смягчилась. – Если хочешь услышать подлинные истории про героев, я в свое время расскажу тебе, как тетушка Сото не позволила Гегемону причинить вред маме и нам. Мне тогда было всего три года, но я помню все так, словно это случилось вчера.

Глаза у Фиро загорелись, он готов был уже засыпать сестру вопросами, но ему помешали.

– Хватит! Я уже сыт по горло этой дурацкой историей, мошенник бессовестный! – вдруг раздался грубый возглас.

Сказитель умолк на половине фразы, ошеломленный таким вмешательством в свое представление. Посетители харчевни стали искать взглядом говорившего. У жаровни стоял мужчина – высокий, с мощным торсом и мускулатурой грузчика. Без преувеличения, он был самым крупным и сильным из всех посетителей заведения. Неровный шрам, начинавшийся у левой брови и заканчивавшийся на правой щеке, придавал лицу незнакомца свирепое выражение, которое только усиливалось благодаря ожерелью из волчьих зубов, что колыхалось поверх густой поросли волос на груди, выглядывающих из-под расстегнутого воротника, словно тот был оторочен мехом. Да и собственные желтые зубы мужчины, ощеренные в ухмылке, наводили на мысль о хищном оскале волка.

– Как смеешь ты кропать такие историйки про этого мерзавца Мату Цзинду? Он же старался помешать справедливому восхождению на трон императора Рагина, результатом чего стало множество ненужных жертв и страданий. Воспевая презренного тирана Цзинду, ты принижаешь победу нашего мудрого императора и бросаешь тень на величие Трона Одуванчика. Твои слова равносильны государственной измене.

– Да неужели?! Значит, рассказать пару легенд – это измена? – Сказитель разгневался, однако заявление незнакомца выглядело столь абсурдным, что его начал пробирать смех. – А следом ты заявишь, что все актеры народной оперы – мятежники, потому что изображают восхождение и падение древних династий Тиро? Или что мудрый император Рагин должен запретить пьесы театра теней про императора Мапидэрэ? Ну и дубина же ты!

Владельцы «Трехногого кувшина», дородный мужчина низкого роста и его такая же полная жена, вклинились между двумя спорящими в надежде примирить их.

– Господа! Не забывайте, что это скромный приют для развлечений и отдыха! Никакой политики, пожалуйста! Мы все пришли сюда после трудового дня, чтобы пропустить по стаканчику и немного повеселиться.

Хозяин заведения повернулся к незнакомцу со шрамом на лице и низко поклонился ему.

– Господин, вы, как вижу, человек сильных страстей и строгой морали. Позвольте заверить вас: я хорошо знаю присутствующего здесь Тино. Не сомневаюсь, что у него и в мыслях не было оскорбить императора Рагина. Более того, прежде чем стать сказителем, он сражался на его стороне в войне между Хризантемой и Одуванчиком в Хаане, в ту пору, когда император был еще королем Дасу.

Жена трактирщика заискивающе улыбнулась.

– Позвольте презентовать вам за счет заведения флягу сливового вина? Если вы с Тино выпьете вместе, то, я уверена, позабудете об этом маленьком недоразумении.

– С чего это ты решила, что я стану пить с ним? – спросил Тино, презрительно взметнув рукава в сторону Шрамолицего.

Остальные посетители таверны загудели, поддерживая сказителя:

– Сядь, безмозглый осел!

– Коли тебе не нравятся легенды, ступай прочь отсюда! Никто не заставляет тебя сидеть и слушать!

– Да я сам тебя вышвырну, если ты не заткнешься!

Шрамолицый улыбнулся, сунул руку за отворот куртки, под пляшущее ожерелье из волчьих зубов, и извлек оттуда металлическую табличку. Он помахал ею, показывая посетителям, а потом сунул под нос хозяйке заведения.

– Узнаешь это?

Женщина скосила глаза, чтобы рассмотреть получше. Табличка была размером с две ладони, и на ней были выгравированы две большие логограммы. Одна логограмма читалась как «видеть» – стилизованный глаз с исходящим из него лучом. А другая означала «далеко» и состояла из числа «тысяча», дополненного изображением извилистой тропы вокруг него.

– Так вы из… – пролепетала пораженная кабатчица. – Вы от… э-э-э…

Человек со шрамом убрал табличку. Холодная, злая ухмылка на его лице стала шире, когда он обвел глазами помещение, проверяя, осмелится ли кто выдержать этот его взгляд.

– Все правильно, – подтвердил он. – Я служу герцогу Рину Коде, имперскому секретарю предусмотрительности.

Гомон среди посетителей моментально стих, и даже Тино утратил независимый вид. Шрамолицый походил скорее на разбойника с большой дороги, чем на правительственного чиновника, но всем было прекрасно известно, что герцог Кода, глава шпионской сети императора Рагина, привлекает к сотрудничеству представителей самых криминальных слоев общества Дара. Так что он вполне мог воспользоваться услугами этого типа. Хотя никому в таверне не приходилось слышать, чтобы какого-нибудь сказителя привлекли к ответу за приукрашенные легенды о Гегемоне, в обязанности Коды входил поиск предателей и недовольных среди бывшей знати, плетущей заговоры против государя. Никто не хотел рисковать, бросая вызов соглядатаям герцога.

– Постойте… – заикнулся было Фиро, но Тэра схватила брата за руку, стиснула ее под столом и медленно покачала головой.

Видя, как разом присмирели все присутствующие, Шрамолицый удовлетворенно кивнул, потом отодвинул в сторону владельцев заведения и направился к Тино.

– Изворотливые, неблагонадежные шуты вроде тебя – опаснее всех, – сказал он. – То, что ты некогда сражался за императора, еще не дает тебе права говорить что вздумается. По-хорошему, надо бы отвести тебя куда следует для дальнейшего допроса… – Тино в ужасе попятился. – Но я сегодня добрый. Если заплатишь штраф в двадцать пять серебряных монет и извинишься за свое поведение, то, может, я и ограничусь всего лишь предупреждением.

Сказитель заглянул в чашу для подношений на столе и повернулся к Шрамолицему. Потом принялся часто кланяться, словно цыпленок, клюющий зерна с земли.

– Господин «предусмотрительный», пожалуйста, войдите в мое положение! Это ведь сумма двухнедельного заработка даже при самом удачном раскладе. У меня дома престарелая матушка, которая больна и…

– Ну еще бы, – протянул Шрамолицый. – Ей придется ужасно трудно, если тебя арестуют, не так ли? Расследование по заведенному порядку может занять дни, а то и недели. Это ты понимаешь?

На лице Тино поочередно сменилось несколько выражений: гнева, унижения и, наконец, полного признания своего поражения, когда он сунул руку за отворот куртки, доставая кошель. Прочие посетители старательно отводили глаза, не осмеливаясь даже пискнуть.

– А вы, остальные, не думайте, что отделаетесь просто так, – продолжил Шрамолицый. – Я слышал, как многие из вас хлопали, когда этот нечестивец высказывал затаенную критику императора в своей полной лжи легенде. Каждый из вас заплатит штраф в одну серебряную монету как сообщник преступника.

Мужчины и женщины в таверне разом погрустнели, но некоторые уже со вздохом полезли за деньгами.

– А ну прекратите!

Шрамолицый завертел головой, ища, от кого исходит этот голос: звучный, резкий и нисколько не искаженный страхом. В темном углу харчевни поднялась какая-то фигура. Человек направился к освещенному очагом месту, неровный ритм прихрамывающей походки дополнялся бодрым стаккато прогулочной трости.

Хотя фигура была облачена в длинную свободную мантию ученого, отороченную голубым шелком, принадлежала она женщине, совсем молодой, лет восемнадцати от роду, обладавшей светлой кожей и серыми глазами, суровый блеск которых плохо сочетался с юным возрастом. Расходящиеся по сторонам рубчики бледно-розового шрама, похожего на рисунок распустившегося цветка, покрывали левую щеку незнакомки, тогда как стебель этого цветка, напоминающий рыбий костяк, спускался на шею, странным образом придавая живость невыразительному в иных отношениях лицу. Светло-каштановые волосы были собраны на затылке в тугой тройной пучок-свиток. На синем кушаке трепетали подвешенные кисти и повязанные узелками шнурки: это была мода далеких северо-западных островов древней Ксаны. Опершись на деревянную палку для ходьбы, доходившую ей до переносицы, девушка положила правую руку на висящий на поясе меч, рукоять и ножны которого выглядели старыми и потертыми.

– Это еще что такое? – спросил Шрамолицый.

Однако прежняя надменность исчезла из его тона. Собранные в пучок-свиток волосы молодой женщины, а также то, что она открыто расхаживала по Пану с мечом, указывали на ее принадлежность к ученым, достигшим ранга кашима – на классическом ано это слово означало «практикующий». Она прошла вторую ступень императорских экзаменов.

Император Рагин восстановил и расширил издавна использовавшуюся в королевствах Тиро и в империи Ксана систему экзаменов, необходимых для поступления на государственную службу, превратив ее в единственный способ подняться по карьерной лестнице для людей, наделенных соответствующими амбициями. Тем самым перекрывались все иные традиционные пути к выгодным административным должностям, такие, например, как их покупка или наследование, покровительство или протекция со стороны почитаемой знати. Отбор на экзаменах был жесткий, а император, поднявшийся к власти не без помощи женщин, занимавших важные посты, теперь открыл доступ к ним представительницам слабого пола наравне с мужчинами. Хотя число женщин среди токо давиджи (этот ранг присваивался тем, кто выдержал Городскую экзаменацию, то есть прошел первую ступень) было невелико, а среди кашима они встречались еще реже, им полагались точно такие же привилегии, какие давал подобный статус их коллегам-мужчинам. Например, все токо давиджи освобождались от принудительных работ, а кашима, будучи обвиненными в преступлении, имели право предстать сразу перед императорским судом, в обход предварительного допроса констеблями.

– Перестань досаждать этим людям, – спокойно произнесла девушка. – И имей в виду: уж от меня ты точно не дождешься ни единого медяка.

Шрамолицый, никак не ожидавший застать персону подобного ранга в заведении пошиба «Трехногого кувшина», поспешил заверить ее:

– Госпожа, вам, конечно, не придется платить никакой штраф. Я уверен, что вы не принадлежите к неблагонадежным негодяям, вроде прочих собравшихся тут простолюдинов.

Молодая женщина покачала головой:

– Я вообще не верю, что ты работаешь на герцога Коду.

Шрамолицый сдвинул брови:

– Вы сомневаетесь, даже увидев знак «предусмотрительных»?

Она улыбнулась:

– Ты так быстро убрал его, что я не успела толком разглядеть. Позволишь мне рассмотреть его получше?

Шрамолицый неуверенно хмыкнул:

– Ученый вашего уровня наверняка способен распознать логограммы с первого взгляда.

– Нет никакой сложности в том, чтобы изобразить соответствующие символы на восковой табличке, а потом покрыть ее серебрянкой. А вот достоверно подделать приказ секретаря предусмотрительности Коды гораздо сложнее.

– Что?! Да о чем таком вы говорите? Сейчас настало время Великой экзаменации, когда сливки ученого сообщества Дара собираются в столице. Смутьяны охотно ухватятся за любую возможность причинить вред талантливым мужам… и женщинам тоже, съехавшимся, дабы послужить императору. Вполне естественно, что повелитель отдал герцогу Коде приказ усилить бдительность.

Девушка покачала головой и невозмутимо продолжила:

– Император Рагин – благоразумный правитель, отнюдь не склонный повсюду видеть врагов и заговорщиков. Он даже воздал должное Дзато Рути, который некогда сражался в другом лагере, из уважения к его учености назначив Рути наставником своих детей. Если на основании некоей поэтической вольности обвинить сказителя в государственной измене, то это лишь ожесточит сердца мужчин и женщин, которых император всячески старается расположить к себе. Герцог Кода, как никто знающий государя, никогда бы не отдал приказа, разрешающего делать то, что ты пытаешься сейчас устроить.

Шрамолицый аж побагровел от злости, и толстый рубец запульсировал, словно по щеке у него ползла змея. Но он прирос к месту и не приближался к женщине.

Та рассмеялась и сказала:

– Если уж на то пошло, думаю, это мне следует послать за констеблями. Выдавать себя за имперского чиновника – это преступление.

– Ой, а вот это она зря, – прошептала сидящая в углу Тэра.

– Что такое? – тихо спросили в один голос Тиму и Фиро.

– Никогда не стоит загонять в угол бешеную собаку, – простонала девочка. – Ой, что сейчас будет!

Шрамолицый прищурился: страх перед кашима обернулся в нем отчаянной решимостью. Он взревел и бросился на нее. Застигнутая врасплох девушка неуклюже метнулась в сторону, волоча больную левую ногу, и сумела в последний миг увернуться. Ее обидчик врезался в стол, вынудив сидящих за ним посетителей с руганью и криками отпрыгнуть в сторону. Вскоре он снова взобрался на помост, и вид у него был еще более взбешенный. Разразившись громкой руганью, Шрамолицый опять двинулся на противницу.

– Надеюсь, дерется она не хуже, чем говорит. – Фиро хлопнул в ладоши и засмеялся. – Это самая веселая из всех наших вылазок!

– Держитесь позади меня! – скомандовал Тиму, раскинув руки и встав так, чтобы заслонить сестру и брата от толчеи, возникшей в центре харчевни.

Правой рукой молодая женщина обнажила меч. Опираясь на палку, она, неловко держа клинок, наставила дрожащее лезвие на противника. Но Шрамолицый словно бы рассудка лишился. Он бесстрашно ринулся вперед, схватившись за лезвие меча голыми руками.

Посетители в ужасе отвели глаза, а те, кто продолжал смотреть на происходящее, испуганно сжались, ожидая, что сейчас хлынет кровь. Однако его пальцы сомкнулись на клинке, и…

Щелк! Меч с сухим треском сломался пополам, а девушка беспомощно повалилась на пол. Она продолжала сжимать в ладони обломок меча, и при этом не видно было ни единой капли крови.

Шрамолицый захохотал и зашвырнул вторую половину меча в жаровню, где деревянный клинок, покрашенный, чтобы сойти за настоящий, тут же занялся пламенем.

– Ну и кто тут настоящий мошенник? – Верзила осклабился. – Вор вора видит издалека, правда? Ха, теперь тебе придется заплатить.

Он двинулся к ошеломленной девушке, словно волк, собирающийся прикончить жертву. Подол мантии у упавшей задрался, и его глазам предстала ее левая нога, заключенная в своего рода приспособление, какое носят солдаты, лишившиеся конечности во время войны.

– Так ты еще и бесполезная калека. – Шрамолицый плюнул на нее и занес обутую в тяжелый кожаный сапог правую ногу, целясь в голову.

– Не смей ее трогать! – вскричал Фиро. – Не то я заставлю тебя пожалеть об этом!

Мужчина остановился и обернулся посмотреть на трех детей в углу.

Тиму и Тэра испуганно воззрились на Фиро.

– Учитель Рути всегда говорит, что настоящий моралист обязан помогать тем, кто в беде, – оправдываясь, заявил младший брат.

– Так ты выбрал именно этот миг, чтобы начать прислушиваться к наставлениям учителя? – простонала Тэра. – Ты что, думаешь, будто мы во дворце, в окружении стражников, способных остановить негодяя?

– Простите, но она ведь вступилась за честь папы! – яростно прошептал Фиро, отказываясь отступать.

– Бегите, оба! – крикнул Тиму. – Я задержу его. – Он взмахнул нескладными руками, не зная толком, как сумеет осуществить обещанное.

Разглядев толком трех «героев», Шрамолицый расхохотался.

– А вами, щенки, я займусь после того, как разберусь с ней!

Он отвернулся и наклонился, чтобы сорвать дорожный кошель, висящий у кашима на поясе.

Тэра обшарила глазами зал: одни посетители испуганно жались к стенам, стараясь держаться подальше от драки; другие потихоньку пробирались к двери, норовя улизнуть. Никто даже не пытался остановить грабеж, грозящий перерасти в нечто более серьезное. Девочка схватила братишку за ухо, прежде чем он успел убежать, развернула лицом к себе и прижалась лбом к его лбу.

– Ой! Ты чего делаешь? – прошипел Фиро.

– Тиму храбрый, но недостаточно хорош в поединке, – сказала Тэра.

Младший брат кивнул.

– Если только они не станут соревноваться в умении, кто лучше напишет редкую логограмму.

– Верно. Поэтому мы с тобой должны ему помочь.

И она торопливо изложила свой план. Фиро широко заулыбался.

– Ты самая лучшая старшая сестра.

Тиму, все еще робко переминавшийся с ноги на ногу, тщетно пытался вытолкнуть обоих:

– Уходите!

Стоя за очагом, Шрамолицый рассматривал содержимое кошеля, который сорвал с девушки, а та неподвижно лежала у его ног. Возможно, еще не пришла в себя после неудачного падения.

Фиро юркнул в толпу посетителей и скрылся из виду. Тэра, вместо того чтобы убежать, запрыгнула на стол.

– Эй, тетушка Фифи! Тетушка Кира! Тетушка Джизана! – вскричала она и указала на трех женщин, пятящихся к двери.

Они остановились и переглянулись, удивленные тем, что какая-то неизвестная девочка обращается к ним по именам.

– Вы ее знаете? – прошептала Фифи.

Джизана и Кира замотали головами.

– Она сидела за соседним столом, – промолвила Кира. – Наверное, подслушала наш разговор.

– Не вы ли всегда учили, что, если хочешь быть счастлива в семейной жизни, нельзя позволять мужчинам помыкать собой? – продолжила Тэра. – Раз мужики удирают, трусливо поджав хвосты, то, может, вы поможете мне поучить этого осла уму-разуму?

Шрамолицый изумленно перевел взгляд с Тэры на трех женщин, не зная, что предпринять. Но девочка не дала ему времени решать.

– Эй, кузен Ро! Да тут почти весь наш клан в сборе! С чего это вы вдруг так испугались этого недотепу? Труса празднуете, да?

– Только не я! – ответил голос из толпы. Звучал он молодо и звонко, почти по-девичьи.

Затем из тени у двери вылетела чашка и врезалась в Шрамолицего, облив его душистым горячим чаем.

– Ха! Да если каждый из нас плюнет в негодяя, то он захлебнется! Тетушка Фифи, тетушка Кира, тетушка Джизана, вперед!

Толпа людей, только что пытавшихся улизнуть из харчевни, остановилась. Три женщины, которых Тэра назвала по имени, злобно пялились на Шрамолицего, вид у которого сделался вдруг словно бы у цыпленка, застигнутого грозой. Подруги переглянулись и усмехнулись.

Мгновение спустя три кружки с пивом просвистели в воздухе и разбились о Шрамолицего. Тот яростно взревел.

– А это тебе от меня! – Тэра схватила со стола кувшин с рисовым вином и метнула его Шрамолицему в голову. Сосуд пролетел рядом с целью и разбился о жаровню, разлившееся вино зашипело в огне.

Толпа, как известно, отличается непредсказуемостью. Подчас одиночного примера достаточно, чтобы робкое стадо обратилось в хищную стаю.

Едва лишь первые удары женщин увенчались успехом, мужчины переглянулись и вдруг обнаружили утраченное мужество. Даже сказитель Тино, такой раболепный еще мгновение назад, запулил в грабителя наполовину опорожненной кружкой пива. Чашки, кубки и кувшины со всех сторон летели в Шрамолицего, который закрывал голову руками и пятился, завывая от боли. Трактирщик с женой суетились, умоляя народ не уничтожать их имущество, но было уже поздно.

– Мы всё вам возместим! – крикнул Тиму среди гомона, но неясно было, расслышали его хозяева харчевни или нет.

Немалое число снарядов обрушивалось на Шрамолицего, и тот весь покрылся синяками. Из пореза на лице текла кровь, он был мокрый от чая, вина и пива. Сообразив, что с возбужденной толпой ему уже никак не справиться, он злобно плюнул в Тэру. Но ему пора было убираться, пока люди, окончательно осмелев, не набросились на него.

В желании напакостить негодяй напоследок швырнул кошель в жаровню, а потом ринулся вперед и проложил себе дорогу через толпу. Посетители, каждого из которых страшили его габариты и силища, невольно раздались в стороны. Шрамолицый вылетел за дверь, как волк, изгнанный из овчарни сворой лающих псов, оставив за собой только завихрения из порхающих в воздухе снежинок на пороге. Вскоре снежинки тоже исчезли, как будто недавнего гостя тут никогда и не было.

Мужчины и женщины сновали по таверне, похлопывая друг друга по спине и поздравляя с проявленной храбростью, а тем временем хозяин и хозяйка вооружились метлой, совком, ведром и тряпкой, убирая черепки керамики и осколки фарфора.

Фиро протиснулся сквозь толпу и встал рядом с Тэрой.

– Залепил ему по шее первой же чашкой, – похвастался он.

– Отличная работа, кузен Ро, – с улыбкой отозвалась Тэра.

Тино и владельцы харчевни подошли поблагодарить троих ребятишек за вмешательство. Трактирщик с женой заодно хотели удостовериться, что им в самом деле возместят убытки. Оставив Тиму обмениваться цветистыми заверениями во взаимном уважении и расположении, а также выдавать расписки, Тэра и Фиро пошли посмотреть, все ли в порядке с молодой кашима.

Та была оглушена после столкновения с грузным грабителем, но серьезно не пострадала. Дети помогли ей сесть и дали выпить немного теплого рисового вина.

– Как вас зовут?

– Дзоми Кидосу, – произнесла девушка слабым голосом. – Я с Дасу.

– А вы в самом деле кашима? – поинтересовался Фиро, указывая на лежащий рядом с ней сломанный деревянный меч.

– Хадо-тика! – Тэра возмутилась бестактностью младшего брата. – Ну разве можно задавать такие вопросы!

– А что такого? Раз меч не настоящий, то, может, и звание тоже.

Однако молодая женщина ничего не ответила. Она смотрела на огонь в жаровне, где догорала вторая половинка меча.

– Мой пропуск… Мой пропуск…

– Какой еще пропуск? – спросил Фиро.

Но Дзоми продолжала бормотать, словно бы и не слышала его. Тэра посмотрела на поношенную обувь молодой женщины и на ее заплатанную мантию; взгляд девочки на миг задержался на хитроумном приспособлении на левой ноге, подобного которому ей не доводилось видеть даже у императорских врачей, лечивших самых доверенных из стражников отца. А еще она отметила мозоли на указательном и среднем пальцах и на задней стороне безымянного, а также кусочки воска и следы чернил под ногтями.

«Эта женщина проделала долгий путь из дома, да к тому же упражнялась в письме, причем упражнялась очень много».

– Разумеется, перед нами настоящая кашима, – сказала Тэра. – Она приехала сюда на Великую экзаменацию, а тот болван сжег ее пропуск в экзаменационный зал!

Глава 2 Низвергнутые короли

Вьюга усилилась, пешеходов и всадников на улице стало мало – все поспешили укрыться дома или найти приют в придорожных харчевнях и гостиницах. Стайка воробьев, забившихся под карниз, возбужденно зачирикала, когда птицам послышался в завываниях ветра чей-то голос.

– Что за проказу ты затеял, Тацзу? Решил нарушить гармонию Безупречного города?

Раздался бурный взрыв хохота, сопровождаемый перекрывшим вой вьюги скрежетом, словно бы клацнула зубами голодная акула. Но звук этот померк так быстро, что даже воробьи недоумевали, на самом ли деле слышали его.

– Киджи, брат мой, ты такой бесчеловечный вопреки всем прожитым годам. Как и ты, я прибыл понаблюдать за объявленным Куни состязанием умов, соревнованием острых слов и безупречных логограмм. Сочувствую тебе в части испытаний, выпавших на долю твоей юной ученой госпожи, но уверяю, что не имею никакого отношения к человеку, испортившему ей нынешний день. Это не означает, однако, что я не буду иметь с ним ничего общего впредь, после того как он привлек мой интерес. Тем не менее ты впал в такую ярость, что невольно возникает вопрос: что это за девушка и какой бог ей покровительствует?

– Я тебе не верю. Ты всегда вносишь хаос в порядок, раздор в мир.

– Я обижен! Хотя вынужден признать, что меня и впрямь всегда немного злит, когда смертные выхолащивают хаотичную правду истории, сводя ее к легендам – слишком гладким, складным и «гармоничным». Иной раз это меня даже бесит.

– В таком случае ты обречен пребывать в бешенстве всю жизнь. История – это долгая тень, которую прошлое отбрасывает на грядущее. А тени, по природе своей, обделены деталями.

– Ты рассуждаешь как философ из числа смертных.

– Мир не так-то легко заслужить. Не буди призраков, питающихся плотью живых.

– Но мы же не хотим, чтобы Фитовэо заскучал, правда? Что ты за брат такой, если не заботишься о том, чтобы он пребывал в надлежащем расположении духа?

Раздался звон металла, перекрывающий шум бури, как если бы подковы загремели о железный мост, перекинутый через ров, который кольцом опоясывает дворец. Воробьи попрятались и притихли.

– Моя стезя – война, но это еще вовсе не означает, что я упиваюсь смертью. Это скорее уж забава Каны.

Красная вспышка мелькнула за облаками, словно бы сквозь пелену тумана прорезался вулкан.

– Тацзу и Фитовэо, не порочьте мое имя. Да, я правлю тенями на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает, но не воображайте, будто я желаю увеличить их количество без важной на то причины.

Поднялся беспорядочный снежный вихрь, похожий на смерч, проносящийся над белым морем.

– Ай-ай-ай! Да что же такое случилось, что это отбило у вас тягу заниматься самыми интересными делами? Вы все сделались страшными занудами. Ну да ладно. В основании Дома Одуванчика лежит позорное пятно, ибо империя родилась благодаря тому, что Куни предал Гегемона. Этот изначальный грех не смыть, и он будет преследовать Куни, как бы тот ни утешал себя мыслью о том, что руководствовался благими стремлениями.

Молчание других богов ясно свидетельствовало о том, что они признают справедливость слов Тацзу.

– Смертные никогда не бывают довольны и станут поднимать смуту вопреки всем вашим желаниям. Запах крови и гнили приманивает акул, и я просто занимаюсь тем, что для меня естественно. Не сомневаюсь, что, когда грянет буря, вы все поведете себя точно так же.

Сумбурный вихрь слился с завывающей вьюгой, и вскоре снег засыпал следы, оставленные последними из прохожих.

Дору Солофи пробирался по снегу, стараясь шагать как можно быстрее. Наконец он решил, что ушел достаточно далеко от «Трехногого кувшина», и, свернув в переулок, привалился к стене, дабы отдохнуть. Он дышал с трудом, а сердце его бешено колотилось.

Будь проклята эта кашима, и будь прокляты эти детишки! До этого его нехитрый трюк отлично срабатывал несколько раз и принес кругленькую сумму. Впрочем, Дору вскоре спустил все в игорных притонах и в домах индиго. Если кашима в самом деле донесет на него констеблям, ему придется на какое-то время залечь на дно, пока заваруха не утихнет. При любом раскладе, наверное, было слишком рискованно оставаться в столице, ибо меры безопасности там строже, чем где-либо, но Дору не хотелось покидать ее кипучие улицы и рынки, где от близости к власти, казалось, сам воздух потрескивал.

Он был словно волк, которого выгнали из логова, и теперь тосковал по дому, который отныне ему не принадлежит.

Хлоп! Сзади в шею ему врезался снежок, и ощущение холода резануло острее, чем боль. Дору повернулся, закрутившись волчком, и увидел какого-то мальчишку, стоявшего в нескольких шагах дальше по переулку. Малец ухмыльнулся во весь рот, показав полный комплект желтых зубов, казавшихся неестественно острыми. Это впечатление еще усиливалось благодаря ожерелью из акульих клыков, висевшему у него на шее.

«Кто он такой? – подивился Дору Солофи. – Дикарь с Тан-Адю, где жители подпиливают зубы клинышком, повинуясь своему варварскому обычаю?»

Хлоп! Малец метнул еще один снежок, на этот раз попав Дору прямо в лицо.

Солофи смахнул с глаз снег, чтобы лучше видеть. Вода от тающего льда и снега стекала за воротник рубахи, отчего на груди и на спине было мокро. Он чувствовал, как мурашки бегут по коже, особенно в местах, обожженных горячим чаем. Лед добавлялся к спиртному и чаю, уже прежде намочившим одежду Дору, и зубы у него стучали на пронизывающем ветру.

Он взревел и прыгнул на мальца в намерении преподать тому урок. Было невыносимо думать, что даже какой-то жалкий сопляк позволяет себе издеваться над Дору Солофи, некогда самым сильным человеком в этом городе.

Парнишка ловко уклонился – так проворная акула ускользает от громоздкой рыбачьей лодки. Хохотнув, сорванец побежал прочь, и Солофи бросился в погоню.

Мальчик и мужчина мчались по улицам Пана, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Легкие у Солофи горели от обжигающего ледяного воздуха, ноги наливались свинцом, он спотыкался и поскальзывался на снегу. А вот шустрый ребенок скакал так же уверенно, как козел по утесам горы Рапа, и словно бы дразнил его, всегда оставаясь буквально на шаг впереди: вот еще чуть-чуть – и схватишь. Несколько раз Дору хотел уже бросить погоню, но всякий раз, стоило ему остановиться, мальчишка поворачивался и запускал в него снежком. Солофи только диву давался, откуда у тщедушного мальца такая сила и выносливость, казавшиеся неестественными, но злость затуманила разум, и он мог думать только о том, с каким удовольствием размозжит этому гаденышу череп о какую-нибудь стену.

Мальчик свернул в очередной пустынный переулок и скрылся за углом. Солофи ринулся за ним и остановился как вкопанный, едва оказался в переулке.

Перед ним, на сколько хватало глаз, раскинулся миниатюрный город, построенный из мрамора с серыми прожилками, грубо отесанного гранита и потемневшего дерева; он весь состоял из пирамид, цилиндров и простых прямоугольных блоков размером в человеческий рост, разделенных между собой решеткой засыпанных снегом проходов. Увенчанные статуями воронов надгробия и памятные таблички были испещрены рядами логограмм, пытавшихся подвести итог человеческой жизни в нескольких стихотворных строчках.

Юный сорванец привел его на крупнейшее кладбище города, где покоились многие из тех, кто умер в Пане во время восстания против империи Ксана и позднее, когда разразилась война между Хризантемой и Одуванчиком. Мальчишки нигде видно не было.

Солофи сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он не был суеверным и никогда не боялся привидений. А потому решительно вступил в город мертвых.

Сначала осторожно, а потом лихорадочно он рыскал среди надгробий, выискивая хоть какой-то намек на следы своего обидчика. Но юнец словно бы испарился, растворился в воздухе, как мираж или сон.

У Солофи волосы зашевелились на затылке. Неужто он гнался за призраком? Не одного человека довелось ему убить за годы войны…

– Раз, два, три, четыре! Быстрее! Быстрее! Вы чувствуете это? Чувствуете силы, что струятся сквозь вас? Три, два, три, четыре!

Солофи завертел головой и понял, что крики исходили от человека, который стоял на ступенях исполинского мраморного мавзолея, посвященного духам Восьми сотен – первых воинов, присоединившихся к Мате Цзинду, будущему Гегемону, когда тот поднял знамя восстания против императора Мапидэрэ на островах Туноа.

– Четыре, два, три, четыре! Суадэго, тебе следует поработать над постановкой ног. Посмотри на своего мужа: с какой сосредоточенностью он танцует! Шесть, два, три, четыре!

Мужчина на ступенях был жилистым и смуглым, а его манера двигаться – одновременно решительная и вороватая, как у мыши, которая залезла на обеденный стол после того, как погасили свет, – показалась Солофи знакомой. Он стал подбираться ближе, чтобы получше рассмотреть этого человека, стараясь укрываться за высокими надгробиями.

– Семь, два, три, четыре! Пода, тебе следует вращаться быстрее, ты выбиваешься из общего ритма. Если не исправишься, я тебя отчислю. Раз, два, три, четыре!

Оказавшись ближе, Солофи увидел около сорока мужчин и женщин, выстроившихся в четыре ряда на площадке перед ступенями мавзолея. Насколько он мог судить, они исполняли некий танец, да вот только танец этот не походил ни на один из виденных им ранее. Все дружно кружились в пьяной версии этакой пляски меченосцев Кокру; люди протягивали руки к небу, а затем сгибались, чтобы коснуться пальцев ног в нелепом подобии движений закутанных в покрывала танцовщиц Фасы, и подпрыгивали на месте, хлопая над головой в ладоши, словно солдаты-новобранцы, которых муштруют на плацу. Музыки не было. Единственным аккомпанементом служила смесь из завываний ветра, восклицаний отсчитывающего ритм мужчины на ступенях мавзолея, да топот собственных ног танцующих. Хотя снег вовсю продолжал валить, плясуны обливались потом, а дыхание, вырывающееся изо рта белыми облачками пара, оседало сосульками на их волосах и бородах.

Расположившийся на возвышении человек-мышь продолжал прохаживаться по ступеням, отдавая ученикам указания. Солофи никак не мог уразуметь, к чему стремится этот странный наставник.

– Отлично, на сегодня закончили, – объявил мужчина.

Когда танцоры выстроились перед ступенями, он спустился и, проходя мимо шеренг, стал обращаться к каждому по очереди:

– Очень хорошо, Суадэго. Духи довольны твоими успехами. Завтра будешь танцевать во втором ряду. Ну что, ощущаешь общий прилив энергии? Ага, а вот и новообращенные… Дайте-ка я посчитаю, сколько благословенных знаков веры продала ты и твои рекруты… Всего двое новеньких за минувшую неделю? Я разочарован! Вы с мужем обязаны поговорить с каждым из родственников: с двоюродными и троюродными братьями и сестрами, с дядюшками и тетушками, с племянниками и племянницами, а также с их супругами и детьми, с супругами детей и так далее – словом, со всеми! Помните: ваша вера измеряется размером вашего вклада, и чем больше людей вы завербуете, чтобы распространять эту веру, тем довольнее будут духи! У вас ведь есть мощное средство – переговорная пилюля. Положите ее под язык, прежде чем начать беседу, и вообразите успех, поняли? Вы обязаны верить, иначе это не сработает!

Он общался в том же духе с каждым из танцоров: одних понижал, других возвышал, но все неизменно вращалось вокруг числа новых рекрутов, которых необходимо было завербовать.

К тому времени, когда наставник закончил с последним учеником, который получил выволочку, потому как не привлек новых членов и был отлучен от следующей танцевальной сходки, Солофи наконец-то сообразил, почему этот человек показался ему таким знакомым.

Он вышел из-за надгробия, за которым прятался, и поприветствовал его:

– Нода Ми! Давненько я тебя не видел, лет десять уже, наверное, прошло!

Когда восстание против империи Ксана увенчалось успехом, Гегемон вознаградил тех, кто, по его мнению, внес наибольший вклад в победу, создав множество новых государств Тиро и посадив там этих людей королями. Нода Ми, начинавший как поставщик зерна в армию Маты и поднявшийся затем до должности квартирмейстера его войска, закончил королем Центральной Гэфики. Дору Солофи, служивший простым пехотинцем, был повышен за храбрость и в итоге стал королем Южной Гэфики, где и располагался Пан. Во многом это произошло благодаря тому, что он первым разоблачил амбиции Куни Гару.

Во время войны между Хризантемой и Одуванчиком Нода и Дору были сметены с тронов мощью армии Гин Мадзоти и лишились милости Гегемона. В последующие годы они сделались беглецами: скитались по островам, промышляя воровством и разбоем, торговали протухшим мясом и порченой рыбой, не брезговали похищением людей и мошенничеством, при этом ловко скрываясь от констеблей императора Рагина.

– Вот так зрелище, – сказал Солофи. – Два бывших короля Тиро на кладбище!

Он горько хохотнул, пнув ногой снег, скопившийся на ступенях мавзолея. Потом предложил Ноде трубку с травкой счастья.

Нода отмахнулся, давая понять, что накурился уже достаточно. Вместо затяжки он сделал глоток из фляги, в надежде, что обжигающее глотку пойло спасет его от пронизывающего холода.

– Ты явно нашел верное применение своим впечатляющим мускулам, – заметил Нода, услышав его историю. – Этот трюк со сказителями в чайных домах определенно хорош. Спасибо за наводку, я как-нибудь и сам попробую.

– У тебя не сработает. Ты не сможешь в достаточной мере запугать народ, – заявил Солофи, окинув презрительным взглядом щуплую фигуру Ми. – Зато твоя затея с пирамидой тоже недурна. Как тебе удалось убедить такую кучу идиотов скакать перед тобой и еще платить за это деньги?

– Легко! За время мира многие в Пане разбогатели и заскучали, им хочется чем-то разнообразить свою жизнь. Я пустил слух, что способен направить энергию умерших таким образом, чтобы она приносила удачу живым, и многим захотелось проверить, правдивы ли мои обещания. Суть вот в чем: как только люди собираются в толпу, они теряют здравый рассудок. Я без труда заставляю всех плясать, как идиотов, и никто не осмелится мне противоречить, потому что, когда человек ведет себя не так, как остальные, он выставляет себя дураком. Если в ответ на мой вопрос одна из женщин признает, что действительно ощущает струящуюся через нее энергию, то другие станут наперебой твердить, будто испытывают то же самое, ведь иначе придется признать, что им-то духи не благоволят. На самом деле они изо всех сил стараются уверить меня, насколько лучше себя чувствуют, занимаясь танцами, чтобы казаться более одухотворенными в глазах товарок.

– Поверить не могу…

– Ха, даже не сомневайся. Нельзя недооценивать стремление казаться лучше других: это мощный стимул для поведения людей, и я им успешно пользуюсь. Устраиваю маленькие соревнования: повышаю одних танцоров, переводя их из задних рядов в передние, если они выглядят более воодушевленными, и понижаю других, которые проявляют недостаточно энтузиазма. Награждаю призами в зависимости от того, насколько рьяно они кружатся и скачут. А некоторым говорю, что они, дескать, готовы и сами стать духовными наставниками, и отправляю их вербовать адептов для участия в собственном магическом танце. Ну и, естественно, получаю процент с платы. Нет более действенного способа заставить дурака поверить в мошенническую схему, чем сделать мошенником его самого. Бьюсь об заклад, если однажды я встану перед ними голышом и скажу, что только посвященные способны увидеть мои духовные одежды, они наперебой кинутся описывать все великолепие моего наряда.

При этих словах глаза у Солофи на миг затуманились.

– А ведь когда-то мы с тобой щеголяли в одеждах из дорогого муара, расшитого золотом.

– Да, щеголяли, – отозвался Нода с такой же грустью в голосе. Но потом, глядя на приятеля, вдруг просиял. – А быть может, и снова будем: не все еще потеряно.

– Ты о чем это? – изумился Солофи, позабыв на время про зажатую в руке трубку с травкой счастья.

– Когда-то мы были королями, а теперь перебиваемся жалкими крохами, обращаясь к костям мертвых и к тщеславию живых, прямо как крысы. Ну разве это жизнь? Разве ты не хочешь снова стать королем?

Солофи рассмеялся.

– Эпоха королей Тиро миновала, – сказал он. – В наши дни люди, обладающие амбициями, ползают в ногах у Куни Гару и надеются сдать экзамены, чтобы получить право служить ему.

– Не все, – возразил Нода, глядя Солофи прямо в глаза. Он понизил голос. – Когда Хуно Крима и Дзапа Шигин встретились, то подняли восстание, уничтожившее труд всей жизни Мапидэрэ. Когда встретились Куни Гару и Мата Цзинду, они разорвали все эти острова на клочки, а потом сшили их снова. Неужели ты думаешь, будто десять лет спустя судьба случайно свела нас с тобой в этом месте, где великое множество призраков до сих пор взывает к отмщению Куни Гару?

Дору Солофи поежился. Из мавзолея у него за спиной вдруг словно бы заструился холод. Пристальный взгляд и гипнотический голос Ноды Ми завораживали. Теперь Дору стало понятно, как этому человеку удается убедить толпу отдавать ему деньги… Ему вспомнился мальчик с ожерельем из акульих зубов, который привел его сюда.

«Уж не знак ли это на самом деле? Что, если Нода прав?»

– Есть и другие, кто думает так же, как мы: разжалованная знать, ветераны, сражавшиеся бок о бок с Гегемоном, завалившие экзамен ученые, купцы, лишившиеся возможности укрывать доходы и вынужденные платить налоги сполна, а потому не получающие той прибыли, какую им бы хотелось… В Дара может царить мир, но людские сердца мира не знают. Я поднаторел в науке раздувать пожар из искорки недовольства, а в тебе есть мощь, способная повести за собой толпу. Боги недаром свели нас сегодня, и нам по силам затребовать назад славу, украденную у нас вором-императором. Помни, что прежде Куни Гару был ничем не лучше нас.

И едва лишь он произнес эти слова, как небольшой вихрь налетел на кладбище, закружив снег в подобии той свирепой воронки, что когда-то за один день поглотила двадцать тысяч солдат Ксаны.

Дору Солофи протянул руки и положил их на плечи Ноде Ми.

– Так давай же назовем друг друга братьями и дадим клятву свергнуть династию Одуванчика.

Глава 3 Принцы и принцессы

– Мастер Рути, пожалуйста! Не спешите так! – взмолилась императрица, пока они бежали по длинному коридору, соединяющему личные императорские покои с общественными залами в передней части дворца.

Пожилой мужчина с сумкой через плечо бодро шагал впереди нее, даже не удосуживаясь обернуться.

Поскольку двор сегодня император не собирал, Джиа была одета в простой шелковый халат и обута в деревянные шлепанцы. Этот наряд позволял женщине бежать, что было бы просто немыслимо в церемониальном платье, обшитом сотнями нефритовых и коралловых диранов, в тяжелой и высокой короне из серебра и бронзы, и в трехфутовой длины придворных туфлях, похожих на маленькие сапоги. Мчалась императрица так быстро, что совсем запыхалась, а ее раскрасневшееся лицо стало под цвет огненно-рыжим волосам. Свита из дюжины фрейлин, придворных и дворцовой стражи трусила рядом, держа дистанцию: они не смели вырваться вперед, пока государыня не даст команды схватить убегающего мужчину, а уж этого приказа ожидать от нее сейчас явно не стоило. В общем, ситуация сложилась воистину непростая для всех, кто был в нее вовлечен.

Императрица остановилась, и стражники, придворные и фрейлины тоже резко затормозили; кое-кто из них налетел друг на друга: послышались лязг оружия и доспехов, возгласы удивления и бряканье драгоценностей.

– Кон Фиджи говорил, что ученый муж не должен заставлять стремящихся к знанию бегать за ним! – крикнула императрица Джиа, переведя дух.

Дзато Рути, наставник императорских детей, замедлил шаг, а потом со вздохом остановился. Однако оборачиваться не стал.

Чинным шагом, но все еще пыхтя и отдуваясь, Джиа догнала его.

– Ваше императорское величество, – произнес Рути, по-прежнему не оборачиваясь. – Боюсь, меня нельзя с полным основанием назвать ученым мужем. Вам лучше было бы поискать для принцев и принцесс более способного наставника. Дальнейшее исполнение мною своих обязанностей может лишь повредить образованию августейших отпрысков.

Голос его звучал так натянуто, что слова походили на жареные каштаны, отлетающие от стенки.

– Согласна, дети бывают иной раз непослушными и озорными, – сказала императрица, расплывшись в улыбке. – Но именно поэтому они нуждаются в вас, человеке, способном дисциплинировать их умы при помощи наставлений и мудрых…

– Дисциплинировать? – перебил ее Рути.

Придворные и фрейлины сжались – никто не осмеливался перечить императрице в гневе, но слова Джиа явно задели учителя за живое, и он позабыл о приличиях.

– Честное слово, я всячески пытался привить им дисциплину, но поглядите, чем увенчались мои труды! – продолжил Рути. – Принцев и принцесс и след простыл, тогда как им полагается сейчас сидеть в своих комнатах и работать над эссе, которые я велел написать детям в качестве наказания!

– Ну, если говорить точнее, то отсутствуют не все. Фара у себя в комнате и упражняется в написании логограмм…

– Фаре всего четыре года! Уверен, что остальные не захватили ее с собой лишь потому, что понимают: малышка окажется только помехой в задуманной ими проделке. Озорникам еще хватило наглости заставить слуг шуршать в их комнатах бумагой, чтобы я, подойдя поближе, подумал, будто они работают!

– Разумеется, подобные детские уловки не смогли обмануть столь изощренного преподавателя, ибо…

– Да разве в этом дело! Государыня, вам прекрасно известно, что я в меру своих скромных сил самоотверженно занимаюсь образованием наследников, но даже у самого терпеливого человека есть свой предел. То, что дети прогуляли занятие, само по себе плохо, но это еще полбеды. Вы только посмотрите на это. Вот, пожалуйста, полюбуйтесь! – Учитель сбросил с плеча сумку и повернулся так, чтобы императрица видела заднюю полу его мантии.

На ткани детским почерком был начертан буквами зиндари стишок:

Лица придворных, фрейлин и дворцовых стражей задергались в попытке подавить рвущийся наружу смех.

Рути сердито глянул на них.

– Вы находите столь забавным сравнение с тем болваном из стихотворения Лурусена, который играл на цитре коровам, а потом жаловался, что они его не понимают? Неудивительно, что учение так плохо укореняется на столь бедной почве.

Свита Джиа смутилась, и все потупили взгляды.

Сама императрица оставила скрытое оскорбление без внимания.

– Но если взглянуть на это с другой стороны, – предложила она вкрадчиво, – то разве не отрадно, что ваши старания привить ученикам классику увенчались успехом? Никогда не слышала, чтобы дети цитировали Лурусена, если не считать, быть может, Тиму, который всегда отличался усердием…

– Так вы полагаете, что я должен радоваться? – Рути взревел так, что даже Джиа вздрогнула. – Подумать только: в былые времена я обсуждал с Таном Феюджи и Люго Крупо наилучшие пути управления государством! А теперь пал так низко, что должен терпеть оскорбления проказливых детишек… – Голос изменил ему, он несколько раз моргнул, сделал глубокий вдох и добавил: – Я удаляюсь домой, в Риму, где смогу уединиться в хижине в лесах и продолжить научные изыскания. Простите, государыня, но императорские отпрыски необучаемы.

Тут на сцене появился новый персонаж и звучным голосом произнес:

– Ах, мастер Рути, как же вы ошибаетесь насчет детей! Сердце мое разрывается, когда я вижу, что их не понимают!

Рути и Джиа повернулись к говорившему. С противоположной стороны коридора шел средних лет мужчина, чей великолепного покроя халат не мог вполне скрыть пивной живот. С печальным выражением на лице, в окружении собственных придворных и стражников, к ним приближался Куни Гару, известный ныне как Рагин, император Дара.

«Спасибо», – одними губами прошептала Джиа, обращаясь к Дафиро Миро, капитану дворцовой стражи. Тот молча кивнул в ответ. Миро бегом бросился разыскивать императора, едва только Дзато Рути принялся ругаться, обнаружив, что комнаты принца Тиму, принца Фиро и принцессы Тэры пусты.

Даже пребывая в ярости, Дзато Рути не мог совершенно пренебречь правилами дворцового этикета и склонился в глубоком поклоне.

– Ренга, прошу простить, что вышел из себя, но совершенно очевидно, что я утратил уважение детей.

– Нет-нет-нет! – Император качнул головой, как музыкант трещоткой, а потом театрально воздел руки в жесте отчаяния. – Ах, как это напоминает мою собственную юность, когда я занимался у учителя Тумо Лоинга. Ну почему детей из семьи Гару всегда преследует рок быть неверно понятыми?

– О чем вы говорите? – спросил Рути.

– Вы совершенно не так истолковали двустишие, сочиненное моими отпрысками, – заявил император.

– Неужели?

– Да, в корне неправильно. Отец лучше знает своих детей. Все трое явно устыдились своего поведения – уж не знаю, что они там натворили…

– Они сочиняли глупую историю о том, как Кон Фиджи был обманут труппой актеров из народной оперы, тогда как им следовало…

– Согласен! Это ужасно, просто ужасно! Поэтому дети и решили, что обязаны извиниться перед вами.

По лицу Рути пробежала судорога – ему потребовалось просто невероятное усилие, чтобы задать вопрос вежливым тоном:

– Так, стало быть, каракули у меня на спине – это извинения?

– Видите ли, они сравнивают себя с коровами, тупыми животными, не понимающими красоты музыки, которую для них исполняют. И если немного перефразировать, то вот что дети хотели сказать: «Учитель, мы искренне сожалеем, что рассердили вас. А потому готовы взяться за плуг и под вашим руководством трудиться на ниве познания».

Тут дирижируемые капитаном Дафиро Миро собравшиеся придворные и фрейлины единодушно закивали и защебетали, подобно хору певчих птиц, в поддержку слов императора:

– Ах, принцы такие скромные!

– Принцессы так раскаиваются!

– Никогда и нигде не доводилось мне видеть более искренней покаянной записки!

– Где придворный историк? Он обязан запечатлеть рассказ о мудром, как диран, учителе и прямодушных, словно соколы, учениках!

– Не забывайте о достойном крубена глубоком истолковании императора!

Куни нетерпеливо махнул рукой, давая им знак замолчать. Свита старалась помочь ему как могла, но все хорошо в меру.

Джиа пыталась сохранить серьезную мину. Императрице вспомнилось, как однажды, очень давно, еще в ту пору, когда Куни ухаживал за ней, он предложил весьма необычную трактовку поэмы Лурусена, что сыграло не последнюю роль в развитии их отношений.

По мере того как Рути переваривал слова императора, лицо его постепенно разглаживалось.

– Тогда почему дети тайком сделали надпись сзади на моей мантии? Полагаю, это произошло, когда Фиро предложил помассировать мне спину, пока я читал остальным лекцию по риторике. Это как-то мало похоже на чистосердечное извинение.

– Люго Крупо однажды сказал: «Слова и действия следует рассматривать в свете намерений». – Куни вздохнул. – Перспектива решает все. Мои дети старались следовать максиме моралистов, гласящей, что искреннее раскаяние должно исходить из сердца, но его не следует выставлять напоказ. Вряд ли их побуждение можно было бы счесть искренним, извинись они сразу после того, как вы устроили им выволочку. Дети сделали надпись у вас на спине, полагая, что вы увидите ее, когда будете ложиться спать, и в этот миг спокойного созерцания сумеете верно оценить их порыв.

– Тогда зачем они сбежали, вместо того чтобы корпеть над эссе в своих комнатах, как я им велел?

– Ну, это потому что… потому что… – Император, похоже, совсем запутался и никак не мог связать концы с концами, но тут, на его счастье, появились сами виновники истории: по коридору шла Рисана, королева-консорт, а за ней плелись прогульщики.

– Госпожа Сото и кастелян Крин поймали их при попытке пробраться в свои комнаты, – сообщила Рисана с улыбкой. – Все трое переоделись в простолюдинов, и наверняка поэтому стражникам, отправленным в город на поиски, не удалось их найти. Сото и Ото привели их ко мне, я рассказала детям, какой переполох из-за них поднялся, и вот теперь они здесь, чтобы объяснить свое поведение. – Она склонилась перед императором и императрицей в глубоком джири.

– Папа! – вскричал Фиро, подбежал к императору и обнял его ноги.

– Отец, – промолвила Тэра с улыбкой, как если бы ничего не произошло, – у нас есть для тебя настоящая история!

– Ренга. – Тиму низко склонился, коснувшись ладонью пола. – Твои верные, но глупые дети к твоим услугам.

Куни кивнул Тэре и Тиму и бережно, но твердо отцепил Фиро от своих ног.

– Я тут как раз объяснял мастеру Рути, который очень сердит, вашу неуклюжую попытку извиниться.

Тиму смутился.

– Какую еще…

– Да, вашу попытку извиниться, – перебил его Куни, строго посмотрев на Тэру и Фиро. Эти трое переговаривались между собой одними глазами.

– Ах да, это была моя идея, – кивнул Фиро. – У меня на душе было так скверно, когда учитель Рути накричал на нас, вот я и решил, что надо как-то исправить дело.

– Я сразу заподозрил, что это твои каракули, – заявил Куни. – А потом ты решил сбежать, наверняка от стыда. Верно?

– Идея была моя, – вмешалась Тэра. – Я решила, что нам следует выказать свое раскаяние действием, а не одними лишь словами. – Не поднимая головы, девочка подошла к Дзато Рути и вручила ему пару табличек. – Я купила их у торговца, который заверил, что они изготовлены в На-Тионе, вашем родном городе.

– Но это же счет за… – начал было Тиму, однако прикусил язык, когда сестра зыркнула на него.

Затем Тэра бросила взгляд на Куни, и отец с дочерью обменялись почти незримыми улыбками.

Рути внимательно рассмотрел таблички и покачал головой.

– На вид они как будто из какой-нибудь дешевой таверны. Посмотрите, тут даже нарисован значок для неграмотных. Если не ошибаюсь, что-то вроде кувшина на трех ножках? А что это за цифры, нацарапанные на задней стороне?

– Ой, неужели нас обманули! – в притворном ужасе воскликнула девочка и сразу вся сникла. – Вообще-то, таблички сразу показались мне грубоватыми, но торговец говорил так убедительно! Он сказал, что цифры якобы обозначают номер обжига и мастера.

– Какая нелепица! Тэра, тебе следует быть осмотрительней на рынках, там полно мошенников. – Рути упрекал ее, но добрым голосом. – Тем не менее важен сам порыв.

– Ах да, чуть не забыл! – Фиро пошарил рукой и извлек из рукава полупустой мешочек с жареным сладким арахисом. – Я купил это для вас, учитель, потому что знаю, как вы любите орешки. – И тут же смутился. – Только они так вкусно пахли, что я не смог удержаться и попробовал немного…

– Все хорошо, – заверил его Рути, окончательно сменивший гнев на милость. – Маленькому мальчику так сложно побороть искушение. В твоем возрасте я тратил все карманные деньги на засахаренные обезьяньи ягоды… Но со временем, Фиро, ты обязан выработать умение владеть собой. Ты ведь принц, а не уличный мальчишка. – Наставник повернулся к Тиму, его лучшему ученику. – Ну а вы что скажете в свое оправдание, молодой человек?

– Я… да я на самом деле… это, как его…

Куни нахмурился.

Джиа вздохнула в глубине души. Ее сын рос умным и послушным мальчиком, но ему не хватало смекалки, когда требовалось наплести с три короба. Она хотела уже заговорить сама, но тут вмешалась Рисана:

– Полагаю, что, как первенец, принц Тиму счел своим долгом найти самый лучший подарок, дабы выразить искренние сожаления. Но ему не встретилось на рынке ничего, что было бы достойно статуса и положения высокочтимого наставника, не так ли?

Рути посмотрел на Тиму, а тот, весь красный, кивнул.

– И тогда ты решил, что выразишь свои чувства отличным эссе, которое сочинишь сегодня вечером, – продолжила Рисана.

Поскольку она славилась даром улавливать истинные чувства тех, кто ее окружает, а дети всегда были с ней более откровенны, чем с другими взрослыми, наставник поверил.

– Побуждения ваши верны, да и сердца тоже на правильном месте, – изрек он тоном, более подобающим любящему дедушке, чем наставнику императорских детей.

– Это, безусловно, ваша заслуга, ибо трудно переоценить пользу мудрых наставлений, – вставила Джиа. – Рада, что мы исчерпали это ужасное недоразумение.

– Тем не менее раз уж ученики так вас рассердили, – произнес Куни, придав лицу самое строгое выражение, – следует наложить на них дополнительное наказание. Полагаю, этим троим предстоит в течение недели чистить уборные вместе со слугами.

Дети приуныли.

– Но, ренга! – воскликнул ошеломленный Рути. – Это слишком сурово в сравнении с их проступком. Все началось с того, что детям стало скучно штудировать «Трактат о нравственности» Кона Фиджи. Думаю, предписанные мною эссе были достаточным наказанием, а все случившееся впоследствии стало цепью досадных случайностей.

– Как? – У Куни аж голос дрогнул от возмущения. – Им наскучил Единственный Истинный Мудрец?! Да это еще хуже! Две недели чистки уборных! Три!

Рути поклонился и заговорил, не поднимая головы:

– Вполне объяснимо, что абстрактные выдержки из Кона Фиджи кажутся детям слишком утомительными. Принцы и принцессы столь умны, что я иногда забываю, что они еще совсем юные и непосредственные, и я отчасти сам виноват, ибо чересчур давил на них. Учитель, требующий слишком многого от своих учеников, похож на крестьянина, дергающего за ростки в надежде, что они поскорее вырастут, а в результате, увы, получается как раз наоборот. Если вы собираетесь наказать их, ваше величество, то накажите заодно и меня.

Дети переглянулись, и все втроем бухнулись на колени и поклонились Рути, коснувшись лбом пола.

– Учитель, это наша вина. Мы искренне сожалеем и обещаем исправиться.

Куни положил руку на плечо наставника и заставил его выпрямиться.

– Не стоит упрекать себя, мастер Рути. Я и матери детей очень благодарны вам за то старание, которое вы проявляете в воспитании детей. Что ж, в таком случае я предоставляю вам самому определить меру их наказания.

Сопровождаемый учениками, Дзато Рути неспешно направился в свою комнату в семейной части дворца, напрочь позабыв о недавнем намерении вернуться в Риму.

– Ой, учитель, а вы знали, что Гегемон жаждал найти понимание? – спросил Фиро, семенивший рядом с наставником.

– О чем это ты говоришь?

– Да мы слушали одного воистину великого сказителя в…

– На рынке, – вклинилась Тэра, прежде чем Фиро успел порушить с таким трудом достигнутый мир упоминанием про харчевню. – Пока мы по нему ходили.

– На рынке, да, – подхватил Фиро. – Он там рассказывал про Гегемона и короля Мокри, а еще про госпожу Миру. Учитель, а вы можете поведать нам еще больше историй про них? Вы ведь наверняка много всего знаете про все, что тогда было, как и тетушка Сото. И эти легенды куда увлекательнее, чем… чем Кон Фиджи.

– Ну, то, что известно мне, это история, а не сказки, которыми вас потчует гувернантка. Но быть может, и впрямь не помешает добавить в наши занятия больше уроков истории, раз уж вам так интересно…

Куни, Джиа и Рисана прислушивались к голосам – Фиро радостно щебетал и хихикал, а Рути терпеливо объяснял, – затихающим вдали коридора, и чувствовали облегчение при мысли, что смогли избежать очередного семейного кризиса. Отказ императорского наставника продолжать занятия по причине «необучаемости» принцев и принцесс вылился бы в самый настоящий скандал, особенно в свете грядущей в нынешнем месяце Великой экзаменации, этого торжества учености.

– Примите мои извинения, ренга, – сказал капитан Дафиро Миро. – Мне следовало внимательнее следить за детьми и не позволять им незамеченными выскользнуть из дворца. Непростительный просчет охраны.

– Это не твоя вина, – возразила Рисана. – И за обычными-то детьми уследить сложно, за этими же в десять раз трудней. Знаю, у тебя связаны руки, потому что речь идет о твоих повелителях, но я позволяю тебе оттаскать Фиро за уши, если он в следующий раз затеет нечто ставящее под угрозу их безопасность.

– И я даю разрешение наказать Тиму и Тэру, – добавила Джиа. – Они совершенно отбились от рук, и я засомневалась даже, принимают ли дети каждое утро прописанный мной отвар из растений: это снадобье должно было сделать их более послушными и менее взбалмошными.

Куни рассмеялся:

– Давайте не будем относиться к нормальным непоседливым ребятишкам так, как если бы их нужно было лечить. Так ли уж плохо, что они прогуливаются по рынкам без хвоста из слуг и стражи? Как еще они узнают о жизни простого народа? Я и сам так рос.

– Да, но вот только времена переменились, – заметила Джиа. – Ты не должен смотреть на проделки детей сквозь пальцы. Не забывай, что у тебя много врагов, которые постараются навредить тебе при первой же возможности.

Куни кивнул, соглашаясь с женой.

– И все-таки, – добавил он, – проделки Фиро сильно напоминают мои собственные.

Рисана улыбнулась.

Мимолетная тень пробежала по лицу Джиа, но почти сразу оно сделалось таким же невозмутимым и величественным, как прежде.

– Ада-тика очень расстроилась, что мы не взяли ее с собой, – сказал Фиро, войдя в комнату Тэры и прикрыв за собой дверь. – Я отдал ей все свои засахаренные ягоды, а она все еще капризничает. Сейчас тетушка Сото рассказывает ей историю, поэтому у нас есть какое-то время.

– В следующий раз я постараюсь придумать какое-нибудь приключение, куда можно взять и ее, – пообещала Тэра.

– А я попозже вечером почитаю ей книжку, – промолвил Тиму.

Ада-тика, официальное имя которой было принцесса Фара, была младшей дочерью Куни. Поскольку ее мать, королева-консорт Фина, рано умерла, остальные дети относились к сестренке с особенной заботой.

Фина была принцессой из правящего дома Фасы. Куни Гару женился на ней, чтобы угодить древней знати Фасы, поскольку это было одно из последних государств, завоеванных армией Дасу, и в ближайшем окружении Куни не имелось советников или генералов оттуда. Эта свадьба стала первой в задуманной серии политических браков нового императора. Однако Фина умерла, производя на свет Фару, и Куни, заключив, что тем самым боги дали понять, что не благоволят подобным союзам, прекратил все дальнейшие разговоры о династических браках.

– Скоро ужин, и, если мы хотим помочь Дзоми, времени остается совсем мало, – заметил Фиро.

– Знаю, – отозвалась Тэра. – Я думаю.

Погрузившись в размышления над проблемой, она грызла ноготь.

Впечатленные храбростью молодой кашима и (хотя об этом прямо не говорилось) испытывая к ней благодарность за то, что вступилась за честь их отца-императора, дети пообещали Дзоми, что помогут ей попасть в Экзаменационный зал без пропуска. Девушка поблагодарила их за заботу, но, похоже, не приняла всерьез обещание, данное в таверне тремя ребятишками, пусть даже те явно принадлежали к некоей богатой семье. С видимой неохотой она сообщила им адрес своей гостиницы и подчеркнула, что у нее нет времени на всякие пустяки.

– Нам надо было сразу сказать, кто мы такие, – проговорил Фиро.

– Зато недоверие Дзоми позволит нам еще сильнее насладиться успехом, – с улыбкой возразила Тэра.

– Нельзя, чтобы люди знали, что мы расхаживаем по улицам, одетые как простые горожане, – заявил Тиму. – Это вопиющее нарушение протокола.

Фиро не удостоил его ответом.

– Почему бы нам просто не пойти к папе и не попросить его сделать исключение? – предложил он.

Тэра покачала головой.

– Отцу ни под каким видом нельзя вмешиваться и хоть в чем-то помогать кому-либо из претендентов. Это противоречит правилу беспристрастности.

– Ну, пусть тогда Даф отправит Дзоми на воздушном корабле обратно на Дасу, где дядя Кадо выпишет ей новый пропуск.

– Начнем с того, что дяди Кадо сейчас нет на Дасу: он охотится на острове Полумесяца, – сказала Тэра. – К тому же тебе прекрасно известно, что вместо него на Дасу всем заправляет его регент, так что дядя может вообще не знать, кто такая Дзоми Кидосу.

– Тогда надо послать ее напрямую к регенту.

– Дасу находится слишком далеко. Чтобы добраться до острова, понадобится два дня, даже на самом быстром воздушном корабле. Столько времени у нас нет, потому что Великая экзаменация уже завтра. Тебе, Хадо-тика, в самом деле стоит более прилежно учиться, у тебя серьезные пробелы в географии. К тому же такой публичный жест смутит Дзоми и может сказаться на ее шансах пройти экзамены.

– Тогда… может, поговорим с дядей Рином?

Тэра призадумалась.

– Дядя Рин отвечает за охрану в Экзаменационном зале, и он всегда не против поиграть с нами, так что это неплохая идея. Беда в том, что пропуска собирают у испытуемых вместе с последними ответами и передают их судьям для проверки. Позволить Дзоми попасть в зал – это лишь полдела: нам нужно добыть для нее подлинный пропуск на экзамен. Даже секретарь предусмотрительности не имеет полномочий выписывать такие документы.

– А подделать его мы не сумеем?

– Думаешь, дядя Рин устраивает процедуру проверки только для вида? Нет, там все очень серьезно. Пропуска вырезают из одного листа бумаги, в который еще в мастерской вводят специальные золотые нити, расположенные в виде неповторяющегося рисунка. А затем отправляют в провинции и фьефы, чтобы раздать их там определенному количеству кашима. Все неиспользованные пропуска обязательно присылают обратно. В конце экзаменов дядя Рин складывает использованные и неиспользованные пропуска вроде большой мозаики, по рисунку золотых нитей, и поддельный документ сразу окажется заметен, как бельмо на глазу, потому что не совпадет с остальными.

– Откуда ты так много об этом знаешь? – Тиму вмешался наконец в разговор, и в голосе его слышалось удивление. – Понятия не имел, что тебя так интересует Великая экзаменация.

– У меня есть мечта и самой в один прекрасный день попасть туда, – призналась Тэра, покраснев.

– Ч-что? – переспросил ошеломленный Тиму. – Но это же не…

– Знаю, это невозможно. Нет смысла объяснять.

– Как вообще можно мечтать об экзамене, тем более о таком сложном? – изумился Фиро. – Это же сколько работать надо, чтобы его сдать!

– Будучи наследными принцами, вы рано или поздно займетесь важными государственными делами, когда отец состарится, – пояснила Тэра. – А вот я и Фара… Нас просто выдадут замуж.

– Уверен, папа поручит тебе что-нибудь, стоит только попросить, – сказал Фиро. – Он говорит, что ты самая умная из всех нас, а среди чиновников в Дара ведь есть и женщины.

Тэра покачала головой:

– Они такая же редкость, как бивень крубена или чешуйки дирана… К тому же вам не понять. Вы прекрасно будете работать на отца без всяких испытаний, потому что вы мальчики и вам предстоит… однажды занять его место. А вот я… Ну да ладно, пока это не важно. Давайте лучше подумаем, как помочь Дзоми. Нам нужен человек, наделенный полномочиями выдавать пропуска, и надо убедить его дать Дзоми второй шанс.

– Пока вы заняты этим, – вмешался Тиму, – я начну сочинять эссе за всех нас. По части хитрых замыслов я не мастак, но могу хотя бы разгрузить вас. Только не забудьте позже вечером переписать работы с моего черновика собственной рукой.

Хотя в устах старшего брата это звучало просто, Тэра знала, что сочинять за нее и Фиро – задача не из легких. Тиму предстояло не только найти правильные цитаты для полного раскрытия темы и должным образом расположить аргументы, но еще и построить фразы так, как если бы их составили сами Фиро и Тэра. Тиму действительно был очень умен, но не в том смысле, как хотелось бы его отцу, и Тэра чувствовала, что подчас брат завидует ей и Фиро, но старается этого не показывать.

– Спасибо тебе, – поблагодарила девочка. – Но я не хочу, чтобы ты это делал. Мы напишем свои эссе сами.

– Ты это серьезно? – спросил удивленный Фиро.

– Серьезней некуда, – заявила Тэра твердо. – Может, «извинение» наше и началось как очередной розыгрыш, но мне действительно стыдно за то, как мы обошлись с мастером Рути. Он на самом деле желает нам добра и даже не хотел, чтобы нас наказывали строже, чем мы того заслужили.

– Ну, может, он не такой уж и плохой, – проворчал Фиро.

– И вот еще что, Фиро: не забывай историю про Гегемона и короля Мокри. Это дело чести.

– Да! – У мальчишки заблестели глаза. – Мы будем как древние правители Тиро: доблестные принцы и принцессы, обладающие величием королей.

– Очень рад это слышать, – проговорил Тиму с облегчением. – Сочинять эссе с ошибками, которые обычно допускает Хадо-тика, – это настоящая пытка.

Спешащие по коридорам дворца слуги и служанки даже не замедлили шаг, когда из покоев императорской семьи донеслись взрыв хохота и возмущенные крики.

– …просто на ум не пришел больше никто, кто мог бы нам помочь, – сказал Фиро.

– Никто, – подтвердила Тэра. – Это задача, требующая отваги Фитовэо и мудрости Луто, не говоря уж о достойном Руфидзо чувстве сострадания и…

– И о безрассудстве Тацзу, – перебила ее Гин Мадзоти, королева Гэджиры и маршал Дара.

Гин принимала детей в своей опочивальне, а не в официальной гостиной. Во многих отношениях дети относились к ней как к родной тетушке. В императорский дворец она прибыла только сегодня. Мадзоти нечасто посещала столицу, поскольку управление Гэджирой и руководство рассредоточенной, но могучей армией отнимало у нее все время. Однако предстоящая Великая экзаменация, первая в правление Четырех Безмятежных Морей, была особым случаем, и Гин возлагала большие надежды на ученых Гэджиры, полагая, что те добьются успеха.

– Хм… Лично я бы выразилась иначе, – возразила Тэра. – Мне представляется, что следует сделать упор на отваге, мудрости и сострадании, присущим…

– Лесть тебе не к лицу, Рата-тика, – отрезала Гин. – Ты пришла вербовать меня в сообщники, чтобы я защитила вас от гнева отца, когда ваша глупая затея провалится.

– Ты нас недооцениваешь, тетушка Гин! Перспективы очень даже…

– Ой, перестань. Думаете, вам удастся одурачить меня своими трюками? Запомните, детки: я знаю вас еще с тех времен, когда вы лепили пирожки из грязи и сражались ивовыми веточками вместо мечей. Мне известно, как у вас головы устроены. Как гласит народная пословица: «Ты еще пояс не развязал, а я уже знаю, какого цвета у тебя дерьмо».

Дети захихикали. За это они и любили тетушку Гин: она никогда не сюсюкала с ними и выражалась так же цветисто, как и перед строем солдат.

Перешагнув тридцатилетний рубеж, Гин Мадзоти по-прежнему ходила с коротко остриженными волосами, а ее миниатюрное тело, вопреки тому, что она вела жизнь королевы, оставалось мускулистым и гибким, напоминая стоящий посреди моря скалистый риф или свернувшуюся в клубок змею, готовую к прыжку. К боковой стенке ее комода был прислонен меч – хотя никому во дворце, кроме членов семьи правителя и стражников, не дозволялось носить оружие, королева Гин получила от императора Рагина эту особую привилегию. Она командовала вооруженными силами империи и являлась, вероятно, самым могущественным вельможей во всем Дара, что не мешало детям попытаться вовлечь ее в опасную игру – обойти систему безопасности на Великой экзаменации.

«Да уж, с отпрысками Куни Гару не соскучишься».

– Помоги нам, тетушка Гин, – вступил в разговор Фиро. – Он скроил самую умильную из своих улыбок и добавил, слегка подвывая: – Пожа-а-а-луйста.

Фиро всегда нравился Гин больше всех детей Куни. И не только потому, что был смышленым мальчишкой и вечно просил ее поведать истории про войну. Говоря по правде, из всех жен императора самые лучшие отношения у Гин сложились с консортом Рисаной. В период восхождения Куни Джиа пребывала в качестве заложницы у Гегемона, тогда как Рисана постоянно была рядом с мужем, и маршал Мадзоти уважала ее как советницу короля. Втайне она надеялась, что Куни назначит своим наследником именно Фиро.

– Не скрою, у меня и правда есть несколько лишних пропусков, – сказала Гин. – Но, согласно правилам, они предназначены для выдачи взамен утраченных соискателям из Гэджиры, а не кому-то, кто явился на Великую экзаменацию с Дасу.

– Но тут речь идет о воистину необычной ситуации, – упорствовала Тэра. – Бедняжка ведь лишилась пропуска только потому, что проявила храбрость и встала на защиту невиновного.

– А еще она заступилась за честь папы, – добавил Фиро.

– Иногда за отвагу и благородство приходится платить, – заявила Гин. – Эта женщина вполне может вернуться домой и подождать еще пять лет.

– Но через пять лет ей снова придется соревноваться с новыми и старыми кашима за те немногие места, что выделяются для Дасу.

– Ну и что? Однажды ей уже удалось пройти экзамены второго уровня. Уверена, что она сумеет отличиться еще раз.

– Ты что, боишься, вдруг эта соискательница окажется лучше, чем ученые из Гэджиры?

Кровь бросилась в лицо Гин, и на миг она впилась в Тэру взглядом, но потом рассмеялась.

– Ты продвигаешься в искусстве манипуляций, Рата-тика. Да вот только я освоила стратагемы еще до того, как ты научилась ходить.

Поняв, что ее уловку раскусили, девочка покраснела, однако сдаваться явно не собиралась.

– Поставь себя на ее место. Вот скажи честно: ты сама бы обрадовалась, если бы премьер-министр Кого Йелу не порекомендовал тебя моему отцу, а посоветовал подождать возможности со временем отличиться?

Лицо Мадзоти помрачнело.

– Вы дерзите, принцесса.

– Просто эта женщина заслуживает шанса, как и ты тогда. Она ведь не дочка какого-нибудь богатого купца и не происходит из семьи ученых. На самом деле она так бедна, что носит раскрашенный деревянный меч, потому что не может позволить себе настоящий. Мне кажется, ты способна понять ее, как никто другой. Да разве смогла бы ты стать королевой, если бы не…

– Довольно!

Тэра обиженно закусила губу, но замолчала.

– Тетушка Гин, – пропищал Фиро, – ты боишься императрицу Джиа, да?

Маршал нахмурилась:

– Ты о чем это таком говоришь, Хадо-тика?

– Я слышал, как императрица говорила премьер-министру Йелу, чтобы он провел испытания с предельной честностью и в строгом соответствии с правилами. «Слишком многие аристократы полагают, – сказала она, – что при помощи красноречивых рекомендательных писем сумеют выхлопотать для детей своих друзей пропуска в Экзаменационный зал. Позаботься, чтобы результаты были справедливыми».

– Джиа прямо так и сказала?

– Ага. И отправила сердитое письмо маркизу Йему, потому что тот отдал пропуск своему племяннику, показавшему себя хуже других кандидатов, и маркизу пришлось извиняться.

– И как отреагировал на это император?

– Дай-ка подумать… – Фиро свел брови на переносице. – Как помнится, папа не сказал вообще ничего.

– Даже не предложил дать Йему шанс объясниться?

Фиро и Тэра замотали головами.

Гин посидела некоторое время в задумчивости, переваривая услышанное, а когда подняла глаза, то снова встретила взгляд Тэры.

– А императрица знает про эту вашу подругу? – осведомилась она командным голосом маршала Дара, без всякого намека на снисхождение, с каким обычно обращалась с императорскими детьми. – Только не врите.

Тэра сглотнула, но глаз не отвела.

– Нет, мы ничего ей не говорили. Мама не поняла бы.

Гин выждала немного.

– А с какой это стати вам так хочется, принцесса, чтобы эта молодая ученая попала на Великую экзаменацию?

– Я уже говорила: потому что она очень храбрая!

Гин покачала головой:

– Вам прекрасно известно, как серьезно ваши родители относятся к правилам проведения экзаменов. Вопреки этому вы почти умоляете о нарушении правил, которое может обернуться скандалом…

– Я говорю правду! С какой стати мне…

– Может, я и не обладаю даром консорта Рисаны читать в человеческих сердцах, но чувствую, что тут кроется нечто большее, чем просто восхищение храбрым поступком! А ну признавайтесь: чего вы хотите на самом деле?

– Я хочу справедливости! – вскричала Тэра. – Эти правила несправедливы!

– Почему же, позволь спросить? Каждый достойный кандидат имеет возможность получить пропуск…

– Но я-то не смогу получить пропуск, как бы ни старалась! – выпалила девочка.

Фиро, никогда не видевший свою благоразумную, невозмутимую сестру в таком состоянии, смотрел на нее, изумленно открыв рот.

Гин выжидала, что будет дальше.

Тэре удалось взять себя в руки, и она продолжила, уже более спокойно:

– Та, за кого мы просим, такая же девушка, как я, но у нее хотя бы есть шанс выдержать экзамены и показать себя. А я… Даже если отец назначит меня на некий официальный пост, ученые станут говорить, что негоже принцессе править, и все будут шептаться, что я получила должность только потому, что я дочь императора. Никто даже не станет слушать моих оправданий. Я хотела бы сдать экзамен, как любая другая кашима, и доказать, чего я стою на самом деле. Но раз уж для меня этот путь закрыт, я хочу хотя бы помочь другим.

– Ты еще слишком юная, чтобы разочароваться в мире. Разве ты не учила заповеди Кона Фиджи о подобающем местоположении знатной женщины, обладающей незаурядным умом? Существуют иные пути оказывать влияние на…

– Кон Фиджи – осел.

Гин рассмеялась:

– Ты воистину дочь своего отца. Он тоже никогда не видел большого прока в великих мудрецах.

– Как и ты сама, – с вызовом заявила Тэра. – Мастер Рути редко говорит о маршале Мадзоти, но я наслышана разных историй о тебе.

Гин кивнула, а потом вздохнула:

– Иногда мне кажется, что тебе просто не повезло родиться на свет в эпоху мира. Многие правила, не допускающие, по мнению великих мыслителей, исключений, отходят на задний план во время войны.

Затем женщина встала, порылась в своем походном столике, нашла небольшую пачку бумаг и взяла лежащий наверху лист.

– Как зовут вашу подругу?

Фиро и Тэра показали ей логограммы, обозначающие имя Дзоми Кидосу.

– Жемчужина Огня? Очень мило, – проговорила Гин, капая на пустой бланк воск, после чего несколькими решительными росчерками нанесла логограммы. – Поскольку имя ее происходит от названия растения, оно весьма сочетается с династией Одуванчика. Быть может, это доброе предзнаменование.

С этими словами Мадзоти достала печать Гэджиры и приложила ее к воску вокруг логограмм.

– Вот, – сказала она, передавая пропуск Фиро.

– Спасибо, тетушка Гин! – воскликнул тот.

– Спасибо, ваше величество, – поблагодарила Тэра.

Гин небрежно взмахнула рукой.

– Будем надеяться, что ваша подруга на самом деле окажется такой, какой вы ее тут расписывали.

Дети уже давно ушли, а Гин Мадзоти все еще продолжала сидеть за столом.

За спиной у нее из-за ширмы появился мужчина. Был он высокий и стройный, с длинными руками и ногами, и двигался грациозно. Хотя смуглую кожу на лице избороздили глубокие морщины, а волосы давно уже поседели, зеленые глаза светились кипучей энергией.

– Дзоми Кидосу… Красивое имя, – произнес мужчина. – Быть может, такое же утонченное, как и ее ум. – Он помедлил, словно бы размышляя, что еще сказать. Потом добавил: – Наверняка у этой соискательницы были бы и другие шансы заявить о себе, даже если бы ее нынче и не пустили на Великую экзаменацию. А ты, как ни крути, только что вмешалась в организацию испытаний, явно превысив свои полномочия.

Гин даже не повернулась.

– Не надо снова читать мне нотации, Луан. Я не в настроении.

Произнесены эти слова были мягко, но с намеком на печаль.

– Я сказал все, что хотел, еще пять лет назад на пирушке в Дзуди. Если ты не пожелала слушать меня тогда, то определенно не станешь делать это и теперь.

– Мне самой когда-то предоставили возможность подняться. Наверное, такова воля Руфидзо, чтобы я тоже дала шанс этой незнакомой девушке.

– Ты меня сейчас пытаешься убедить или себя саму?

Гин повернулась и хмыкнула:

– Мне очень не хватало той глуповатой прямолинейности, которая у тебя сходит за мудрость.

Однако Луан не улыбнулся в ответ.

– Я знаю, почему ты выписала ей пропуск, Гин. Ты, может, и великий тактик, но… но в политических играх не слишком сильна. Ты полагаешь, что предупреждение, которое я сделал пять лет, назад было обоснованным, и теперь пытаешься понять, по-прежнему ли Куни доверяет тебе сейчас, когда Джиа стелет дорожку к трону для своего сына.

– Тебя послушать, так я веду себя как неверная и ревнивая жена. Вообще-то, никто не станет отрицать, насколько велики мои заслуги перед Домом Одуванчика.

– Пума Йему тоже сделал для Куни немало, Гин, но император все-таки не вмешался и не дал тому шанс сохранить лицо, когда Джиа его унизила. Если ты не в состоянии уловить перемену ветра…

– Я не Пума Йему.

– Это был глупый шаг с твоей стороны, Гин. И попомни мои слова: ничем хорошим дело не кончится.

Она беззаботно плюхнулась в кровать.

– Давай не будем больше об этом говорить. Иди ко мне, милый. Покажи, сохранил ли ты форму после того, как пять лет проболтался на воздушном шаре.

Луан вздохнул, но не стал перечить Гин и лег в постель.

Глава 4 Великая экзаменация

Экзаменационный зал являл собой впечатляющее сооружение.

Это было единственное в Безупречном городе здание цилиндрической формы с диаметром в четыре сотни футов. Построенное на месте прежнего арсенала Мапидэрэ, прямо за стенами нового императорского дворца, оно не уступало высотой сторожевым башням столицы, а крыша из покрытых позолоченной черепицей концентрических кругов горела на солнце, похожая на исполинский цветок: причем одни находили в ней сходство с хризантемой, а другие – с одуванчиком.

Помимо прочего, здание сие служило центром академического квартала города, состоявшего также из: Императорской академии, где фироа (так назывались соискатели, вошедшие во время Великой экзаменации в первую сотню по количеству набранных баллов) совместно со специалистами вели научные изыскания по многим темам; Императорской обсерватории, где астрономы наблюдали за звездами и предсказывали судьбу Дара; Императорских лабораторий, в которых известные ученые осуществляли исследования в самых различных областях; и аккуратного ряда дормиториев и отдельных домиков для постоянных обитателей и гостей.

Взойдя на трон, император Рагин сделал науку краеугольным камнем своего плана по возрождению Дара, и Пан теперь наступал на пятки Гинпену, этому расположенному в Хаане древнему городу, грозя отобрать у него титул столицы учености. Соискателям, отличившимся во время предстоящих испытаний, предстояло служить императору на важных постах в гражданской администрации или углублять и расширять границы науки.

Внутри Экзаменационного зала было свободно и просторно, само помещение представляло собой просто большую круглую комнату с высоким потолком. Верхнюю половину цилиндрической стены пронизывали многоярусные, как соты, ряды окон, а через огромное, похожее на гигантский глаз отверстие посреди крыши лился поток солнечного света. Пол был разделен на концентрические круги восьмифутовой высоты стойками, в этих секторах размещались испытуемые: всего сюда могло поместиться почти две тысячи человек. В центре зала стояла высокая колонна, а на ней, почти под самым потолком, примостилась, словно «воронье гнездо» на корабле, платформа. Восседающим на этой платформе чиновникам, ответственным за проведение экзаменов, открывался с высоты птичьего полета великолепный обзор, что позволяло без труда разоблачить любого обманщика. Примерно посередине, над экзаменуемыми, но ниже упомянутых чиновников, стену опоясывала узкая галерея, по которой прохаживались надзиратели, обеспечивавшие дополнительные меры безопасности.

Когда солнце поднялось над стенами дворца, герцог Рин Кода, имперский секретарь предусмотрительности, посмотрел на премьер-министра Кого Йелу, сидевшего рядом с ним на центральной платформе.

– В прежние времена, когда все мы обретались в Дзуди, мог ли ты представить, что однажды наступит день, когда самые светлые и острые умы Дара станут отвечать на твои вопросы и следовать моим указаниям, если захотят продвинуться? – спросил Рин.

Кого благодушно улыбнулся:

– Мне кажется, пора уже перестать жить прошлым. Пришло время думать о будущем.

Задетый за живое, Рин повернулся к входу в Экзаменационный зал и провозгласил:

– Откройте двери!

Кашима съехались в столицу из всех частей Дара: из прославленных древних академий Гинпена, стены и портики которого обвивают плющ и пурпурный вьюнок; из раскинувшихся под открытым небом школ Мюнинга, где учителя и ученики прогуливаются по установленным на плоскодонные лодки платформам, плавающим по сверкающим водам озера Тойемотика; с окутанных туманом форумов Боамы, где преподаватели и студенты поутру обсуждают высокие идеи, чтобы затем отправиться на овечьи выгоны для упражнений и отдыха; из деревушек в Кольцевом лесу вокруг На-Тиона, где школяры в уединении созерцают природу и искусство; из блестящих, величавых и роскошно обставленных аудиторий Тоадзы, где отвлеченные науки сплетаются с коммерческой выгодой; из обнесенных каменными стенами научных залов Крифи, где древние доблести превозносятся с целью умерить боль от недавних страданий; из частных гимназий Сарузы, где полы классов устланы соломенными матами, чтобы ученики могли как штудировать книги, так и практиковаться в боевых искусствах – кулачном бое, борьбе и фехтовании.

То были лучшие, наиболее способные ученики со всего Дара. Великая экзаменация императора Рагина, детально разработанная премьер-министром Кого Йелу и императорским наставником Дзато Рути, представляла собой возрожденную и усовершенствованную древнюю концепцию испытаний, прежде существовавшую в различных государствах Тиро и в империи Ксана. Опираясь на заранее утвержденные вопросы и единую систему оценок, экзамены эти имели целью отобрать таланты, какие могла предложить империя Дара, и привлечь на государственную службу лучших кандидатов, вне зависимости от их пола и происхождения.

Ежегодно студенты по всему Дара принимали участие в Городской экзаменации, проводившейся в ближайшем к ним крупном городе. Соискатели отвечали на вопросы по различным предметам, от астрономии и литературы до математики и зоологии моря и суши, после чего успешно сдавшие экзамен получали ранг токо давиджи. Из сотни подавших заявки пройти испытание удавалось не более чем десяти, ну от силы – двадцати кандидатам.

Затем каждые два года токо давиджи принимали участие в Провинциальных экзаменациях, где соискателям предстояло сочинять эссе на различные темы. Эссе оценивались по нескольким критериям: эрудированность, вдохновение, творческий подход, умение работать с источниками и красота каллиграфии. Из сотни токо давиджи всего лишь двоим или троим удавалось подняться в ранг кашима.

И наконец, каждые пять лет – со времени воцарения династии Одуванчика это происходило впервые – кашима из всех провинций и фьефов собирались в столицах областей, и из них отбирали участников Великой экзаменации. Поскольку каждому фьефу или провинции выдавалось ограниченное количество пропусков, то губернатору, королю, герцогу или маркизу приходилось тщательно отбирать соискателей, учитывая количество полученных теми баллов, личные таланты и дарования, рекомендации авторитетных лиц и множество иных параметров. Отобранные кашима, лучшие из лучших, съезжались в Пан, дабы продолжить испытания.

Все они готовились к этому событию годами, иные шли к нему всю жизнь. Некоторым удавалось выдержать Провинциальную экзаменацию с первой попытки; другие безуспешно раз за разом пытались выдержать ее еще со времен королей Тиро и империи Ксана, так что теперь, с учетом нарушивших распорядок экзаменов восстания и войны между Хризантемой и Одуванчиком, эти люди получили новый шанс, уже сделавшись седыми. Их путь сюда был долгим и трудным во всех смыслах, ибо заключался не только в поездке в тряском экипаже или плавании по морю, но и в долгих часах корпения над свитками классиков ано и прочими фолиантами, а также в отказе от удовольствий юности, летней неги и праздности зим.

На участниках Великой экзаменации сосредоточились надежды целых семей. Аристократы, завоевавшие свои титулы на поле боя, уповали на то, что их наследники упрочат положение рода при помощи писчего ножа и кисти. Скопившие громадные богатства купцы стремились набросить на себя покров респектабельности, обеспечить который мог только ученый отпрыск, состоящий на службе у императора. Отцы, сами не преуспевшие на поприще славы, желали увидеть исполнение своих грез в детях. Кланы, мечтающие выпрыгнуть из безвестности, всячески поддерживали одного-единственного одаренного ребенка. Многие за солидное вознаграждение нанимали наставников, обещавших научить кандидатов сочинять идеальные эссе; еще больше денег утекало шарлатанам, сбывавшим шпаргалки и памятки, настолько же дорогостоящие, насколько и бесполезные.

И вот наконец долгожданный день настал. Потоком вливающиеся в Экзаменационный зал кашима предъявляли стражникам пропуска для доскональной проверки. Кроме того, каждого соискателя тщательно обыскивали с целью удостовериться, что он не прячет в пышных складках или длинных рукавах мантии листы бумаги, густо исписанные крошечными, как мушиная головка, буковками зиндари, или готовые эссе, заблаговременно составленные нанятыми сочинителями. Не разрешалось даже приносить собственные любимые кисти или писчие ножи, равно как и талисманы, приобретенные в храмах Луто, а также Фитовэо, – ведь Большой экзаменационный зал был, как ни крути, настоящим полем битвы для ученых! Ставки на Великой экзаменации были чрезвычайно высоки, что лишь подогревало соблазн смухлевать, однако герцог Кода твердо решил провести беспристрастное испытание.

Когда все соискатели нашли свои места и устроились, Рин Кода зачитал инструкции:

– В течение последующих трех суток кабинка, в которую поместили каждого из вас, станет вашим домом. Вы будете в ней есть, спать и испражняться в горшок, который найдете внутри. Если по какой-то причине вам понадобится выйти, вы автоматически отстраняетесь от экзаменации, потому как ее участникам строго-настрого запрещены все контакты с внешним миром. В каждой кабинке имеются: свиток чистого шелка, бумага для черновиков, а также кисти, чернила, воск и писчий нож. Ваша итоговая работа должна поместиться в деревянной шкатулке в правом верхнем углу стола при закрытой крышке, поэтому пишите логограммы убористо. Еду вам будут приносить три раза в день, а для освещения ночью полагается две свечи. Не пытайтесь контактировать с кем-либо из других экзаменуемых: строго возбраняется стучать в стену, передавать записки или изобретать какие-либо иные способы общения. Любая такая попытка приведет к немедленной дисквалификации, и надзиратели выведут вас из Экзаменационного зала. Свой ответ вы должны подготовить до захода солнца третьего дня. Я предупрежу вас за час до окончания испытаний, но к тому моменту, когда время истечет, вы обязаны уже вложить готовую работу в шкатулку. Сразу говорю: просить о продлении срока бесполезно.

Секретарь предусмотрительности помедлил и огляделся: почти тысяча пар глаз наблюдала за ним, уши соискателей ловили каждое слово. Перед экзаменуемыми лежали листы бумаги; кисти, которые окунули в чернила, зависли в воздухе; куски воска ждали в раздаточных ящичках. Рин Кода улыбнулся, наслаждаясь важностью момента. Потом прочистил горло и продолжил:

– В этом году тему для эссе выбрал лично император Рагин. Звучит она следующим образом: «Какую политику вы порекомендовали бы неуклонно вести, чтобы улучшить жизнь народа, если бы были главным советником императора Дара?» При этом следует учитывать как уроки истории, так и перспективы на будущее. Идеи Ста школ философии приветствуются, но не бойтесь излагать собственные мысли. На этом всё. Вы можете приступать.

Для большинства экзаменуемых следующие трое суток обещали стать одним из самых трудных периодов жизни. Великая экзаменация была не только проверкой их знаний и умения анализировать, но также испытанием выносливости, крепости духа, силы воли и целеустремленности. Вообще-то, три дня – это слишком долгий срок для написания одного эссе, и худшим врагом соискателя были его сомнения в себе.

Некоторые в первый же день исчерпали запас черновиков и оказались вынуждены соскабливать написанное и писать сверху. Другие чересчур поспешно принялись переносить работу на шелк, и в результате проклинали себя, передумав насчет какой-нибудь восковой логограммы, которую нельзя было теперь переместить или убрать, не замарав ткани. Иные часами пялились в стену, пытаясь припомнить идеальную цитату из эпиграмм Ра Оджи; она вроде бы крутилась на кончике языка, но ускользала в самый последний миг, словно серебристая рыбка, ныряющая в темные воды моря. Кое-кто до мяса обгрыз ногти, пытаясь угадать, что сам император думает по этому вопросу, чтобы подольститься к нему, дав правильный, с его точки зрения, ответ.

Через шесть часов после начала экзамена сломался первый из испытуемых. Скорый на руку писатель, он уже закончил эссе и начал переносить его на шелк, когда вдруг с ужасом заметил в своих умопостроениях губительную дыру. Отодрать такое количество воска и начать заново означало порушить каллиграфию, а оставив все как есть, он получил бы изъян в своих доказательствах. Видя, как годы усилий пропадают втуне по вине его собственного нетерпения, несчастный не смог этого вынести и принялся кричать и резать себя писчим ножом.

Организаторы испытаний были готовы к такому повороту событий. Четыре надзирателя мигом оказались в нужной кабинке и вытащили бедолагу из Экзаменационного зала. Они передали его врачам, а потом препроводили в гостиницу поправляться.

– Готов сделать ставку, сколько из них продержатся все три дня? – спросил Кого Йелу у секретаря предусмотрительности. – По моим прикидкам, менее девяноста из сотни.

Рин Кода покачал головой:

– Я рад, что у нас с Куни никогда не было стремления сдавать экзамены.

К исходу первого дня герцог и премьер-министр спустились с наблюдательной платформы и удалились на ночной отдых, но надзиратели продолжали бдительно патрулировать Экзаменационный зал. По всему периметру его были зажжены большие масляные лампы, и надзиратели при помощи искривленных зеркал позади пламени направляли яркие лучи света в ту или иную кабинку, чтобы пресечь любые попытки сжульничать.

Перед экзаменуемыми стояла дилемма: будет ли разумнее использовать две свечи сразу, чтобы хорошенько поработать над черновиком, а правку и каллиграфию оставить на следующие два дня, или же лучше хорошенько выспаться в первую ночь и сберечь свечи для непрерывного труда во вторую? Постепенно около половины кабинок погрузились в темноту, тогда как прочие остались освещенными. Однако сложно спать, когда соседи шуршат бумагой и ерзают на циновках, поверху бродят лучи прожекторов, а страх, что ты попусту теряешь время, гложет сердце.

На протяжении ночи из ячеек вывели еще три дюжины экзаменуемых, не выдержавших напряжения.

Второй день и вторая ночь оказались еще хуже. В ноздри испытуемым бил запах немытых тел, объедков и полных испражнений горшков. Многие шли на отчаянные меры, цепляясь за любое преимущество. Кто-то прикидывал, сколько воска потребуется для чистовой записи ответов, и лепил излишки к свечам, чтобы продлить время их горения. Кто-то, исчерпав запас бумаги, начинал использовать стены кабинки в качестве поверхности для письма. Были и такие, кто брал принесенную вместе с миской супа металлическую ложку, нагревал ее, а затем прикладывал с изнанки к шелку, чтобы аккуратно отделить неудачную логограмму, не оставив следа на ткани. Находились те, кто подливал поданный для питья кокосовый сок в чернила, чтобы их хватило подольше. Были даже такие, кто изготавливал чистовик в темноте, на ощупь придавая форму кускам воска.

Надзиратели, склонные толковать такие поступки как нарушение правил, подошли посоветоваться с премьер-министром и секретарем предусмотрительности.

– Не думаю, что это стоит рассматривать как обман, – задумчиво нахмурившись, сказал Кого Йелу. – По меньшей мере сомневаюсь, что правила запрещают напрямую подобные поступки.

– Полагаю, соискателям следует дать шанс, – промолвил Рин Кода великодушно. – Уверен, что Куни наверняка впечатлили бы некоторые из их уловок.

Еще пару дюжин экзаменуемых пришлось вывести, так как они лишились сознания от усталости или потеряли контроль над собой из-за усиливающегося напряжения. Островки пустых ячеек были разбросаны теперь по Экзаменационному залу подобно безмятежным атоллам среди моря кипучей деятельности.

Наконец, с третьим восходом солнца испытуемые вступили в последний отрезок соревнования. Почти все из них занимались перенесением чистового текста на шелк: с педантичной точностью к деталям вырезали из воска логограммы и подрисовывали завитушки к буквам зиндари, из которых состояли глоссы-пояснения. Шкатулка для итоговой работы была довольно мелкой, и логограммы на холсте следовало размещать со стратегической дальновидностью: каждая гора при свертывании должна была совместиться с подходящей долиной, а каждое возвышение тона сочетаться с тихим плачем. Экзамен требовал умения не только мыслить и убеждать, но и решать практическую проблему трехмерной геометрии.

Сделавшие ставку на бдение во вторую ночь вскоре убедились, что совершили ошибку: руки у них тряслись от усталости, они не могли твердо держать нож, и в результате на воске оставались неровные поверхности и зазубрины. Некоторые сочли, что единственным средством восстановить силы будет прикорнуть ненадолго, однако потом несколько человек обнаружили, к своему ужасу, что проспали слишком долго.

Когда солнце опустилось за стены Пана, Рин Кода встал на наблюдательной платформе и предупредил, что пошел последний час испытания.

Но лишь немногие из соискателей при этом сообщении вышли из общего ступора. Большинство решили, что лишний час все равно уже ничего не изменит. Они свернули эссе, уложили их в шкатулки и улеглись на циновки, закрыв глаза руками. Несколько человек лихорадочно суетились, понимая, что не успеют закончить в срок.

– Время истекло! Всем отложить ножи и перья! – провозгласил Кода, и для экзаменуемых это было самое приятное объявление за минувшие три дня. Для них этот приказ означал вызволение из преисподней.

– Я сделала все, что могла, учитель, – прошептала Дзоми Кидосу, закрыв крышку шкатулки и усевшись в позе мипа рари на циновку, устилавшую пол ее кабинки. – Дальше положимся на судьбу.

Девушке хотелось, чтобы наставник был сейчас рядом и она могла бы спросить, верно ли решение, принятое ею по пути в Пан: у Дзоми был свой секрет, раскрытие которого, как надеялась соискательница, не уничтожит все, чего ей удалось достигнуть. Но отныне она, увы, была предоставлена самой себе.

Поэтому Дзоми, вспомнив наставления учителя, вознесла молитву как Луто, богу расчета и тщательного планирования, так и Тацзу, отвечавшему за чистое везение.

Глава 5 Мими

Однажды зимним днем, в год Орхидеи, на двадцать втором году правления Единых Сияющих Небес, ставшего также последним годом жизни императора Мапидэрэ, в деревушке на северном берегу Дасу у простого рыбака Оги Кидосу и его жены Аки появилась на свет девочка.

Хотя семья Кидосу жила бедно, их крошечная хижина всегда согревалась сиянием радости. Аки ухаживала за огородом, чинила сети и готовила жаркое из остатков рыбы с приправами из диких растений, садовых улиток и маринованных гусениц – это угощение казалось ее домашним таким же вкусным, как лакомства, подаваемые в роскошных дворцах Крифи и Мюнинга. Ога день за днем бороздил море вместе с другими рыбаками, а по вечерам латал глинобитные стены хижины и развлекал жену и детей историями, которые сочинял буквально на ходу. Старшие дети заботились о младших и осваивали ремесло родителей, помогая им. Эти люди вели жизнь обычную, но не обыденную, скромную, но не убогую, трудную, но не изматывающую.

Появившись на свет, девочка громко закричала, однако голос новорожденной вскоре заглушил вой ветра.

В тот самый день флот императора Мапидэрэ покинул Дасу, чтобы найти путь в Страну бессмертных.

В последние годы Мапидэрэ становился все более одержим стремлением продлить себе жизнь. Самозваные волшебники и алхимики роились при императорском дворе, предлагая эликсиры, снадобья, заклятья, ритуалы, упражнения и прочие средства, способные остановить или даже обратить вспять воздействие времени на тело. Каких только идей не выдвигали, однако при всем их головокружительном многообразии у них имелось одно общее свойство – они требовали от казны воистину огромных затрат.

Год за годом, невзирая на немалое количество денег, уплаченных энтузиастам с горящими глазами, которые шепотом высказывали самые невероятные обещания, вопреки всем экзотическим гимнастикам, диетам или молитвам, император Мапидэрэ слабел здоровьем, становясь все более дряхлым, и даже казни лживых шарлатанов ни на йоту не помогали сдвинуться с места.

А потом, когда император готов был уже махнуть на все рукой, из Гана приехали два человека, Ронадза Мэту и Худжин Крита, и рассказали историю, вновь раздувшую огонь в обратившемся было в пепел сердце государя.

Есть на севере одна страна, говорили они. Лежит она далеко за горизонтом, за самыми северными островами Дара, за россыпью островков, служащих прибежищем пиратам, за рифами и атоллами, где гнездятся чайки, за пределами досягаемости огненных перстов госпожи Каны, богини смерти, – а мужчины и женщины в той стране обладают даром бессмертия.

– Обитатели этой земли, ренга, владеют тайной вечной молодости, и нам хорошо известен путь туда. Все, что нужно сделать, это доставить сюда нескольких бессмертных и выведать у них секрет.

– Откуда вам сие ведомо? – хриплым шепотом вопросил император.

– Купцы Гана всегда ищут новые земли и новые торговые маршруты, – ответил Худжин Крита, более молодой и красноречивый из двоих. – Нас давно уже заинтересовали многочисленные легенды о чудесах той земли.

– В поисках подсказок мы перерыли массу древних книг и обследовали найденные рыбаками обломки кораблекрушений, выброшенные на берег, – добавил Ронадза Мэту, человек более трезвого, аналитического ума. – Цепь умозаключений ведет к одному неизбежному выводу: Страна бессмертных и впрямь существует.

Мапидэрэ с завистью взирал на крепкие мускулы и красивые волевые лица купцов и словно бы слышал в их голосах звон монет.

– Бывает, что легенды – это просто миражи, навеянные дурманящими травами госпожи Рапы, – заметил он, – так что не стоит им верить.

– Но что тогда есть сама история, как не собрание легенд, которые люди постоянно рассказывают и пересказывают друг другу? – возразил Крита.

– И разве единство Дара не было всего лишь мечтой, ренга, пока вы не превратили ее в реальность? – добавил Мэту.

– Мир велик, и моря бескрайни, – продолжил Крита. – Любая история должна нести в себе зерно истины.

Императору пришлись по душе их речи. В доводах этих людей было мало логики, но бывают времена, когда логика не так важна, как вера.

– Ну так расскажите мне, как туда добраться, – велел Мапидэрэ.

Ганцы переглянулись, а потом посмотрели на государя.

– Некоторые тайны нельзя разглашать, не познав их, даже перед императором Ксаны.

– Ну конечно. – Повелитель грустно усмехнулся в душе. За минувшие годы ему немало довелось узнать о людях, и он с горечью узнавал признаки, указывающие на мошенников. Но так трудно было сопротивляться соблазнительной песне надежды. – Какова ваша цель?

– Ну… – Его собеседники колебались. – Страна бессмертных находится очень далеко, и нам нужен флот из могучих кораблей, почти что плавучих городов, способных выдержать долгое путешествие.

– Как насчет воздушных кораблей? – осведомился император.

– О нет! Это путешествие займет месяцы, возможно, даже годы – слишком долго, учитывая, что воздушный корабль может нести лишь скудный запас провизии. Вам необходимо выстроить особый флот для длительного плавания, по нашим чертежам.

«Может, весь смысл их затеи в том, чтобы поживиться средствами, выделенными на строительство кораблей?» – размышлял император. И решил, что это не важно, ибо ему известны способы борьбы с подобным злом.

– Один из вас будет заведовать строительством кораблей, пока другой станет собирать команды и заготавливать припасы. Я дам все, что вам нужно.

Двое ганцев явно обрадовались.

– А потом, когда все будет готово, – продолжил Мапидэрэ, – один из вас возглавит экспедицию, а другой останется здесь, ждать добрых новостей. – Он пристально наблюдал за лицами собеседников. – Вместе со мной.

Купцы переглянулись.

– Поплывешь ты, старина, – сказал Крита. – Ты более толковый моряк.

– Нет, – ответил Мэту. – Эту честь следует отдать тебе, потому что ты лучше умеешь убеждать людей. Я же позабочусь о наших семьях. Не сомневаюсь, что ты не подведешь ни нас, ни императора.

«Мошенники лишены чести, – размышлял Мапидэрэ. – Будь эти двое и в самом деле обманщиками, ни один не захотел бы остаться в заложниках, опасаясь моего гнева, когда другой не вернется. Однако они ведут себя совершенно иначе и, похоже, совершенно не боятся за свои семьи. Так, может, им и в самом деле известен путь в Страну бессмертных?»

Дни и ночи напролет корабелы Мапидэрэ строили по чертежам купцов огромные города-корабли. Каждое судно было высоким, как дозорная башня Пана, с палубой такой широкой и длинной, что лошадь запросто могла скакать по ней галопом. У всех кораблей имелись глубокие трюмы, чтобы вместить припасы на несколько лет, и роскошные каюты, в которых предстояло разместить бессмертных гостей на обратном пути. В общей сложности для экспедиции в неведомые северные воды были отобраны двенадцать тысяч человек: опытных моряков, танцовщиц, поваров, портных, плотников, кузнецов, солдат. Одним из них предстояло впечатлить аборигенов высокой культурой Дара, другим же – убедить их повиноваться приказу императора более доходчивыми и чувствительными средствами, если это понадобится. В состав делегации, в знак того как высоко император ценит бессмертных, был также включен один из принцев, отпрыск не самой любимой жены повелителя.

Его старший брат, кронпринц Пуло, лично приехал, чтобы присутствовать при отплытии флота с Дасу, самого северного из островов Дара. Вместе с экипажами судов он вознес молитвы Киджи, повелителю неба и ветров, и Тацзу, господину морских течений и водоворотов. А затем отдал приказ вставить «глаза» в нарисованные на носах кораблей глазницы, чтобы они могли находить путь сквозь туман и волны.

Тот день выдался холодным, но небо было ясным, а море спокойным. Вполне подходящая погода, чтобы отправиться в экспедицию.

Шторм начался, как только мачта последнего корабля скрылась за горизонтом. Ветер выл, проносясь над сушей и над морем, срывал крыши с хижин и гнул деревья, пока они не ломались. С неба обрушились потоки дождя, такие плотные, что не видно было вытянутой руки. Почетные гости и чиновники, прибывшие проводить флот, попрятались в подвалы, дрожа от страха, когда над головами у них гремели раскаты грома и вспыхивали разряды молний.

На четвертые сутки буря прекратилась столь же внезапно, как и началась, а через море аркой перекинулась яркая радуга.

Принц Пуло распорядился отправить на поиски флота воздушные корабли. Те вернулись спустя три дня, ничего не обнаружив.

Пока собирали военный флот, все рыбацкие лодки с Дасу немедленно вышли в океан. К тому времени уже почти не осталось сомнений, что экспедиция погибла, и рыбакам велели искать спасшихся. На самом деле чиновники переживали только за принца. Хотя сам император едва ли помнил имя незадачливого отпрыска – иначе с какой стати он выбрал бы его для такой идиотской миссии? – однако принц, как ни крути, оставался сыном повелителя, а потому губернатор и магистраты Дасу страшились того, какими могут оказаться последствия, если они вдруг не проявят должного рвения в поисках.

Поэтому бедным рыбакам не давали передышки. Едва лишь они вернулись, как им велели снова отправляться в море и заплыть еще дальше. Не важно, насколько уставшими они выглядели и как долго не спали: им приказали искать до тех пор, пока принц не будет найден.

Многие так и не вернулись домой.

Принц Пуло все это время проводил на берегу. Он уже оставил надежду увидеть младшего брата живым и просто ждал, когда на сушу выбросит остатки потерпевших крушение кораблей. Но никакие из обнаруженных на побережье обломков не принадлежали, похоже, этому флоту.

На десятый день после окончания шторма из Мюнинга на острове Арулуги подошла наконец мощная боевая эскадра. Но принц Пуло к тому времени уже решил, что поиски следует прекратить.

«Наступает сезон бурь – сказал он, – и я не хочу новых жертв. Я сам сообщу обо всем отцу».

Ронадза Мэту, оставшийся при императоре в качестве заложника, клялся, что миссия непременно увенчается успехом: наверняка флот удалился за пределы досягаемости воздушных судов и отправленных на поиски рыбацких лодок. Он утверждал, что внезапная буря есть не что иное, как особый способ повелителя Киджи ускорить ход кораблей.

Да вот только император Мапидэрэ трактовал это знамение иначе. Киджи и Тацзу, полагал он, уничтожили флот и пожрали обломки, так что кораблей словно бы и не существовало вовсе. Это ли не верный знак богов, что государь вновь имеет дело с мошенниками?

Мэту предали смерти, вместе со всеми родичами по мужской линии, как его самого, так и его товарища, вплоть до третьего колена. Императора не особо заботило, удовлетворила ли пролитая кровь богов: главное, что он сам был доволен. Мапидэрэ надеялся, что проявил достаточно рвения, а потому тень сына не будет преследовать его при жизни и он сможет без смущения встретиться с ним в загробном мире.

Штормы, подобные тому, что уничтожил флот из городов-кораблей, не были в Дара такой уж неслыханной редкостью. Предания Дасу и Руи утверждали, что это Киджи сердится на младших богов, и обычно считалось, что дети, родившиеся во время такого шторма, бывают невероятно удачливыми. Однако жрецы Киджи и вожди родов Дасу не отметили данный шторм в своих книгах предзнаменований и в семейных хрониках. Ведь разве император не выразил уже свое мнение? Этот час был проклят.

Вот только Аки Кидосу не желала подчиниться их вердикту. Ее супруг провел с их новорожденной дочерью всего несколько ночей, когда магистрат включил его во флотилию, которой предстояло выйти в зимнее море на поиски злополучного принца, участника экспедиции в Страну бессмертных.

– Прошу, ваша милость, освободите меня от этого! – взмолился Ога. – Я нужен жене и маленькой дочери. Эта девочка – подарок богов, она родилась, когда жена уже думала, что детородный возраст давно миновал, и монахини Тутутики предупредили нас, что им обеим может потребоваться особый уход…

– Деторождение – естественная часть жизни любой женщины, – заявил магистрат. – Нечего прятаться за юбку жены. Способный человек должен почитать за честь послужить императору. Мне сказали, что ты лучший моряк и пловец в окрестностях. Ты просто обязан выйти в море.

– Но мои сыновья уже помогают в поисках, и мы наверняка могли бы меняться с ними…

– А еще меня предупредили, что ты мастер рассказывать истории, – продолжил магистрат, и голос его зазвучал сурово. – Ловкий рыбак с языком скользким, как угорь. Не пытайся заболтать меня и уклониться от исполнения своего долга.

– Я хотел бы вернуться на следующий день…

– Нет, ты должен заплыть дальше остальных, ибо каждый год побеждаешь в весенних лодочных гонках. Если вернешься раньше прочих, я сочту тебя предателем.

Один за другим рыбаки приплывали обратно, донельзя уставшие и с пустыми руками. Наследный принц Пуло уехал, и это наконец убедило магистратов, что их долг исполнен, так что измученным мужчинам и женщинам разрешили вернуться домой и отдохнуть.

Но Оги среди них не было.

– Пожалуйста, помогите нам, – с мольбой обратилась Аки к магистрату. – Другие рыбаки слишком устали, чтобы снова выходить в море. Не могли бы вы попросить флот или воздушные корабли поискать моего мужа?

– Вот же вздорная баба! – вскричал магистрат. – Думаешь, императорским военно-морским и воздушным силам только и забот, что разыскивать простого рыбака?

– Но ведь мой муж отправился искать принца! Он служил государю!

– Значит, ты должна радоваться, что он отдал жизнь за императора Мапидэрэ.

Немного набравшись сил, односельчане отправились искать Огу. Они настояли, чтобы сыновья Кидосу остались дома с матерью: не хватало еще, чтобы их семью постигла новая трагедия. И вновь рыбаки возвращались с пустыми руками и смущенно оправдывались, извиняясь перед Аки.

Но она отказывалась поверить, что мужа нет в живых, до тех пор, пока собственными глазами не увидит его труп. Надежда имеет такую же власть над простыми людьми, как и над императором.

– Папа вернется, когда придет время убирать урожай сорго, – прошептала Аки малышке, покормив ее. Она назвала дочку Мими, потому что та причмокивала и сосала молоко в точности, как котенок. – И расскажет тебе множество историй, я знаю.

– Не печалься, моя Мими-тика, наш папочка скоро вернется, ведь все бури ему нипочем, – пела Аки колыбельную. И обещала девочке: – Он покатает тебя на спине, как будто ты плывешь на корабле по бурному морю.

– Думаю, он вернется до конца лета. Целый год в море – это слишком долго, – говорила Аки, и голос ее звенел от притворной бодрости. – Может, его спасли пираты и он теперь развлекает их историями о приключениях, которые рассказывал другим рыбакам зимними вечерами.

– Тебе уже почти два годика! То-то папа удивится, когда тебя увидит.

Но вдали от чужих глаз Аки тяжело вздыхала.

Каждое утро она обыскивала пляжи в поисках обломков кораблекрушения и продолжала расспрашивать возвращающихся домой рыбаков, не видели ли они чего, пока были в море. И каждый вечер бедная женщина молилась повелителю Киджи и повелителю Тацзу.

Раз в год, посещая рынки Дайе после сбора урожая, чтобы заплатить арендную плату землевладельцу, Аки осведомлялась в губернаторской управе о плененных пиратах и спрашивала, не подходит ли кто под описание Оги. Чиновники отмахивались от нее, как от назойливой мухи. У них имелись более важные заботы: на трон взошел новый император, Эриши, и ходили слухи о мятежах в отдаленных краях. Некогда было возиться с полоумной бабой, не способной смириться с гибелью мужа, тогда как немало других уже сгинуло при куда менее загадочных обстоятельствах.

Выйдя из особняка губернатора, Аки обязательно заглядывала в святилище Киджи, чтобы принести жертву и испросить наставления. Монахи и монахини неизменно советовали хранить терпение и веру в богов, но зачастую бросали ее, иногда буквально на полуслове, чтобы уделить внимание хорошо одетым мужчинам и женщинам, входившим в храм с сундучками, полными даров богу Киджи и его служителям.

Подобно большинству детей бедняков, Мими помогала матери в поле и на берегу, с тех самых пор как научилась ходить.

По весне, пока мать и братья, оба на десять с лишним лет старше ее, тянули плуг, малышка семенила следом и шаг за шагом бросала в землю семена сорго и проса. Летом девочка снимала с растущих в огороде растений гусениц, раздавливала им головы и бросала извивающиеся еще тела в лоток из листа лотоса, чтобы запечь на закуску, – у бедняков, которые не могли позволить себе мяса, это считалось настоящим лакомством. Во время рыболовного сезона Мими, еще слишком маленькая, чтобы самой выходить в море, чинила сети и разделывала рыбу для сушки и приготовления пасты. Она морщилась, когда острые чешуйки рассекали ладони, а соль разъедала пальцы, пока ладошки ее не покрылись мозолями и не стали напоминать выкопанные из земли клубни таро.

– Руки у тебя выглядят совсем как мои, – сказала однажды Аки. Это не было ни похвалой, ни жалобой – просто констатацией факта. Мими согласилась с утверждением матери, хотя ее ладони были намного меньше.

Она носила одежду, из которой выросли старшие братья и которая уже почти превратилась в лохмотья. Обувь девочка мастерила себе сама, остатками рыболовной лески привязывая к ступням кусочки выловленного из моря дерева. Она никогда даже не прикасалась к шелку, хотя порой мимо их поля проезжали верхом богатые люди, и полы их невесомых мантий и иных одеяний стелились на ветру, подобно облакам на закате. Жизнь Мими ничем не отличалась от жизни бесчисленного множества крестьянских детей по всему Дара. Но разве не удел бедняков много трудиться и терпеть тяготы и лишения?

Зато в играх Мими держалась особняком – не то чтобы недружелюбно, просто ей оказалось сложно вписаться в хитроумную систему власти и иерархии, возникающую среди детей. Пока прочие деревенские ребятишки играли в полях в догонялки, устраивали грязевые битвы, выбирали королей и королев, она предпочитала бродить в одиночестве, глядеть на проплывающие по небу облака или наблюдать за накатывающим на берег прибоем.

– Что ты там видишь? – спрашивали ее иногда другие дети.

– Я слушаю ветер и море, – отвечала Мими. – А вы разве не слышите? Они снова спорят… А теперь подшучивают друг над другом.

Имелось у девочки еще одно свойство: она умела говорить очень хорошо и складно. Еще задолго до второго своего дня рождения малышка общалась с матерью целыми предложениями и с пониманием в глазах слушала беседы взрослых. Ее смышленость отмечали все. «Может статься, этому ребенку предназначено общаться с богами», – подумала однажды Аки. Ходило множество легенд о великих жрецах и жрицах, монахах и монахинях, способных читать волю богов по знакам, оставляемым ими в природе. Но Аки сразу отбросила эту мысль. Ей не по карману было отдать хоть одного из своих детей на обучение деревенскому учителю, не говоря уж о взносе, который требовался за послушника в храме Киджи.

Затем вспыхнуло восстание против императора Эриши и империи Ксана, и новые короли повыскакивали по всему Дара, словно бамбуковые побеги после весеннего дождя. На островах бушевала война, хотя Дасу, по счастью, и был избавлен от худших ее проявлений. Когда маршал Ксаны Киндо Марана объявил призыв, многие молодые люди с этого маленького острова, находившегося в исконных владениях Ксаны, пошли в армию, чтобы подавить бунты на Большом острове. Некоторыми руководило стремление к славе, другие нанялись ради еды и платы, а кое-кого забрали вопреки их желанию – включая братьев Мими.

Ни один из этих молодых людей не вернулся обратно.

– Мои сыновья возвратятся вместе с отцом, – говорила Аки. И молилась еще усерднее.

Иногда девочка молилась вместе с матерью. А что еще оставалось делать, когда все мужчины их семьи сгинули? Надежда – это капитал, который никогда не иссякает, но разве не удел бедняков много трудиться и терпеть тяготы и лишения?

Мими пыталась истолковать знаки, подаваемые ветром и морем, читала по приливам и облакам. Слышат ли боги ее молитвы? Уверенности в этом у девочки не было. Рокот голосов помогал уловить настроения богов, но разобрать слова не удавалось, сколько ни старайся. Какой смысл в том, что ветер, доносящий глас Киджи, покровителя Ксаны, наполнен гневом и отчаянием, тогда как плеск волн, говорящих за Тацзу, бога хаоса и беспорядка, становится все более радостным? В чем важность того или иного восклицания? Имеют ли значение порядок слов и прочие тонкости?

Мими тщетно силилась проникнуть в суть окружающего ее мира: он был покрыт пеленой, через которую невозможно пробраться.

Когда Мими исполнилось пять лет, однажды ночью она проснулась в растерянности. Мать крепко спала рядом, и девочке никак не удавалось вспомнить разбудивший ее сон. Она ощущала, что за стенами их хижины происходит нечто важное, а потому потихоньку встала с постели, на цыпочках пробралась к двери и выскользнула на улицу.

Вокруг стояла непроглядная темень: на небе не было видно ни луны, ни звезд. Легкий ветерок дул с моря, принося знакомый соленый аромат. Но очень далеко на северном горизонте, там, где небеса встречаются с морем, мелькали сполохи молний, и до ушей девочки, с запозданием и приглушенно, докатывались громовые раскаты.

Прищурив глаза, Мими вглядывалась в даль. В непрерывных вспышках молний там вдруг поднялись какие-то неясные фигуры. На затянутом пеленой месте, где озаряемое сполохами небо сливалось с морем, вырисовывались очертания громадной, как остров, черепахи. Подобно большому воздушному кораблю она плыла к западу. Позади нее виднелась еще более огромная акула, которая время от времени щелкала пастью, описывая в могучем прыжке дугу над горизонтом, и скалила зубы, состоявшие из зигзагов молний. Хотя черепаха лениво шевелила плавниками, а акула лихорадочно била хвостом, хищнице никак не удавалось нагнать добычу.

Мими знала, что черепаха – это пави Луто, покровителя рыбаков, тогда как акула – пави Тацзу, бога разрушительной природы моря. Девочка завороженно наблюдала за разворачивающейся на ее глазах драмой, как за представлением одной из бродячих трупп народной оперы.

Затем озаряемая призрачным светом картина неба-моря снова переменилась, и на этот раз взору Мими предстал корабль странной конструкции, прыгающий на волнах. Единственная мощная мачта, совершенно белого цвета, вздымалась из середины судна, как стебель лотоса, хотя паруса на ней были либо давно убраны, либо сорваны ветром. Крошечные фигурки цеплялись за снасти или планширь, но с каждым очередным взлетом и спуском некоторые из них срывались и бесшумно падали в волны. Неверный свет, отбрасываемый молниями, словно бы подчеркивал ужасную участь, уготованную призрачному кораблю.

Исполинская черепаха подплыла к судну, нырнула, а затем поднялась, и корабль надежно примостился в глубокой борозде на ее панцире, как будто был всего лишь раковиной. Похожая на остров черепаха лениво погребла на запад, а акула, преследовавшая ее по пятам, злобно била хвостом и щелкала челюстями. Но черепаха, медленно и неотвратимо, плыла дальше.

«Перед лицом моря все люди братья».

Мими невольно чувствовала сопереживание и ужас, которое питают все островитяне к тем, кто отваживается пуститься по дороге китов. Перед необоримой мощью, что зовется морем, все человеческие существа одинаково бессильны. Девочка громко кричала, приветствуя черепаху и несомый ею корабль, хотя понимала, что, кто бы ни плыл на том судне: призраки, духи, боги или смертные, – они находятся слишком далеко, чтобы ее услышать.

Громадная акула еще раз подпрыгнула в воздух, выше чем прежде, и, достигнув верхней точки дуги, выпустила длинную извилистую полосу молнии. Словно язык огромного питона, пронзила она расстояние между акулой и черепахой и ударила в примостившийся на панцире корабль.

На миг все замерло в резком, холодном свете разряда, а затем тьма поглотила сцену бедствия.

Мими испуганно вскрикнула.

И снова горизонт озарился грозовыми сполохами. Громадная акула на горизонте как будто услышала малышку. Ударив могучим хвостом, она развернулась к острову, и великанские глаза, горящие, как прожекторы маяка, нацелились на девочку. Усеянные молниями челюсти клацнули, и несколько секунд спустя Мими содрогнулась от мощного раската грома, а дождь вдруг обрушился на нее потоком таким плотным, что ей показалось, будто она тонет.

«Вот что бывает, когда оскорбишь богов, – подумала девочка. – Неужели мне сейчас предстоит умереть?»

Акула плыла к берегу, ее исполинская фигура напоминала остров из клубящихся огней. Она снова открыла пасть, и оттуда вырвался длинный зигзаг молнии, устремившийся к Мими подобно щупальцу. Воздух трещал вокруг молнии, напоенный ее энергией и жаром.

Время замедлилось. Мими зажмурила глаза, уверенная, что ее краткой земной жизни пришел конец.

И тут нечто массивное пронеслось у нее над головой. Девочка открыла глаза и посмотрела вверх.

Исполинская мерцающая птица мчалась к океану, по направлению к огненному языку молнии. Крылья у сокола были такие широкие, что закрыли небо над головой у Мими подобно мосту из расплавленного серебра, а длинные перья на их концах сияли, как падающие звезды. Такого захватывающего дух зрелища малышке видеть еще не приходилось.

Сокол опустил правое крыло, подставив его, словно щит, под удар вылетевшей из пасти акулы молнии. Глаза акулы широко распахнулись от изумления, а потом сузились, и шипящий язык пламени соприкоснулся с крылом пернатого хищника. Снопом посыпались громадные искры, как при извержении вулкана. Трезубцы молний устремились во всех направлениях.

Одна из самых маленьких протянулась к Мими и ударила ей в лицо. Девочка ощутила, как обжигающий язык жидкого жара буквально прошел насквозь. Ей показалось, будто она превратилась в форму, которую заливают расплавленным камнем через макушку. Шипящая лава стекла в туловище, сжигая внутренности, а затем излилась через ее левую ногу и впиталась в почву.

Мими страшно завопила. А потом кричала снова и снова.

Девочка не помнила, сколько времени оставалась в сознании, пока жар пожирал все клеточки ее тела. Последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в беспамятство, это как гигантский светящийся сокол пикирует на акулу, а та выпрыгивает из океана, как будто небо и море сошлись друг с другом в титанической битве.

Удар молнии оставил шрам на лице у Мими, а левую ее ногу парализовало. Четыре дня пролежала она в беспамятстве, время от времени просыпаясь в слезах и бормоча что-то про увиденное той ночью.

– Красивая была девочка, – сказала деревенская травница Тора и тяжело вздохнула. В этом вздохе отразилась тысяча невысказанных словами скорбей: сожаление о том, что теперь Мими вряд ли сумеет найти достойного мужа; неверие в счастливое будущее Аки, оставшейся без сыновей; жалоба на переменчивость судьбы.

– Моя дочь трудолюбива, – спокойно ответила мать. – Этого качества шрам у нее не отнимет. Ты поможешь Мими?

– Я могу предложить лишь ледяную траву от горячки и кружево Рапы, чтобы девочка лучше спала, – пояснила травница. – Устроить так, чтобы малышка меньше страдала, – вот что мы можем для нее сделать… А еще… еще попроси соседей помочь выкопать могилу. Так, на всякий случай.

– Боги не дали бы мне дочь на склоне лет, если бы хотели забрать ее до того, как она исполнит их предначертания, – упрямо возразила Аки.

Тора лишь покачала головой, пробормотала что-то насчет проклятого часа рождения и вышла.

Аки отказывалась сдаваться. Она свернулась в постели рядом с Мими и согревала малышку теплом своего тела. Соседи принесли ей редкую находку, называвшуюся «кошель рыбачки»: приставшие к водорослям мешочки с икрой дирана, которые иногда удавалось обнаружить в подводных лесах. Аки клала их в суп и кормила Мими с костяной ложечки, чтобы придать больной сил.

Постепенно девочка пошла на поправку. Однажды утром она очнулась, посмотрела на мать спокойным, серьезным взглядом и рассказала о том, что видела в ту ночь, когда ее ударило молнией.

– Много фантастических фигур видится нам в бреду, – отозвалась Аки.

Мими не думала, что ее воспоминания – это всего лишь сон, но уверена не была. А потому решила не спорить.

Снова призвали Тору, спросить совета насчет левой ноги Мими. Нога онемела и отказывалась слушаться хозяйку. Она словно перестала быть частью ее тела, сделавшись чем-то чужим и лишним, что приходилось волочить за собой. Бедро девочки в том месте, где нога соединялась с туловищем, пронзала боль, словно в плоть вонзали тысячи иголок.

– Я могу дать отвар из креветочной пасты и водорослей, для утоления боли, – сказала травница. – Но эта нога… Увы, она никогда уже не будет ходить.

Аки улыбнулась и ничего не ответила. Разве не удел бедняков много трудиться и терпеть тяготы и лишения? Боги определенно не отнимут у Мими возможность делать это.

– Мне так больно, мама, что я не могу уснуть, – проговорила малышка. – Расскажи мне какую-нибудь историю.

Глава 6 Сто цветов

В детстве Аки рассказывала Мими много разных историй, которые девочка вспоминала в последующие дни. Да вот только память наша похожа на кусок воска, который меняет форму под ножом сознания при каждом прикосновении, и, когда Мими выросла и изменилась, вместе с ней изменились и истории.

Цветистые метафоры заменили немудреные сравнения, витиеватые фразы – простую речь; вместо рокота моря, сквозившего в говоре матери, в историях слышалось теперь эхо классиков ано. В точности воспроизвести слова Аки стало так же сложно, как удержать песок между пальцами раскрытой руки.

Но зерно историй оставалось неизменным, и те давние воспоминания навевали запах дома. То был пейзаж детских грез Мими, берег первых ее сочинений.

– Так вот, Мими-тика, до того, как у нас с твоим отцом родились дети, мы любили коротать долгие зимние вечера, рассказывая друг другу на сон грядущий всякие истории. Часть их мы слышали от своих родителей, а они – от бабушек и дедушек. Иногда мы прибавляли к этим историям что-то свое: так дочери чинят и украшают платья, доставшиеся от матери, или сыновья подлаживают и исправляют унаследованные от отца инструменты. Порой мы вертели одну и ту же историю туда-сюда, изменяя при каждом пересказе и всякий раз придумывая новые повороты событий.

Вот послушай, милая, что я тебе расскажу.

Тебе известно, что годы текут кругами по двенадцать лет, и каждый из них получил название в честь какого-то животного или растения. Начинается круг с года Сливы, за ней следует Крубен, потом Орхидея, Кит, Бамбук, Карп, Хризантема, Олень, Сосна, Лягушка, Кокос и, наконец, Волк, после чего снова приходит Слива. Судьба каждого ребенка управляется тем растением или животным, в год которого тот родился. Но каким же образом возникла так называемая Календарная дюжина? О, это отдельная история, которую стоит знать каждому.

– Мама, вот бы мне увидеть богов!

– Это еще зачем? Разве ты не знаешь, что не будет добра тому, кто посмеет докучать богам в тот момент, когда они не хотят этого?

– Я бы только спросила у них: почему? Почему папа пропал? Почему забрали Фэро и Пасу? Почему в меня ударила молния? Почему мы так много работаем и так мало едим?..

– Тише, дитя. Не всегда есть ответы, иной раз есть только истории.

– Мама, а почему те, у кого много власти, всегда ведут себя очень плохо?

– Мими-тика, разве рыбак, пожинающий плоды моря, злодей? И злодей ли крестьянин, срезающий метелки сорго? Или ткач, который вываривает коконы шелкопряда и распеленывает первоначальную одежду гусеницы, теперь превратившуюся в саван?

– Не понимаю.

– Великие властители, смертные или бессмертные, делают то, что делают, поскольку у них свои заботы, а у нас свои. Мы страдаем, потому как мы – трава, по которой ступают великаны. Слушай дальше, девочка.

– Мама, а почему господин Луто указывал на радугу, вместо того чтобы ответить?

– Этого никто не знает, дитя мое. Не знали киты, не знал твой отец, не знали наши родители, деды и прадеды. Вот почему сие зовется загадкой. Мне думается, что иногда боги дают нам уроки, которые нельзя понять при помощи одних только слов.

– Мне кажется, господин Луто не самый хороший учитель.

– Хорошие учителя, милая, так же редки, как крубен среди китов или диран среди рыб.

– Ты говоришь про бога войны и раздора, мама?

– Да, детка, таковы владения господина Фитовэо.

– Лучше бы его вообще никогда не нашли. Без него не было бы войн и люди бы не страдали.

– Ах, Мими-тика, когда дело касается богов, редко все бывает так просто.