Тэнгу

Глава 2. Верные слуги

Биру ломился через заросли, как медведь: он так и не научился ходить по лесу тихо. Ветви деревьев хлестали его по распаренному лицу с особой жестокостью. Видно, духи леса помнили о том, что случается, когда чужаки приходят с мечами в руках: одна из войн Гирады и Укири когда-то спалила здешние чащи дотла. А кем был Биру, если не чужаком? В последних двух Бойнях Сестер он не участвовал, но уже само его присутствие было оскорблением богов. Проживи он здесь полсотни лет, сделай тысячу хороших дел – Земля Гаркана не перестанет напоминать о его происхождении. Чужак. Рыбоглазый. Щепка несчастной «Горбатой акулы», выброшенная на берег после шторма…

Запах дыма коснулся ноздрей. Биру вышел к развалинам храма. Жители Оцу не любили здесь бывать – место считалось нечистым, и даже храм решили не отстраивать заново. Неподалеку горел костер, и товарищи Биру – бандиты, прозвавшие себя Шогу, – сидели вокруг. Здесь были не все: брать на дело всех было опасно и бесполезно. Когда Биру показался из леса, товарищи встрепенулись и обернулись к нему.

– Чистенький, – издевательски прошепелявила Хока и громко принюхалась. Из всех Шогу она казалась Биру самой неприступной: худая немолодая женщина, говорившая так, будто держала во рту горсть камней, и скрывавшая нижнюю половину лица под повязкой, не упускала возможности подколоть товарищей.

– Теперь я знаю, что чувствует рыба, когда ее варят для супа, – проворчал Биру, усаживаясь не слишком близко к костру: довольно на сегодня жара.

– Любопытно, есть ли в мире хоть один буракади чище тебя? – весело хохотнул толстый монах Соба. – Смотри-ка, столько купался и еще не сдох! Не попадайся на глаза другим буракади – они распнут тебя на кресте, как демона!

Для Биру оставалось загадкой, зачем Соба дурачится всякий раз, как речь заходит о нынешней цели Шогу. Собе явно не нравилось происходящее, хоть прямо он этого и не заявлял. Хицу оставлял его шутки без внимания, пока Соба не затыкался сам. Вот и теперь: поняв, что никто не собирается с ним собачиться, Соба с досадой покряхтел и умолк. Биру прочистил горло – сколько еще должно пройти лет, чтобы он перестал робеть перед Хицу? – и принялся рассказывать, ради чего едва не сварился заживо:

– Десять лет назад, когда Укири стала частью Гирады, из гирадийского городка Сутэ в Оцу направили Аяшике. В Сутэ он был помощником помощника старшего дознавателя тамошней мати-бугё, мелким чинушей, и вез с собой какие-то бумаги. Но оказалось, что кроме бумаг у Аяшике есть кое-что еще: он снабдил дзито такими знаниями, что тот сумел вскрыть несколько заговоров среди самураев и навести порядок. Аяшике щедро отблагодарили и оставили работать в мати-бугё Оцу. Потом грянула Вторая Бойня Сестер, Укири снова отделилась от Гирады, дзито снова присягнул Укири, но Аяшике оставили на посту.

Шогу знали эту историю, но Биру никто не перебивал. Казалось важным проговорить все заново, чтобы сложить с теми сведениями, что Биру раздобыл.

– А до Оцу что было?

– Вроде ничего особенного. Ни семьи, ни владений, скромное жалованье. Когда его перевели в Оцу, в Сутэ никто его и не хватился. Тогда люди пытались вернуть себе жизнь после войны, честно стать частью Гирады, и на таких, как Аяшике, всем было плевать. Никто и не задумался, откуда он столько знал о Гираде и ее высокопоставленных лицах.

– Хороши укирийские мати-бугё, – фыркнула Хока, – не знают толком, кто на них работает!

– Какой он сейчас? – спросил Соба.

Биру помолчал, раздумывая.

– Такой, как мы и думали. Трусливый. Гнусный. Причем дела у него идут не слишком хорошо – говорят, Аяшике теряет хватку. Он в основном занимается бумагами, время от времени ловит лазутчиц Гирады, выдающих себя за дзёро, или выдает дзёро за лазутчиц, когда ловить некого. Молодые чинуши и мати-бугё его теснят, но Тайро пока не гонит – все еще благодарен за «подарок» десятилетней давности, ну или боится, что Аяшике продаст и его со всеми потрохами. Аяшике побаиваются, но не уважают. Кроме как по службе никому нет до него дела, а сам он не привлекает лишнего внимания. Семьи и друзей у него нет, только пара громил и мальчишка-слуга. Он, говорят, трясется за свое здоровье, постоянно ходит по знахарям, при этом время от времени напивается, как свинья. Кстати, с саке у него какая-то мутная история: кажется, Аяшике тайно его перепродает, но больше я ничего не разузнал.

– Жизнь обыкновенного чинуши, – сказал Дзие, не пряча презрения.

– Не совсем. Последнюю пару лет он правда ведет себя тихо. Но раньше… Например, лет пять назад он, как обычно, «проверял» новых дзёро. Одна из них показалась ему лазутчицей. Наверное, она пыталась сопротивляться, когда ее арестовывали, потому что Аяшике вышел из себя и вместо того, чтобы отдать ее мати-бугё, забрал себе. Мучил. А потом убил… Тело скормил свиньям и гордо рассказывал об этом по всему городу, чтобы припугнуть предателей. Все с позволения Тайро. Той девочке было одиннадцать лет.

Шогу было не удивить зверствами. Но над руинами храма повисла давящая тишина, затих лес с его духами, и даже Соба не вставил своего вездесущего слова.

– Хорошо! – Голос Хицу, бодрый и веселый, словно не об убийстве ребенка шла речь, разорвал молчание.

Встрял и Соба, чтобы окончательно прогнать мрачное затишье:

– И все это ты узнал от дочки Тайро? Только потому, что ты белый буракади? Я был уверен, что эта затея провалится! О женщины…

– Я, к твоему сведению, и пальцем ее не тронул! Мы молились… Но твоя правда – я сам не думал, что она расскажет мне все это так быстро и так подробно. Считай, первому встречному.

– Э, к чему скромность! Встречу было не так-то просто устроить! – веско сказал Соба. – Знаешь, как я уговаривал богов, чтобы в Оцу оказалась хоть одна последовательница вашего Единого Бога, да еще и болтливая, и чтобы ты так легко пробрался в ее, кхм-кхм, часовню…

– Как он выглядит сейчас? – перебил Хицу. – Опиши до последней мелочи!

Биру прикрыл глаза, мысленно переносясь в пар бани.

– Вот тут он сходство с обычным чинушей теряет. Он не похож ни на кого из вас, и из горожан выделяется. Зато похож на тех, кто живет на северных островах…

– Айнэ? – весело подсказал Хицу.

– Да. Огромный, с меня ростом, если не выше. Обрюзглый и жирный, но раньше был крепким – руки у него большие и сильные. Очень волосат – я такого никогда не видел на Острове. Грудь, живот, пах – все в волосах, как у зверя! Лицом выбрит, но мне кажется, бриться ему приходится каждый день. Глаза злобные, голос сильный, не мямлит, даже когда говорит вежливо. Но…

– Но? – Хицу поторопил его: Биру замялся, прежде чем признаться:

– Прости, Хицу. Мне не показалось, что он похож на великого воина.

Хицу замер и сник, но буракади вдруг ухмыльнулся и сам подался к господину:

– Зато я рассмотрел другое. То, что он прятал так отчаянно, что даже не приветствовал меня как надо. – Биру поднял кулак с выпяченным средним пальцем, чтобы всем было видно: – На правой руке у него нет среднего пальца!

Звонкий, как птичий посвист, смешок Хицу разлился над храмом.

– Попался, паскуда, – вторил Соба.

– Теперь сомнений нет, – подытожил Дзие.

Взгляды всех Шогу застыли на Хицу. Тот поерзал, сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс, но заговорил спокойно:

– Выспитесь, а завтра действуем.

– Думаешь, он будет готов?

– Если верить тому, что ты рассказал, он с самого рассвета кинется выяснять, кто ты такой и кто твой господин. Аяшике не сможет спокойно жить, зная, что что-то ускользнуло из-под его носа. Готовьтесь!

Шогу принялись укладываться на циновку. Все они уже давно мечтали убраться из Оцу и вернуться к привычной жизни, в которой каждый рассвет мог оказаться последним и места промедлению не было. Биру перевел дух. Волнение не отпускало, как всегда перед важными днями.

– Биру, ты все сделал безупречно, – раздался шепот Хицу над его ухом, снова заставив сердце биться быстрее.

– Я мог сделать лучше. Что, если…

Он не озвучил сомнения, но Хицу услышал их своим особенным слухом, которому не требовались голоса и звуки. Хицу пожал его плечо – у гирадийцев не принято было прикасаться друг к другу, но для Биру он делал исключение, – давая понять: он не принял бы решение, если бы не был уверен. За все годы, что Биру был одним из Шогу, Хицу еще ни разу не ошибся.

Рассвет долгожданного дня наступит совсем скоро. Казалось, само солнце спешит скорее подняться, чтобы осветить для Хицу поле боя.

– Простите, Аяшике-сан, – бубнил писец, не поднимая глаз, – но Тайро-сан не ждет никаких гостей. Более того, он еще не вернулся из Сутэ, и было бы неучтиво приглашать кого-то в дом, в котором нет хозяина.

– Он возвращается сегодня, насколько мне известно. Возможно, гости прибыли раньше, чем рассчитывали. Не держать же их у ворот?

– Как я уже сказал, – надавил писец, с трудом сдерживая раздражение, – никаких гостей в Оцу не ожидается до празднования цветения сакуры.

Аяшике видел, как утолщаются линии на выводимом секретарем письме. Еще мгновение – и с кисти сорвется в убористые столбцы огромная клякса. С писцом Тайро отношения у Аяшике уже давно были неважные: старая крыса воротила от него нос, как от какого-то чистильщика могильных камней.

– Простите, что лезу с непрошеным советом, Аяшике-сан, – зашамкал секретарь, – но почему бы вам не обратиться с этим к привратникам? Если в городе какие-то гости, о которых неизвестно даже, кхм-кхм, с вашими связями… – «И ты туда же. Сговорились они все, что ли?» – …то уж стражи-то должны знать. Стены Оцу все помнят. У стен, в отличие от людей, острый слух и долгая память…

«Ах ты, старая плесень! Совсем страх потерял? Забыл, с кем говоришь! Тайро об этом узнает! А пока, гниль, ты еще можешь принести извинения и уйти отсюда без этой кисточки в своей заднице!» Аяшике стоило огромных трудов сдержать эти и прочие малоприятные слова.

– Память есть не только у стен, Годзаэмон-сан. – Аяшике приблизился; его дыхание коснулось рябых щек писца, и щеки дрогнули. – Люди тоже помнят разное. Например, истории о несчастных отцах, которых боги за какие-то проступки наказали гулящими дочерьми и сыновьями-пьяницами…

Щетинки кисточки сжались, выпуская на бумагу жирную черную каплю. Письмо было испорчено, но секретарь так и не поднял глаз. Мучительно медленно он отложил кисть, смял лист и бросил в угол, куда за ним резво кинулся слуга. Затем старик сложил руки у лица, поклонился и отчеканил:

– Простите меня, Аяшике-сан. Я поделился всем, что знаю сам.

– Дерьмо!

Аяшике в ярости вытоптал какой-то вялый куст. Это не помогло; тогда он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, и туман ярости наконец спал. Кто-то из самураев Тайро когда-то сказал, что так приводят себя в чувство воины перед битвой. Аяшике воином не был, но то, что его ждало, было хуже битвы. Опасения подтверждались.

Первое: кажется, Тайро действительно отодвигает Аяшике от дел. Второе: узнавать о «гостях» придется самому. Конечно, успокаивал себя Аяшике, он быстро разузнает, что за господа являются в Оцу с буракади и позволяют ему купаться вместе с приличными людьми. Тогда Тайро вспомнит, кто служит ему по-настоящему уже десять долгих лет. Не крысы с кисточками, а старый добрый Аяшике. Нет, не время нежиться и лениться, пока по Оцу разгуливает тануки знает кто! Аяшике защитит свой город и честь господина, как делал всегда!

Воодушевление длилось недолго: привратники и несшие дозор мати-бугё не слышали ни о каких гостях и при слове «буракади» посмотрели на Аяшике как на безумного. Оцу не покидал никто, кроме младшей дочки Тайро, блаженной дуры, поклонявшейся Единому Богу рыбоглазых и ездившей в часовню за городом. А у начальников стражи спрашивать и не стоило, раз с Аяшике действительно решили не считаться.

Потом Аяшике заглянул к маме-сан. Не все гости Оцу тут же неслись к дзёро, но старая ведьма была падка на слухи. Выслушав долгие благодарности за то, что накануне раскрыл лазутчицу, Аяшике задал вопрос о буракади. Мама-сан растерянно захлопала глазами: мол, я бы знала, да разве от меня укроется? – и все в таком духе. Пока они говорили, Аяшике осенило:

– Сансукэ! – Память на имена у Аяшике была отменная. – Банщик, который вчера готовил мне купальни! Где он сейчас?

– До вечерних купаний ему разрешили отдохнуть, – удивленно отозвалась мама-сан. – Вы и тот буракади ушли поздно, а сегодня возвращается Тайро-сан со своими самураями. Сансукэ у нас, как вы знаете, лучший…

– Мне нужно знать, где он живет, – решительно перебил Аяшике и, спохватившись, быстро поклонился. – Мама-сан, если вы мне скажете, о, это будет неоценимой наградой за мой скромный многолетний вклад в ваше заведение.

Она почувствовала в его «любезности» нажим и выдала банщика. Странно, как Аяшике сразу не пришло в голову: банщик явно что-то знал о «гостях»… А может, прав Тайро: Аяшике стареет. Лет пять назад он сразу кинулся бы на поиски Сансукэ и не выставлял себя болваном перед привратниками…

Аяшике разыскал слуг и приказал им немедля бежать с ним к морю – искать лачугу банщика. Проходя мимо здания мати-бугё, он замер, словно на шею набросили невидимую удавку. К позорному столбу была привязана маленькая шлюха, которую он поймал накануне. Он уже и забыл, что с его собственной подачи Тайро разрешил ставить такие столбы, чтобы заявить об отсутствии пощады к преступникам. Видимо, за ночь ее уже успели допросить: обнаженные ягодицы усиливали пурпурные синяки. Округлые щечки, которые ему так хотелось вчера потрогать, покрывала грязь, волосы свалялись, словно девушку волокли по земле. Он отвернулся, но недостаточно быстро, и успел заметить, как из окровавленного рта шпионки вылетело хриплое проклятие.

Юки – вспыхнуло, отозвавшись странной тоской, ее имя. Аяшике ускорил шаг, так что слуги теперь едва поспевали за хозяином. Хотя до темноты было еще далеко, он чувствовал, как ночной ужас с его муравьями и видениями смыкается на горле. И не было времени отогнать морок.

«Это не мое тело!» – забилось в голове так явно, словно кто-то говорил прямо в ухо.

То, что Аяшике звал «Демоном», жило в нем уже десять лет. Бывали дни, когда навязчивого голоса не было слышно, но стоило Аяшике потерять бдительность, испугаться или перепить, как Демон, ликуя, вонзал в него свои когти. Верным предвестником было гадкое ощущение, что под кожу запустили муравьев. Если саке, бане или Игураси не удавалось их «прогнать», то появлялась удушающая тяжесть в груди, затем животный ужас без причины, а после приходил и Демон.

Аяшике не помнил, как вышло, что в нем поселилась эта дрянь. Кажется, он носил ее еще до переезда в Оцу, но думать о той, прошлой жизни было верным способом разбудить Демона – замкнутый круг. Он исходил всех лекарей и колдунов Оцу и окрестностей, уверенный, что какой-то недоброжелатель – а таких он нажил немало – навел на него порчу. Свой недуг Аяшике описывал так: существо, которое никак не может покинуть его тело и портит жизнь нытьем, нагоняет тревогу и душит. Три десятка обрядов, изнурительные посты, молитвы Гаркану и всем богам, все мыслимые зелья и лекарства себя не окупили – саке по-прежнему справлялось лучше, но тоже не безупречно. Работа мати-бугё не была простой, и какое-то время Аяшике думал, что все беды от нее. Но когда он лежал почти всю зиму дома, сраженный хворью, Демон терзал его с особым удовольствием.

Аяшике чувствовал себя роженицей, которая никак не может разрешиться от бремени. Когда-то он пытался расспросить Демона, узнать, что сделать, чтобы тот убрался ко всем ёкаям. Но Демон, укоряя, твердил лишь одно: «Это не мое тело!» Вот и теперь: взгляд Юки напомнил Демону, что пора воззвать к совести. Впрочем, последней у Аяшике уже давно не было: когда нужно было выбирать между добродетелью и спокойствием, он не раздумывал ни мгновения.

А все потому, что Аяшике простодушно любил жизнь. То, что помогало поддерживать ее в достатке и удобстве, он рассматривал как великое благо, а все, что мешало, – как высшее зло. И совесть, и Демон были, безусловно, таким злом.

Сладкий И вдруг остановился как вкопанный, и Аяшике, погруженный в свои мысли, влетел в его спину.

– Ты ходить умеешь, блевота ты тупоголовая? – заорал Аяшике и пнул слугу в голень. – Чего встал?

– Мы пришли, Аяшике-сан, – Сладкий И отозвался невозмутимо: к оскорблениям хозяина он уже давно привык. Оми махнул рукой в сторону одинокого домика, умостившегося под скалой. Кажется, в округе не было ни души.

Чесотка прекратилась, Демон затих, Аяшике быстро зашагал к домику. Запах дыма проступил сквозь запах морской соли – не осталось сомнений, что дома Сансукэ, потому что семьи у старика нет. Сейчас все станет известно про этого буракади, а потом будет ясно, что делать…

Не тратя усилий на вежливость, Аяшике отодвинул входные сёдзи и сразу увидел перед собой банщика. Аяшике открыл было рот, чтобы объясниться, и вдруг до него дошло, что сидит банщик скрючившись, лицо его перекошено ужасом и страданием, а поднятые в мольбе руки дрожат. Аяшике быстро обвел взглядом дом. Сансукэ был один. Никакого оружия при нем не было, никакой крови на кимоно, и все же…

– Что с тобой? – настороженно спросил Аяшике.

– Простите меня, Аяшике-сан! – взвыл Сансукэ. – Простите!

За спиной раздался крик, затем звуки возни, еще один крик, топот ног. Аяшике обернулся и попятился, в тупом ужасе наблюдая, как Оми оседает на землю. Одетый в черное воин – шиноби? – рывком вытянул из его живота танто, и Оми рухнул, сжимая в руках собственные внутренности. Сладкий И успел отскочить и выхватить нож, но за его спиной уже выросли две, нет, три новые тени. Взвизгнул рассеченный воздух. Голова Сладкого И покатилась по земле. Его спокойные глаза послали хозяину последний взгляд, не успев расшириться от ужаса перед смертью.

Эти двое были с Аяшике последние шесть лет. Раньше его окружало больше слуг, но других он распустил, не поскупившись на плату за молчание. Оми и Сладкий И долго доказывали свою преданность. Они любили жизнь. Знали, что он любит ее так же сильно, и потому честно работали, не задавая вопросов. И вот куда эта верность их привела…

«Игураси!»

Мучительно долгие мгновения понадобились ему, чтобы рассмотреть, как скрывается в чаще леса соломенная шляпа Игураси. Один из шиноби, самый худой и быстрый, бросился следом. «Беги, беги, беги!» – выл Аяшике про себя. Самому ему бежать было некуда: трое чужаков с клинками, обагренными кровью его слуг, преградили путь.

– Что вам нужно? – сдавленное горло выпустило слова с огромным трудом. Убийцы молчали, и Аяшике снова прохрипел: – Вы хоть знаете, кто я такой? Вы ответите мне и Тайро-сан за моих слуг, собачьи отродья!

– Нам нужен ты, – ответил один. Его глаза – единственное, что не скрывала черная ткань, – смеялись. Другой чужак, верзила, снял с пояса веревку.

«Неужели Тайро решил убрать меня… вот так? – думал Аяшике, пока здоровяк подходил ближе. – Меня, самого верного слугу, – зарубить, как свинью! Меня, за все, что я для него делал?»

– Отведите меня к Тайро! Я заслужил поговорить с ним. Пусть объяснит мне сам…

– Протяни руки, – приказал главарь с улыбающимися глазами, опуская танто.

Аяшике послушно вытянул руки в его сторону. Веревка легла на запястья. Значит, они не убьют его здесь и отведут к Тайро. «Вы и так прожили на своей службе дольше, чем кто-либо, – думал Аяшике, глядя на последние судороги Оми в луже крови. – Тайро что-то не так понял, но мы поговорим, и он поймет, что ошибся. Это все старая плесень, писец, наплел ему про меня…»

Верзила потянул веревку, поднимая Аяшике на ноги.

«Они не убьют меня здесь».

– Если вздумаешь кричать, я отрежу тебе палец и заткну им, – предупредил вожак. – Тебе такое не впервой, но ты, надеюсь, помнишь, как это неприятно.

– Делай, что велят, – подтвердил верзила рычащим голосом, и Аяшике застыл. Не только огромный рост отличал этого чужака от остальных. На Аяшике смотрели круглые, бледные, как талый снег, глаза.

Буракади из купальни.

Аяшике завопил так громко, как только мог.

А затем лишь успел увидеть, как Буракади-О но Биру дернулся, что-то черное полетело в лицо, вспышка боли в виске – и все исчезло.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Последние сто лет на Острове не прекращаются войны.

До этого Богоспасаемым Островом многие века правили сёгуны – короли всех королей, называемых даймё.

Сто лет назад сёгун Тахекиро умер, не оставив наследника, и начались бесконечные войны между провинциями. Гирада – самая крупная и могущественная из них – постоянно пыталась присоединить к себе Укири, но по сей день тщетно.

Пятнадцать лет назад даймё Гирады Райко Кэнтаро – дальний родственник Тахекиро – провозгласил себя сёгуном и объявил Укири войну, которую теперь называют Бойней Сестер. Говорят, Райко помогали ёкаи и даже божества Острова, и потому спустя пять лет даймё Укири, потерпев сокрушительное поражение, присягнули ему на верность.

Но Райко не суждено было править: и двух лет не прошло, как укирийцы устроили заговор против сёгуна и развязали Вторую Бойню Сестер. Сёгун пал, его род был казнен, Гирада заключила с Укири унизительный мир, а земли между ними, которые не выбрали, к какой провинции хотят присоединиться, в народе прозвали Землями Раздора. По сей день Земли Раздора воюют с Укири, которая хочет прибрать их к рукам. Ослабленная Гирада втайне помогает Землям Раздора, но в открытую не поддерживает – совет даймё не хочет новой Бойни. Впрочем, судя по тому, что говорят гирадийцы, война неизбежна…»