Как ко мне сватался Ветер

Глава 4 Господин Полох

– Звяк!

Осколки тарелки тихонько заплакали, когда я мазнула по ним веником. Нагнулась поднять чудом уцелевшую фарфоровую чашку, но и тут разочарование: край отколот, а через золотистый узор пролегла трещина. Тоже в мусор.

Вот тебе и великая честь! «Избранница, невеста Ветра! Счастливая!» – вздыхали дома соседки, втайне радуясь, что не их дочерей принесут в жертву. Знали бы они, что меня ждет вовсе не мягкая перина, но и не пытки в логове зверя. Вместо того и другого баба Рея отчитала меня за битую посуду, вручила веник и велела убирать. А сам Ветер, послав издевательский воздушный поцелуй, распахнул окно столовой и бесстрашно шагнул в бездну, чтобы в следующий миг взмыть в вышину.

– Што морщисси? – прошамкала старуха, упиваясь моим унижением. – Здеся табе ня королевские палаты. Нас в поместье всего двое и работает, а бабушка старенькая, бабушка к кажной вашей разборке поспевать не могёт!

На самом деле работа пугала меня всего меньше. После смерти отца у нас с мамой не осталось средств держать прислугу. Мы сами готовили, убирали, таскали с рынка корзины продуктов… Полоскать белье в ледяной воде, пропалывать грядки, замаскированные по краям кустами пионов – все это я умела и белоручкой не была. А вот устранять последствия собственной глупости стыдилась.

Надо же так опростоволоситься! Мало того, что показалась жениху (я снова поморщившись, когда это слово само скользнуло в мысли) несдержанной дурехой, так еще и испортила столько утвари… Да уж, всем невестам невеста! Не зря господин сказал, что порадуется, избавившись от меня.

Избавившись… Как, интересно? Отпускать меня Ветер не собирается. Поднимет в воздух да сбросит на острые камни, чтобы не мешалась? Или все-таки оставит вон… хоть пол подметать? Впрочем, то и другое лучше, чем снова ощутить его пальцы под платьем. Я одернула юбку, прикидывая, не найдется ли у бабы Реи одежды попроще и поплотнее, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Старуха тем временем оттирала капли джема с зеркал и недовольно цокала.

– Это ж что такого господин ляпнул, шо ты так осерчала, горюшко?

– Да уж нашел, чем уязвить… – стиснула зубы я.

Отчитывать меня за беспорядок второй раз Рея не стала. Того больше, она понимающе хихикнула:

– Это он умеет. Эх, мальчишка… Но ты ня принимай близко к сердцу, горюшко! Господин ня так уж плох.

– Скажите еще, что он не такой козел, каким кажется, – осмелев, процедила я.

– О! – Старуха утерла манжетом выступившие от смеха слезы. – Он тот ышо козел! И каким кажется, и больше! Но по своей воле такими не становятся. Потерпи его покамест, горюшко. Авось стерпится-слюбится.

Я вспыхнула. Неужто эта добрая женщина и впрямь считает меня невестой Ветра? Невестой, а не глупой птичкой, угодившей в ловушку? Неужто не понимает, какая беда здесь творится?

– Ни за что на свете! Он насильно меня сюда приволок. Убежать я не в силах, но не лишайте меня права ненавидеть пленителя!

Старушка не приняла мои слова всерьез.

– «Пленителя»! Ишь! – Она еще раз провела тряпкой по стеклу, критически осмотрела свое отражение и поправила передник. – Думаешь, ты одна тут не по своей воле? Горюшко-горюшко…

– Тогда кто еще?

– А вот это, – Рея хитро сощурилась, и ее глубоко посаженные глазки в обрамлении морщин стали походить на затухающее солнце, – спросишь у него. Когда вы, наконец, научитесь говорить, а не посуду переводить.

Расспросить старуху подробнее не удалось. Она увиливала, отшучивалась и насмехалась, но ни единой тайны не раскрыла. Все же не зря Ветер держал ее при себе. Зато, помогая горничной, удалось изучить особняк. Роскошные комнаты, сияющие всеми оттенками золота при ярком солнце, смотрелись аляповато и вызывающе. Просторные залы, где следовало бы устраивать шумные празднества, пустовали, и стук каблуков разносился по ним безжизненным эхом. Обтянутые бархатом кушетки и тяжелые гардины чихали клубами пыли, стоило к ним прикоснуться, а почти все камины были закрыты заслонками и не использовались, от чего по покоям вечно гулял сквозняк.

Комната за комнатой смахивая пыль с мебели, я оказалась в темной зале без единого окна, запнулась обо что-то и поспешила распахнуть обе двери: ту, через которую вошла, и ту, что вела в следующее помещение. Свет лентами пронзил взвившиеся в воздух пылинки, а я закрыла рот рукой, душа крик.

Комната была увешана картинами. Нет, не так. Все стены, не оставляя ни единого свободного участка, занимали женские портреты. Блондинки, брюнетки, рыжие, писаные красавицы и те, на кого не взглянуть без сочувственного вздоха, в роскошных нарядах и лохмотьях, с ярко накрашенными губами и с заживающими синяками. Несколько портретов и вовсе странные: обнаженные девушки с темной, как уголь, кожей.

Лишь одно было общим у этих женщин – взгляд. Точно такой же я видела в зеркале в ночь перед «свадьбой». Взгляд, полный безнадеги, взгляд невесты Ветра.

Десятки, может, сотни… не невест. Жертв. Возле глубокого кресла, на которое я налетела в темноте, стоял маленький круглый столик с канделябром. Огарки свечи на нем рыдали воском прямо в пустой бокал с грязными стенками. Наверняка господин сидел здесь вечерами, смакуя напиток, и любовался трофеями, прикидывая, найдется ли местечко для еще одного портрета – светловолосой светлоглазой дурочки, что сама ему себя предложила.

Живот скрутило так сильно, что я согнулась вдвое. С трудом подавив приступ тошноты, неуклюже обогнула столик и бросилась прочь. Бокал, упав, всхлипнул осколками. Неужели здесь, в темнице без окон, затянутой паутиной, закончится моя жизнь? И много лет спустя мой портрет с такой же тоскливой безысходностью посмотрит на еще одну юную невесту, угодившую в лапы монстра?

Я неслась по особняку, путаясь в бесконечной анфиладе комнат. Только бы подальше, только бы спрятаться от сочувственных взглядов давно умерших женщин на портретах… Но они не отставали, сколько бы дверей ни хлопнуло за спиной.

– Горюшко, чаго ты? – удивилась попавшаяся навстречу баба Рея, но я не смогла остановиться.

Я и рыдания-то с трудом сдерживала. Спрятаться, скрыться, запереться где-нибудь, чтобы никто не видел, как больно, как страшно… За очередной дверью оказалось слепящее солнце. Я остановилась, не понимая, куда попала, прикрылась козырьком ладони. Только когда ветер плеснул в лицо капельки влаги, поняла: я пробежала особняк насквозь и выскочила из противоположного выхода.

Свобода! Я вдохнула ледяной воздух и закашлялась с непривычки. Обернулась на темную пасть входа и… пошла прочь. О нет, я не пыталась сбежать! Даже тогда я была благоразумна и понимала, что единственный путь к бегству – прыжок со скалы, ведущий в спасительное забытье. Я лишь хотела убраться подальше от проклятых портретов.

Расчищенная площадка перед домом закончилась почти сразу, а дальше пошло бездорожье. Гора под ногами крошилась и вкрадчиво шуршала, когда мелкие камешки катились со склона вниз.

Перед самым носом пронеслось птичье перо. Откуда бы ему взяться здесь, в безжизненной пустыне? Перо кувыркнулось, щекотнуло щеку и улетело куда-то высоко, к самому солнцу, что слепило, но не грело. Я зябко поежилась, но возвращаться в дом не спешила. Вместо этого продолжала смотреть на холодный золотой свет, точно он мог выжечь воспоминание о темной, похожей на могилу комнате.

Белоснежные вершины гор отражали лучи и сверкали, как драгоценные камни. Наверное, не будь я здесь пленницей, любовалась бы. Но тут одна из гор шевельнулась. Не гора даже, а крошечный кусочек льда на пике. Двинулся – и снова замер. Быть не может, чтобы кто-то или что-то выжило здесь! Я прищурилась, вглядываясь в белое на белом, привстала на цыпочки, словно это могло помочь. Ветер подсобил: ударил в спину, будто приподнимая над землей, растрепал волосы, застилая глаза и… я оступилась.

Оступись я на равнине, удержалась бы. А если бы и упала, не велика беда: отряхнулась и пошла дальше. В жестоких горах все иначе. Один неверный шаг стоит сломанной ноги, руки или… шеи. Валун под ступней пошатнулся, а туфелька, предназначенная для прогулок по бальным залам, а не острым камням, соскользнула с него. Я взмахнула руками, словно крыльями, и полетела. Но я не Ветер. Шагнув в бездну с кипящим в ней молоком облаков, я не могла через мгновение взмыть в небо. Когда я поняла, что падаю, кричать уже было поздно.

Я бы и не кричала. Разве что посмеялась от нелепости, в которую угодила. Не пыталась сбежать, а все же ухитрилась. Но прежде чем мое бездыханное тело навсегда замерло среди гор и покрылось снегом, его пронзила настоящая боль.

Раньше казалось, что в горах холодно. Какая глупость! Пламя вспыхнуло на спине и пробежалось до кончиков пальцев. Сначала оно было ласковым, но лишь сначала. Почти сразу огонь добрался до костей невыносимой болью. О том, что разнесшийся в тишине вопль был моим, я догадалась много позже. А потом боль исчезла. Так же быстро, как и возникла. Вместо нее пришел голос. Низкий, хрипловатый и полный издёвки.

– Идиотка!

Его руки были горячими, как и тогда, когда скользили по моим бедрам. И хотя Ветер был почти болезненно худ, держали крепко. Так крепко, что я впервые осознала: не выпустит, как бы я ни умоляла. Возможно, разбиться и правда было бы лучшим выходом…

– Дура! – ругался Ветер, с трудом сдерживаясь, чтобы не подкрепить слова оплеухой. – Хотела сдохнуть, попросила бы меня – я бы тебя сам с удовольствием придушил!

Падение сменилось полетом. Но летели мы не так, как утром. Тогда господин Ветер волок невесту, словно ненужный тягостный груз. Теперь же он прижимал меня к груди, как великую ценность. Я летела с Ветром, была ветром и наконец поняла, что не чудовище живет в горах, но и не человек. Ветер – не колдун и не бог, он живое воплощение ледяного воздуха, шустрых вихрей, колючих смерчей. Он – сама стихия.

Уши закладывало от холода и скорости, но от его тела шло тепло. Не испепеляющий жар, что стек от метки по позвоночнику, когда я свалилась с горы, а спокойное пламя, какое целует щеки, если сидеть у очага зимним вечером. Ветер снова принес меня на террасу, увитую зелеными плетьми. Поставил и неприязненно бросил:

– Хотела меня убить? Ну так ты не первая!

Сердце замерло. Если господин решил, что глупая птичка снова взялась царапать его своими крошечными коготками, как он ее накажет? Но в его словах не было ярости, лишь усталость и… понимание?

Не дождавшись ответа, он направился в спальню. На ходу через голову стащил рубашку, стараясь, чтобы ткань не касалась спины. А я запоздало кинулась следом.

– Это все случайность…

Нет, не худой. Скорее, поджарый, сухой, как охотничий пес, с натягивающими смуглую кожу мышцами… Я залюбовалась и не сразу заметила главное – метку жениха, перечеркнувшую спину Ветра так же, как моя собственная. И стало ясно, что клеймо обожгло не только меня.

Свадебная метка прекрасна, если не знать, кем она оставлена. Золотистый рисунок, распускающийся изящными листьями, обвивающий тела жениха и невесты, как лоза колонны. Чем ближе срок свадьбы, тем смелее завитки стебля, тем живее листья. Кажется, шевельнись – и они затрепещут, будто настоящие.

Но сейчас метка Ветра, протянувшаяся от запястья к запястью через хребет, не была золотой. Она полыхала красным, как раскаленный уголь, и, я знала, жжется не меньше. Знала потому, что после падения моя пекла точно так же. Вот почему господин не хотел отпускать меня домой. Вот почему не мог…

– Раздевайся! – бросил Ветер через плечо, роясь в ящиках стола.

Я попятилась.

– Нетушки…

– Что сказала?

– Нет! – повторила я тверже и в отчаянии замотала головой: – Нет-нет-нет!

– Ты не в том положении, чтобы спорить! – отрезал жених, разворачиваясь на каблуках.

Ох, как же он был страшен! Брови распушились, ноздри трепетали, с усилием втягивая воздух, губы сжались в тонкую нить, а серьга с острым наконечником качалась из стороны в сторону, как веревка в ожидании висельника.

– Я не…

Он сделал шаг, и все доводы мигом испарились из головы. Я завизжала и кинулась на террасу.

– Дура! Сними платье и…

Неужто таким и станет мое наказание? Унизительным, болезненным и бессмысленным. Неужто честью и гордостью придется расплатиться не за спасение матери, не за отцовскую глупость, а за случайность?

– Не трогай!

Я неуклюже перегнулась через перила, готовая не то спрыгнуть с обрыва, не то встать на них и улететь, как до того летал жених. Но Ветер поймал меня за руку и поволок к кровати.

– Сумасшедшая… Как, думаешь, Ветер находит своих невест? Едва обрученные разлучаются, метка накаляется! Она нас обоих чуть не убила! Ты нас чуть не убила! Да прекрати кусаться! Ай!

А кусалась я знатно! Кусалась, царапалась, сопротивлялась что есть мочи!

– Пусти! Не смей!

– Да что с тобой?!

Он был сильнее. Швырнул лицом вниз, придавил коленом в пояснице и рванул платье с плеч. Раздался треск ткани, одежда поползла вниз, я задергалась, пытаясь удержать ее, но твердая рука стиснула шею сзади, вдавливая лицо в измятые подушки.

– Не дергайся! Больнее будет!

Я, разумеется, задергалась втрое активнее.

– Пусти! Пусти! Я сделаю, что скажешь! Я заплачу, только не… Не надо! Не надо!

А горячая ладонь скользила по обнаженной спине. Только не к бедрам, чего я ждала с ужасом, а вдоль хребта и по плечам – именно там, где обжигала метка. Жар сменялся спокойной прохладой, а носа наконец достиг запах трав.

– А визгу-то было! – издевательски фыркнул Ветер и отпустил. – Теперь ты меня.

И повернулся спиной, словно не ждал, что я в любой момент могу вонзить в нее нож.

– Что?

Он кивнул на пузырек из изумрудного стекла и требовательно шевельнул лопатками. Вот тебе и страшный монстр с гор…

Ладони тряслись, но я сумела не пролить ни капли. Плеснула в пригоршню снадобья и коснулась обжигающе горячей метки своего жениха.

– Пх-х-х-х! Осторожнее!

– Прости…

– Это от ожогов. Рея принесла. Иногда метка жжется очень сильно, тебе ли не знать, – нехотя пояснил Ветер.

– Рея?

Жених серьезно кивнул.

– Она у нас знатный зельевар. Так что если обидишь, может ненароком и яда в утренний кофе нацедить. Я как-то раз… – Жених запнулся и смущённо закончил: – А впрочем неважно.

Алый рисунок посветлел до золотистого, обтянутые смуглой кожей мышцы расслабились. А мне хотелось глупо хихикать не то от миновавшей опасности, не то от осознания, что чудище, перед которым трепещет все Предгорье, едва слышно фыркает, стóит ненароком пощекотать ему бок.

– Прости, – виновато прошептала я. – Я не хотела, чтобы… Думала, метка вредит только мне…

– Не ты одна здесь в ловушке, – тихонько вздохнул Ветер.

– Не знала, что тебе будет больно…

– А что будет больно тебе – ничего? Бросаться со скалы вниз – сомнительное развлечение.

– Я не бросалась! – Я закусила губу и покраснела до кончиков ушей. – Оступилась и упала…

Ветер внимательно осмотрел меня и с наигранным сочувствием цокнул языком.

– Да уж, наряд для прогулки по горам сомнительный.

Лишь теперь сообразив, что ворот платья разорван и открывает куда больше, чем позволяют приличия, я поспешила подтянуть его ошметки вверх. Силясь сохранить остатки достоинства, выдавила:

– Так получилось.

Жених вопросительно изогнул брови. И вдруг подался вперед, опрокинул меня на простыни и навис сверху. Его насмешливые, будто подведенные угольком глаза, пронзали насквозь, а дыхание опаляло почти так же сильно, как метка невесты. Он коснулся кончиком носа моей шеи, втянул воздух и скользнул выше, к подбородку.

– Уж не пыталась ли ты сбежать, маленькая птичка? – хрипло прошептал он.

Я вся сжалась. Стоило поверить, что передо мной насмешливый мальчишка, как тут же ему на смену приходил грозный господин. Реши он, что я вру, мигом обрушит кару на город… на маму, на Роя…

– Не пыталась, клянусь! Это случайно… Я вышла… вышла совсем ненадолго. И солнце… Показалось, в горах кто-то есть, засмотрелась и… и…

В ответ на мой ужас он засмеялся. Так, будто я вскочила на стул, из-за крошечной мышки.

– Когда ты так меня пугаешься, любимая, я и сам верю, что страшен, как сотня ледяных великанов!

– Я… – Не решаясь шевельнуться, я уточнила: – Вы издеваетесь надо мной, господин?

Ветер отпустил меня и саркастично хлопнул в ладоши:

– Умничка! Угадала. А я уж начал подозревать, что ты глуповата!

Я села рядом с ним, оправляя платье.

– Ну, знаете ли, господин…

– Полох, – сквозь смех поправил он.

– Что?

– Мое имя Полох, любимая. Можешь не звать меня господином, Тисса.

Я открыла рот, недоумевая, когда монстр… Полох успел разузнать мое имя. Но мало ли, какие секреты у монстров?

– Спасибо. – Помедлив, я решилась назвать имя чудовища, – Полох. Спасибо, что спас мне жизнь. Я… вела себя недостойно. С самого начала. И приношу свои извинения, гос… Полох.

Он скомкал и отшвырнул рубашку в сторону, встал и потянулся так сильно, что подошвы мягких кожаных сапог оторвались от пола.

– Когда припрет прогуляться в следующий раз, потрудись хотя бы приодеться соответственно случаю.

– Я не гуляла. – Любопытство брало верх над благоразумием и, понадеявшись на хорошее настроение хозяина дома, я выпалила: – Я была в комнате с портретами. Представила, как вы… как ты сидишь там, в кресле, как смотришь на этих женщин и…

Закончить я не успела: Полох вспыхнул. Одним движением смахнул со стола книги, чернильницу и полупустую чашку с кофе и прежде, чем утих грохот, схватил меня за запястье.

В первое мгновение я не поняла, что нужно упираться, а когда он волок меня по коридору, едва поспевала переставлять ноги. О том, чтобы спросить, куда меня тащит Ветер, нечего было и помышлять. Когда же комнаты стали узнаваемы, и стало ясно, где мы окажемся, было уже поздно.

Распахнутые двери так никто и не прикрыл. Но менее мрачной зала от этого не стала. Равнодушно перешагнув через валяющийся на полу канделябр и осколки бокала, Полох пихнул меня вперед.

– Смотри.

Я, напротив, зажмурилась.

– Нет, смотри! – требовательно повторил он, впиваясь длинными пальцами в мои плечи.

Никто не спорит с Ветром. Особенно когда он впадает в ярость. Подчинилась и я. Портрет, на который указывал господин, изображал печальную женщину с некогда насмешливыми, будто подведенными угольком глазами. Жители Предгорья не назвали бы ее красивой: черноволосая, смуглая, тонкокостная. Но было в ней нечто завораживающее. Нечто, что заставляло верить: когда-нибудь золоченая рама картины треснет, и ее пленница вырвется на свободу, порывом ветра промчится по пустым коридорам, поднимая клубы пыли, и взмоет в небо, как белокрылая птица. Но золоченая рама держала крепче цепей. Полох смотрел на нее со смесью тоски и обиды.

– Это моя мать, – выдавил он. – Та, кому не повезло понести от Ветра. Она жила здесь намного дольше, чем следовало, но куда меньше, чем мне хотелось. И ты действительно думаешь, что мне в радость сидеть здесь и смотреть на нее?!

Я стиснула зубы. Стоило попросить прощения… Или утешить? Нуждается ли монстр в утешении? И является ли Полох вообще монстром? Но прежде чем я нашла нужные слова, он убрался прочь.

Возвращаясь в свои покои, я умудрилась изрядно поплутать по дому и продрогнуть до костей. Отбросив стеснительность, прямо так, не раздеваясь, забралась в кровать и укуталась одеялом, но холод никуда не делся, заставляя дрожать, как мокрого птенца. Наверное, я просидела бы так добрую половину вечера, не находя в себе смелости дойти до кухни и попросить кого-то растопить камин, но на закате в дверь постучали.

– Горюшко, ты как тута? – Рея уверенно вошла, не дожидаясь приглашения. – А я табе вкусненького… На, пей. Змерзла нябось?

От чашки, что она принесла, одуряюще пахло мокрой землей и сеном. И чем-то еще… Родным и теплым, что ушло вместе со смертью папы.

– Что это?

Горничная не без гордости вдохнула аромат и едва поборола позыв отхлебнуть.

– Это шобы ня простыть. А то просквозило ж всю! Ня ровен час сляжешь. Липа, ромашка, шалфей, солодка, – перечислила она. – И еще кой-чего, чему ты названья-то не знаешь. Да гляди до дна пей! Неча переводить… Травки-то эти поди еще достань в горах!

– А вы смыслите в зельях, да, баба Рея?

– А то! – не без гордости согласилась старушка. – Такое сварю, шо хоть мертвого подыметь, не то шо простуженного!

Она прикусила язык, но сказанного не вернешь. Задумчиво огладив горячую чашку пальцами, я спросила:

– Откуда вы узнали, что я была на улице и замерзла?

– А я и не знала, – отозвалась старушка, разжигая огонь. – Мне велели…

– Кто велел?

Но Рея поджала сухие губы.

– Заболталася я с тобой! Недосуг, недосуг!

И оставила меня наедине с потрескивающим камином.