Искатель, 2006 №1

Валентина оттолкнула обутой в валенок ногой упрямо норовившую захлопнуться входную дверь и, кряхтя, втащила в сени разлапистую сосенку. Удружил Макар, нечего сказать! Просила его, обормота старого: принеси елочку поменьше, так нет — приволок сосну, да такую, что, пожалуй, и в потолок в избе упрется. Смолоду он такой был: что ни скажешь — все сделает через коленку. Старательность, она когда без ума, так хуже нее мало что придумаешь…

Валентина перевела дух и выглянула во двор. Короткий зимний день быстро шел на закат. Синяя зубчатая тень от забора вытянулась по свежему снегу почти до самого крыльца. Еще самое многое час, и начнет смеркаться. Валентина вздохнула и потянулась за дверью, которая теперь и не думала закрываться.

Пока они вдвоем с Оленькой затаскивали сосенку в избу, пока пристраивали деревце в кадку с мокрым песком — слава богу, до потолка сосенка не достала, хоть подпиливать не пришлось! — за окном совсем стемнело. Оленька выскочила в сени, накинула крючок на входную дверь. Когда она вернулась в избу, за окном раздался протяжный и тоскливый волчий вой.

Валентина нахмурилась и покачала головой. Совсем серые обнаглели, уж и в деревню заходить не боятся! Да и то сказать, какая тут деревня — смех один. Полтора десятка стариков на семь домов. А все ж таки надо сказать Макару, пусть позвонит в райцентр. Может, хоть отстрел какой организуют. Непорядок ведь это, когда волки рядом с жильем шастают, опять же дети тут…

Заметив, как побледнела внучка, Валентина ласково погладила ее по голове.

— Ну? Чего всполошилась?

— Бабушка, это волки, да?

— Они самые.

— А они Машку нашу не покусают? — тревожно блестя глазенками, поинтересовалась Оленька.

— Да ты что! У нас вон какой сарай-то крепкий, из пушки, пожалуй, не прострелишь. А волки, они повоют да уйдут. Скучно им зимой-то в лесу, холодно. Вот они к жилью, к домам-то и жмутся. А будут надоедать да спать не давать, так у деда Макара ружье есть. Он их враз укоротит!

— Жалко, — подумав, сказала Оленька.

— Жалко, — согласно кивнула Валентина. — Так ведь дед Макар все равно в них не попадет. Сама ж знаешь, какой он у нас целкий!

Оленька несмело улыбнулась.

— А мама в гости не приедет?

Валентина поджала губы, с трудом удержав тяжелый вздох. Мама…

Доченька-кукушка. С мужем не ужилась, в деревне жить не захотела — подалась в райцентр личную жизнь налаживать. А ребенка, чтоб не мешал, значит, бабушке оставила. Как уж там налаживалась личная жизнь — неизвестно, а только второй год от «мамы» ни слуху ни духу. Бесстыдница. Ну да ладно уж, жива бы была…

А тому, что Оленька при ней осталась, Валентина даже рада была. Одна она у них на всю деревню любимица. Солнышко их, последняя в жизни радость. Почитай, для нее только старики и жили. А так, что им еще на этом свете делать? Только к смерти и готовиться.

Опять же и ребенку в деревне-то лучше, убеждала себя Валентина. Здесь и воздух слаще, и еда хоть и не богатая, зато почти вся своя, чистая, полезная. Хозяйство они всем миром вели более-менее справно, силушка, слава богу, в руках еще осталась, друг другу помогали. А старым да малым много ли надо? Чего в своем хозяйстве не росло, прикупали понемногу в райцентре на смешную пенсию. В общем, жили — почти не тужили. А в городе том что? Вонь машинная да телевизоры дурацкие — от этого здоровья не прибавится.

Плохо только, что не было здесь у Оленьки друзей. Одно старичье вокруг, не с кем в догонялки побегать, в игры ребячьи поиграть. Опять же в школу ей на будущий год. Как-то это у них сладится? До райцентра-то двенадцать километров, а на всю деревню из транспорта только Витькина старая кляча, которую, если ее в телегу запрячь, разве только хромой таракан не обгонит. Одна надежда была, что дочура Татьяна одумается, вспомнит, что у самой в деревне дочка подрастает, которую учить да в люди выводить надо.

— Да нет, Оленька, мама, наверное, не приедет. Дел у нее много в городе. Помнишь, я тебе говорила?

— Помню… — опустив голову, вздохнула Оленька.

— Ну что ж, — Валентина деловито уперла руки в боки, — давай-ка, мы с тобой елочку нашу нарядим!

— Давай! — повеселела внучка. — А игрушки где?

— Знамо где — в сундуке!

Валентина достала из сундука коробку с елочными игрушками. Игрушки были старые. Краски на них выцвели, позолота осыпалась, но других все равно не было. Валентина отдала коробку внучке, а сама задержалась у сундука. Ее внимание привлек клочок серой тряпицы, торчащий из-под старой кофты. Валентина протянула руку и извлекла на свет божий небольшой сверток. С минуту она просто смотрела на него, точно силясь вспомнить, что это такое. Потом у нее на лице проступило какое-то странное выражение: радость пополам с опасением обмануться, найти совсем не то, что ожидаешь.

— Неужто он? — чуть слышно прошептала она. — Это сколько ж лет я его не видела…

Когда Валентина начала медленно и осторожно разворачивать сверток, руки ее слегка дрожали…

Под потолком прозвенел невидимый колокольчик, и сразу вслед за этим негромкий голос устало произнес:

— Номера с восьмого по двенадцатый на вход.

Четыре долговязые фигуры в черных плащах с надвинутыми капюшонами молча поднялись со стульев и бесшумно направились к широкой двери в дальнем конце комнаты. При их приближении украшенная замысловатой резьбой дверь сама собой отворилась, открыв взорам присутствующих клубящуюся стену чуть мерцающего серебристого тумана. Черные фигуры одна за другой шагнули через порог и бесследно растворились в молочной пелене. Дверь закрылась, все оставшиеся в комнате вздохнули с нескрываемой завистью.

На расставленных вдоль стен массивных деревянных стульях с высокими спинками расположилось десятка полтора странных и в большинстве своем страшных существ. Бледные индивидуумы с неестественно яркими кроваво-красными губами и мрачно горящими глазами занимали места подальше от единственного окна, в которое снаружи лился бледный золотистый свет. Какие-то нервные личности, постоянно ерзающие на стульях и стискивающие кулаки, то и дело бросали на окружающих безумные взгляды, полные едва сдерживаемого бешенства. При этом их руки и ноги начинали судорожно подергиваться, лица искажались совершенно зверскими гримасами, а кожа темнела и мгновенно покрывалась короткой серой щетиной. Через несколько мгновений им удавалось взять себя в руки, чтобы минуту спустя вновь начать борьбу с распирающими их жуткими страстями.

Парочка оживших мертвецов поминутно поправляла полуистлевшие, расползающиеся на глазах остатки одежд и прилаживала на место куски отслаивающейся плоти.

У самой двери в туман, заняв каждое по паре стульев и едва не царапая потолок кончиками острых рогов, расположились два огромных существа совершенно не человеческого вида. Огромные кожистые крылья, сложенные наподобие плащей, скрывали их тела, оставляя снаружи лишь уродливые головы да нижние лапы с мощными когтями, которые время от времени скребли чисто выскобленные доски пола, оставляя на них глубокие царапины.

Рядом с одним из монстров на мягком сиденье стула вольготно расположились шестеро маленьких зеленых чертиков. Они тихо шептались между собой и время от времени начинали кривляться и строить рожи крылатому чудовищу. Гигант флегматично косил на них фиолетовым глазом, и порой, при особо удачных выходках чертиков, его морда кривилась в неком подобии одобрительной усмешки.

В этой комнате страха сразу обращали на себя внимание два самых обыкновенных на первый взгляд человека, невесть как затесавшихся в сборище страховидл. Крепкий старик с окладистой белой бородой, из которой торчал красный нос картошкой, и маленькая девочка. Старик был одет в лохматую шапку с матерчатым верхом и темносиний тулуп, подпоясанный богато изукрашенным красным поясом. Девочка — в нарядном белом полушубочке и отороченной мехом шапочке. Эту рассчитанную, без сомнения, на суровый зимний мороз экипировку дополняли расшитые бисером рукавицы, изящные сапожки на ногах девочки и добротные валенки у старика.

Несмотря на то что в комнате было скорее тепло, нежели прохладно, старик и девочка не снимали своих зимних нарядов, но при этом по их виду никак нельзя было сказать, что они испытывают от них хоть малейшее неудобство. Соседство с жуткими страшилами, казалось, тоже нисколько их не смущало. И старик и девочка смотрели на диковинных соседей не только без всякого страха, но даже и без особого интереса.

Снова прозвенел колокольчик, и давешний голос перечислил номера очередных счастливчиков. Крылатые гиганты сверились с зажатыми в огромных кулаках бирками и, согнувшись в три погибели, нырнули в отворившуюся дверь. Зеленые чертики попрыгали со стула и нестройной толпой поскакали следом.

Старик проворчал себе под нос что-то вроде «бюрократы» и, стащив шапку и рукавицы, сунул то и другое в стоявший у его ног объемистый мешок.

— Не жарко? — спросил он, повернувшись к девочке. Та молча покачала головой.

Снова наступило тягостное ожидание. Девочка поболтала ногами, потом потянулась к мешку и, достав из него пару мягких игрушек, пристроила их себе на колени. Дед покосился на нее и усмехнулся в бороду — ребенок, что с нее возьмешь. Их товарищи по ожиданию не обратили на действия девочки ровным счетом никакого внимания. Она сравнила игрушки и сунула одну обратно в мешок, оставив себе белого плюшевого зайчика.

Игрушка была на удивление искусно сделана. Вроде и не слишком похожая на настоящего зайца, она была ну точно как живая. Веселая мордочка, блестящие лукавые глазки, кокетливо согнутые ушки — все так и лучилось добрым озорством и кипучей шаловливой энергией. Казалось, вот-вот игрушка зашевелится и, спрыгнув с колен девочки, поскачет по полу. Девочка поднесла зайчика к лицу и, улыбнувшись, слегка щелкнула его пальцем по уху. Выражение заячьей мордочки неуловимо изменилось. Теперь со стороны казалось, что игрушка недовольно хмурится. Девочка тихонько засмеялась и погладила зайчика по пушистой голове…

Полчаса минуло в молчании, нарушаемом лишь скрежетом зубов нервных щетинистых субъектов. Потом — звон колокольчика и очередные номера. Нервные личности гурьбой рванулись к входу. Последний из них не утерпел и, опустившись перед порогом на четвереньки, прыгнул в дверной проем по-собачьи. Следом, вихляясь и стуча костями, в туман нырнули мертвецы. Последними комнату покидали бледные нелюбители света. Один из них оглянулся и, смерив старика и девочку недобрым взглядом, презрительно усмехнулся.

— Вали, вали, кровосос, — беззлобно буркнул старик. — Не оглядывайся.

«Кровосос» дернул плечом и растворился в тумане. Дверь закрылась. Старик и девочка остались вдвоем. Старик поднялся и, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда по комнате, выглянул в окно, потом вернулся на свой стул. Девочка тяжело, не по-детски вздохнула.

Коротко звякнул колокольчик, и знакомый голос произнес:

— На сегодня все. Идите домой.

— Безобразие! — пророкотал старик и в сердцах хватил себя кулаком по колену.

— Тише, дедушка! — девочка дернула его за рукав. — Что ж поделаешь, дядю Клауса тоже вон не пустили!

— Безобразие, — чуть тише повторил старик. — Да что они тут о себе возомнили? Бюрократы! Эй, кто там?! — гаркнул он, обращаясь к потолку. — А ну выдь к народу, поговорить надо!

Через минуту в дальнем углу комнаты открылась крошечная незаметная дверка и оттуда вышел бородатый гномик. Внешне он был очень похож на гневливого деда, только одет полегче — в красные порты, белую рубаху, подпоясанную шнурком, да аккуратные лапоточки, — и ростом был первому едва до колена. Не спеша прошествовав через комнату, гномик остановился перед дедом и, по-хозяйски сложив ручки на груди, осведомился:

— Ну, чего шумим? — Голос был тот самый, что объявлял номера, разрешенные на выход.

— А того и шумим! — грозно нахмурился дед. — Почему меня не пускают? Развели тут бюрократию! Бирок этих напридумывали, точно мы вещи в гардеробе! — Он со злостью швырнул на пол берестяной кружочек с номером.

Гномик укоризненно покачал головой, подобрал бирку и сунул ее за пазуху.

— Каждый год одно и то же, — вздохнул он. — Ну когда ж ты угомонишься? Бирки — это для порядку, потому как имена ваши выговаривать — язык сломаешь. И, к слову, вещам в гардеробе бирок не выдают.

— А почему меня не пускают? — гнул свое старик.

Гномик ловко запрыгнул на соседний со стариком стул, сел, свесил ножки.

— Потому что тебя там не ждут.

— Да как не ждут! — возмутился дед. — Упырей, вурдалаков, нежить злобную — их, значит, ждут, а меня нет!

— А тебя нет, — печально подтвердил гномик.

— Так ведь праздник же! Не может же быть, чтобы все обо мне забыли!

— Забыть не забыли, а ждать не ждут, — отрезал невозмутимый гномик.

— Ясное дело! — Старик снова возвысил голос: — Как же им ждать-то, если я за последние двести лет и десяти раз в Большом Мире не был!

Девочка осторожно подергала его за рукав.

— Ты кислое-то с пресным не мешай, — посоветовал гномик. — Причину со следствием не путай. Кричишь вот, а зря. Мы ж тебя потому не пускаем, что о тебе же и заботимся! При том уровне ожидания, который для тебя зафиксирован, у тебя нет никаких шансов материализоваться в Большом Мире. — Произнося заумные слова, гномик слегка раздулся от гордости. — Выпусти мы тебя, и останетесь вы с внучкой на веки вечные духами бесплотными, сиречь привидениями. И вернуться даже не сможете. Тебе оно надо?

— «Матерно лизаться», — передразнил дед. — Тьфу! Нахватались ученых словечек…

— Мало нахватались, — вздохнул ничуть не обидевшийся гномик. — Думали, вовек житье наше не изменится, а жизнь-то вона как вперед ушла! Уж, пожалуй, и не догнать теперь…

— А я все равно не верю, — упрямо тряхнул головой дед. — Не верю, чтобы под Новый Год да меня в Большом Мире не ждали!

— Зря не веришь, — помолчав, тихо произнес гномик. — Одно и то же каждый год тебе твержу, а ты сам как дите неразумное — все чуда ждешь. А чуда-то не будет. Другими люди стали, с прежними не сравнять. Не верят они в то, во что раньше верили. Их теперь чудеса не радуют, пугают только. Раньше-то как было? Человек в мире, который вокруг него, загадку видел. Тайну, которую вовек умом не постичь, сколько ни старайся. Раньше Мир для людей живым был. Со своей душой, со своими прихотями, причудами, желаниями, людям не понятными. Оттого и было в нем много такого, чего нынче и в сказках не сыщешь. А человек-то у Мира в гостях был и о том, чтоб супротив его воли пойти да указывать ему начать, даже и помыслить не мог. А теперь что? Люди себя хозяевами возомнили! Сами законы пишут, по которым Природе существовать должно. Мир окружающий для них теперь механизма бездушная и ничего более, живым они его более не считают. Так он для них больше и не живой. Мир-то, он ведь к каждому той стороной поворачивается, которую от него ждут. Чего увидеть захочешь, то и увидишь. — Гномик посмотрел на деда. Тот сидел, свесив голову на грудь, и поверх бороды угрюмо смотрел в пол. — А мы-то с тобой от того, от старого, Живого Мира остались. Вот так-то…

— Так ведь и упыри с вурдалаками из того же мира, — заметил старик. — Почему ж их-то не держите? По мне, так лучше никого, чем такую нежить к людям пускать. А вы тут для них целый вокзал устроили!

— Ну чего зря языком молоть? — поморщился гномик. — Не хуже меня ведь знаешь, что Ближний Круг только до тех пор и существует, пока хоть кто-то отсюда в Большой Мир выходит да обратно возвращается! А иначе зачем мы нужны? А «вокзал» мы им устроили, потому как по одиночке никто из нас в Большой Мир проникнуть уже не в состоянии. Сила у нас уж не та. Сам про то ведаешь, а иначе сидел бы ты тут! Только сообча еще и могут нашенские обитатели Грань переступить…

— Так почему бы тогда и меня не… того… — осторожно предложил дед. — Сообча-то.

— Тьфу ты нуты! — рассердился гномик. — Ну, вытолкнем мы тебя сообча, а дальше что? Говорю ж тебе: про-явиться-то в Большом Мире ты все равно не сможешь. Потому как НЕ ЖДУТ тебя там!

— Не понимаю я… — вздохнул, помолчав, дед. — Страхов ночных, смерти лютой — ждут. А добра да радости, выходит, нет? Почему так-то?

— Сам не понимаю, — признался гномик. — Хотя соображения кое-какие есть… Думается мне, что люди над миром хоть и хозяйничают, а про себя мыслишку держат, что властвование их, оно не на веки вечные. Что однажды повернется к ним Мир недоброй стороной да властвование это и прекратит. И придется им ответ держать за спесь свою и своеволие. Боятся они, а кто боится, тот сам к себе зло и притягивает.

— А может, и не так все, а проще гораздо, — продолжил гномик, заметив, как дед скептически хмыкнул в усы. — Через всезнание свое мнимое да своеволие безнаказанное разучились люди удивляться да радоваться. Очерствели души людские, коростой покрылись. И через коросту эту мало что из окружающего Мира пробиться может. И скучно душам людским под этой коростой, хотят они в Мир выглянуть — а не могут, не умеют уже. И ждут они, когда снаружи хоть что-нибудь пробьется. Да вот беда — чудеса добрые да радостные достучаться до души человеческой уже не в силах, а вот страх лазейку еще находит. Страх-то, он ведь всегда посильнее был. Так, может, потому люди так и любят себя пугать, что хоть через страх связь свою с окружающим Миром чувствуют, и помогает этот страх им хоть на время живыми себя ощутить…

— Но ведь дети же там, — дед перешел на просящий тон. — Они-то как же без сказок, без чудес добрых?

— А у них теперь другие чудеса. Нынешнее дитятко как услышит «Дед Мороз», так о чем подумает? О тебе? Да как бы не так! О картинке в телевизоре оно подумает, вот о чем! Кто из детей-то нынешних слышал, как вьюга воет, как дождь шумит? Не слышат они, как листочки шелестят, как птички поют, как ручеек звенит… и ведь не делось все это никуда, а только неинтересным для них стало. У них ведь теперь все мысли о телевизорах, о компьютерах да о «музыке» своей. Бум-бум, бум-бум, бум-бум… — Гномик поморщился как от зубной боли. — И в подарок им теперь не игрушка плюшевая нужна, — девочка прикрыла зайчика ладошкой, — …и не книжка интересная, а игра електронная, телефон с сотами али что навроде того.

— Так что же, это скоро здесь вместо нас покемоны да телепузики с напланетянами сидеть будут? — с горечью в голосе поинтересовался Дед Мороз.

Гномик посмотрел на него с веселым интересом.

— Интересуешься, значит, тем, что в Большом Мире творится? Тоже, я гляжу, словечек нахватался!

Дед покосился на внучку и угрюмо насупился.

— Нет, телепузики здесь сидеть не будут. Потому как у них свой мир имеется вир-ту-аль-ный, — по слогам выговорил гномик. — И наш им без надобности. Да и Боль-шой-то им не шибко нужен. Коли дальше так пойдет, как сейчас, так скоро телепузики эти и без людей прекрасно обойдутся. В отличие от нас…

— Так что ж делать-то теперь? — сокрушенно вопросил дед.

— Жить да радоваться, — вздохнул гномик. — Про тебя-то люди еще вспоминают, и память эта тебя в теле держит. А здесь, в Ближнем Круге, если подумать, не так уж и плохо. Травка зеленеет, солнышко светит. Хоть и не ярко, но все же. Мы вот с тобой сидим, разговоры разговариваем, кричишь ты на меня, а подумал бы, каково сейчас феям да эльфам лесным, фавнам всяким да кентаврам с русалками! А лешие? А кикиморы? А скольких еще перечислить можно! Они-то, почитай, уж все в Дальнем Круге. И давно. И возврат им вряд ли будет. Да что говорить, я сам-то, наверное, последний домовой здесь и остался! А ведь в Дальнем Круге не побеседуешь и на солнышке не погреешься. Нету там солнышка!

Дед Мороз строго глянул на гномика и сделал ему знак, указав глазами на притихшую внучку. Домовой в ответ лишь махнул крошечной ладошкой: она, мол, и без нас давно уже все знает. Дед помолчал, потом хлопнул себя ладонями по коленям, крякнув, поднялся со стула и подхватил свой мешок.

— Ладно, не будем тебя попусту отдел отвлекать. Ты уж извини, если что не так.

— Да чего уж…

— Пойдем, внучка, чего тут зазря просиживать.

Девочка задержалась немного, протянула плюшевого зайца домовому.

— Вот возьми, дедушка, д ля деток твоих иль для внучков.

Домовой обеими руками взял игрушку.

— Спасибо тебе, Снегурочка.

— Можно мы на будущий год опять придем? — тихо спросила девочка.

— Да приходите, конечно! Кто ж вам запрещает.

Девочка нерешительно потупилась, потом искоса стрельнула глазами на гномика.

— Скажи, дедушка домовой, а в Дальнем Круге… там страшно?

— Не был я там, милая, — чуть помедлив, ответил домовой. — Не знаю…

Девочка молча кивнула и пошла вслед за дедом. Домовой дождался, пока за ней закроется дверь, и горько усмехнулся:

— Но скоро узнаю. Да только рассказать тебе, девонька, уже не смогу. — Он посмотрел зайцу в глаза. — И нету у меня ни деток, ни внучков. Один я остался…

Гномик спрыгнул со стула и, прижимая к груди дареную игрушку, понуро побрел к своей дверке…

Валентина, затаив дыхание, отвернула последний уголок ткани и с облегчением вздохнула. У нее на ладони лежал маленький плюшевый медвежонок. Потертая «шкурка» медвежонка выцвела от времени, на животе красовалось большое чернильное пятно, и все же игрушка не выглядела старой или заброшенной. Глазки-бусинки, точно живые, с укором смотрели на Валентину. Казалось, медвежонок вот-вот моргнет и скажет: «Что ж ты, девочка Валя, совсем про меня забыла?»

Валентина удивленно покачала головой и пробормотала себе под нос:

— Все такой же. И откуда взялся? Ведь не было его здесь, точно помню. А я уж думала, ты совсем потерялся, — шепотом попеняла она игрушке. — Ну да ладно. Кстати вернулся. Будешь внучке подарочком.

Валентина подула медвежонку на мордочку, и сослепу ей показалось, что игрушка недовольно сощурила глазки. Услышав за спиной шаги внучки, Валентина быстро набросила на медвежонка тряпицу.

— Бабушка, а Дед Мороз придет?

Валентина посмотрела на сверток в руке и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, кивнула:

— Придет, Оленька, обязательно придет…