Подснежники

Глава 4

— Этих быстро в больничный корпус, — скомандовал подполковник Приходько, кивнув на нас. — Только восставшего из мертвых отмыть и освободить от кольчуги, — и кивнул на Саню, — и от могильной земли отмойте, — он поморщился и добавил:

— А то пропастиной тянет.

Нас — меня, нового русского и девочку-гота — вывели в комнату-лифт. Под автоматами, естественно. Нажатие кнопки, и мы с нулевого поехали на второй этаж.

Здесь было повеселее. Во-первых, автоматчики остались в лифте, а во-вторых к нам подплыла дородная, румяная медсестра в сопровождении двух медбратьев — амбалов покруче Паши Молотка и Сани-в-грязной-кольчуге.

— Ну что, новенькие? Бузить будем? Сразу в смирительные рубашки или добровольно пойдете в палату? А потом в пищеблок завтракать? — спросила она с невероятным оптимизмом в голосе. — Мальчики налево, в шестую, к Цезарю и Сталину. Девочка в третью, там княжна Оболенская, Ярославна и Екатерина Вторая. В общем-то , они бабы нормальные, смирные пациентки, ребенка точно не обидят. Как освоитесь — сразу на завтрак.

«Вот уж кому нервный срыв точно не грозит», — глядя на старшую медсестру, подумал я, вспомнив несчастного главврача.

В палаты мы шли по длинному больничному коридору, мимо постов с медсестрами, дверей в палаты, из которых выскакивали больные разной внешности, веса и колорита, и неслись к столовой, которую тут называли пищеблоком.

Девочка-гот, как ни в чем не бывало, вприпрыжку скакала впереди нас.

— Тебя как зовут, черный ребенок? — вдруг спросил Паша Молоток.

— Я не ребенок, мне вчера восемнадцать исполнилось, — огрызнулась девочка.

Надо заметить, что при ее росте и худобе она смотрелась максимум на тринадцать лет.

— А зовут-то как? — спросил я.

— Тинка, — ответила она, остановившись и повернувшись к нам. — Вообще-то Злата, но мама меня звала так: Тинка — Золотинка.

— А я Барбос, , в натуре, — представился новый русский, изобразив на лице улыбку Арнольда Шварцнеггера.

Девочка прижала указательный пальчик к щечке и медленно обошла Пашу Молотка со всех сторон, внимательно разглядывая.

— Слушай, ты, «I’ll be back», — сказала она, закончив «круг почета», — я таких как ты только в интернете видела, в кино про девяностые. Ты вообще в Горный зачем поперся? — и девочка посмотрела на Пашу с таким выражением лица, будто рассматривала в зоопарке гориллу, что, впрочем, было недалеко от истины.

— У меня жена беременная, — вдруг разоткровенничался Барбос. — На УЗИ были, мне лепила экран повернул, а там реально пацан, и пальцы… — он расцвел, и выставил мизинец и указательный козой. — Так вот, чисто по-пацански, растопырены! Пацан правильный родится, мой потому что! — он сжал лопатообразную ладонь в кулак и стукнул себя по груди. — Ну я лепиле за праздничную распальцовку мальца сто баксов отстегнул и к попу. Типа — родится, крестить надо. А тот мне зачесал, типа что падут грехи отцов на детей и там еще чего-то много наговорил — баксов на триста. Ну я заплатил, а сам к шаманке. Базарю, мол, че делать, как грехи снимать? Она карты на пятьсот долларов выложила — типа ТАРО, а потом сказала, что у меня карма плохая, типа порченая. Сказала, что я в прошлой жизни Наполеоном был, нагрешил много, — «шкаф» почесал стриженую макушку. — И мне теперь в натуре типа надо в паломничество идти, грехи замаливать у каждой церкви поклоны бить. Ну я, типа это, ради своего пацана будущего и его распальцовки, пошел пешком, чтобы лучше почистилась — с кармой того этого, самого, в натуре не шутят.

Девочка громко фыркнула:

— Ха! — и пошла, было, вперед, но обернулась и четко произнесла:

— В прошлой жизни ты был чайником. Или гирей на тридцать два килограмма в спортзале. А Наполеоны у нас в восьмой палате, мне медсестра сказала!

— Слышь, мелкая, ты за метлой-то следи! — прорычал громила, но девочка только махнула рукой, и вприпрыжку понеслась по коридору.

Я смотрел ей вслед и почему-то думал: «Оптимистичная, блин, трагедия»…

В шестую палату вошли...

Нет, не так — сначала в нее ввалился Паша Молоток, и потом спокойно вошел я, но из-за Пашиной спины ничего не было видно. Паша молоток затормозил на входе и громыхнул:

— О***ть. *ля, в натуре!!!

Я выглянул из-за его спины и тоже немного… ну — как Паша сказал.

— Товарищ Сталин! А вас-то сюда за что?! Вы же, типа того, пахан всего СеСеСеЭра?! — растерянно произнес Паша.

Я протиснулся в узкую щель между косяком и Пашиным боком в палату.

В палате уже были два жильца. Один — Иосиф Виссарионович Сталин, только на вид лет ста, плюс — минус пять.

Услышав возглас Паши Молотка, Сталин сказал:

— Глохни, гнида! Какой я тебе, на хрен, Сталин? Я Толя-электрик. С мужиками бухнули в гараже. Проснулся — в хоромах, к зеркалу подошел — рожа не моя, Сталин в зеркале, я заорал, думал, все, белочка нагрянула. Выбежал в приемную, а там меня под белы рученьки и сюда. Уже двадцать пять лет кукую тут, в дурке. А я чё? Я просто электрик, я просто с мужиками в гараже бухнул, в две тысячи восьмом году. Пи**ец, я даже не знал что белка такая злая, так жестко приходит, — и престарелый, но очень бодрый Сталин присел на кровать и закрыл лицо руками.

Второй обитатель этой платы, человек с лицом среднестатистического «Васи Пупкина», но с повадками римского патриция, поверх пижамы завернутый в простыню — на манер римской тоги и в венке из сушеных лавровых листьев на голове, произнес:

— Аве, квириты! Скоро иентакулум, — и поправил лавровый венок на голове.

Мы прошли к свободным кроватям, Паша Молоток на всякий случай проверил пустые тумбочки, открыв все ящики. Потом Паша снял пиджак и осторожно повесил его на спинку стула — не прикрученного к полу.

— Типа никто чтобы не чихнул в его сторону, — предупредил он. — Костян, — обратился ко мне, — ты тут как оказался?

Я хотел ответить, что мол шел мимо, никого не трогал, но дверь открылась и в палату санитары заволокли Саню-кольчугоносца.

— Короче так, мужики, как хотите, так его и в приводите в чувство, — сказал один из санитаров, сваливая соломенноволосого на кровать. Вам с ним жить, а мы не подписывались каждого психа социализировать.

И удалились.

Паша Молоток подошел к кровати, на которой бешено вращал глазами упакованный в смирительную рубашку Саня-богатырь-в грязной-кольчуге. Правда, теперь он был помыт, и одет в казенную пижаму.

Я ждал, что скажет Паша, но тот просто ткнул огромным кулаком «богатырю» физиономию.

— Если еще хочешь получить в е****ник, кивни, — мягко сказал Паша.

«Богатырь» отчаянно и активно замотал головой.

— Не хочешь. — констатировал Барбос. — Тогда я тебя сейчас развязываю. И ты нам рассказываешь, как ты оказался в могиле? Вот блин, мне прям интересно, в натуре, с какого перепоя ты на кладбище полез?

— Не пью я, — буркнул новенький. — Батя пьет, самогонку, но мамка его гоняет. Прям пиз**т сковородкой, если что не по ней. Он ее боится. И я тоже боюсь. Она у нас того… этого…

— И что дальше? — строго спросил Паша.

— Простыни сжевал, а она на мясокомбинат его велела везти.

— Отца?! — охренел новый русский, я, кстати, тоже.

— Козла, — ответил Саня.

Дальше их разговор пересказать мог бы просто психиатр, поскольку и Паша Молоток, и Саня-кольчугоносец были оба очень косноязычны, поэтому передаю, что понял, своими словами…

***

От деревни, мимо садоводства, берёзового околка и опушки леса — к переезду через железнодорожные пути ехал мотоцикл. Мотоциклист был в фуфайке и кепке, пассажир на заднем сиденье сверкал лысиной, пассажир в люльке прятал от встречного ветра глаза и возмущённо мотал бородой. С мотоциклиста слетела кепка, пассажир сзади попытался её поймать, но кепка зацепилась за рога пассажира в люльке. Пассажир в люльке нагнул голову, прижал кепку копытом и начал жевать. Мотоциклист возмутился, свернул на обочину и, спрыгнув с железного коня, метнулся к пассажиру в люльке с криком: «Это моя кепка, козёл!». Козёл расставаться с добычей не хотел, он мекнул и нацелился рогами в мотоциклиста. Второй пассажир кинулся помогать, но козёл мотнул головой, чиркнув репьями, что, словно игрушки ёлку, украшали его бородку, по сверкающей лысине помощника.

— Ты чё, батю обижать? Это мой батя! — Возмутился мотоциклист и молниеносно врезал несчастной животине кулаком, причём удару позавидовал бы профессиональный боксёр: такой апперкот отправил бы в нокаут более тяжёлого противника, но козёл и ухом не повёл. Он фыркнул и выплюнул пожёваную ткань — дерзко, с насмешкой на серой морде.

— Будь проклят тот день, когда ты появился на свет! — закричал первый пассажир.

— Бать, сёдняшний день, что ли? — уточнил мотоциклист.

— В смысле, Саня?

— У меня сёдня день рождення, — ответил мотоциклист.

— Я не про тебя, про козла, ответил Сане отец.

— А, вон чё… А у него чё, тоже сёдня день рождення? — Спросил Саня, на что отец вздохнул и пробормотал: «Дурак, надо было тебя Иваном назвать»…

— Так, а какой день тогда плохой? Я чё-та не понял? Мой или козла?..

Но договорить не успели. Хрумк зубами — и верёвка, привязанная к скобе в борту люльки, повисла обжеванным обрывком. Козёл, радостно мекнув, проявил почти молодую прыть, сиганув из люльки, и понёсся к лесу. За ним, соскочив с заднего сиденья мотоцикла, побежал первый пассажир.

— Саня, глуши мотор, лови козла! — заорал он.

— Бать, да пусть его волки сожрут! — крикнул мотоциклист. — Всё равно на мясокомбинат везли.

— Меня твоя мать из-за этого козла быстрее сожрёт, чем его волки. Давай я с этой стороны зайду, через околок, а ты навстречу беги — вон там, на опушке перехватишь.

— Бать…

— Что?

— А плешь — эт где?

— Саня, плешь — это когда мать твои кудри выдерет, если козёл домой раньше нас вернется. Беги, говорю!

— А мотоцикл? Чё, оставим?

— Кому твоё барахло нужно?

— Бать, ты чё? Это мой мотоцикл!

— Беги, говорю! Лови козла!

И побежал дальше, краем глаза заметив какое-то свечение сбоку. Светили, как оказалось, софиты. Следом за Саней подбежала к краю съемочной площадки девочка в черной одежде и с макияжем Фредди Крюгера.

Тонюсенькая ассистентка, запыхавшаяся и взмыленная, как лошадка на скачках, подбежала к случайному зрителю и прокричала в мегафон фразу, которую девочка-гот мечтала услышать всю жизнь:

— Вы хотите сниматься в кино?!

— Я?! — обрадовалась девочка в черном. — Конечно, хочу!

— Девочка, отойди, — попросила девица с мегафоном, — а вы подойдите ближе и поставьте животное на землю.

— Это мой козёл! — сказал тракторист-животновод, Саня, который только что поймал сбежавшего козла.

— Может, всё же, моя кандидатура будет более приемлемой? — сделала ещё одну попытку худенькая девочка в черном, но ассистентка, окинув её профессиональным взглядом, отрицательно покачала головой:

— Эльфов у нас как грязи, вампиров тоже, — отмахнулась она от претендентки, и снова с восхищением посмотрела на парня с козлом, — а вот зомби нет. Ни одного. А нам нужен зомби-богатырь. Чтобы восстал из мёртвых. Актёр не хочет лезть в яму, а дублёр заболел. Мужчина, вас как зовут?

— Саня, а чё?

— Саня, вы подработать не хотите?

— Хочу. И чё?

— Нам зомби нужен, говорю же. То есть умерший богатырь. Двадцать баксов за час съёмки. Всего-то надо немного полежать присыпанным землёй и по команде вскочить, взмахнув мечом. Вы согласны?

— На чё? — спросил козлоносец, не переставая улыбаться.

Мегафон режиссёра выдал не подлежащую цензуре тираду и, ассистентка, вздрогнув, неожиданно для себя, рявкнула:

— Деньги нужны?

— Ага, — кивнул Саня.

— Тогда пошли!

И она, схватив парня за руку, потащила его к гримёрам.

— Козла оставь.

— Чё?

— Козла сказала оставь, — повторила ассистентка.

— Это мой козёл.

— Да привяжи к дереву. Что с ним случится?

Саня остановился, отдал верёвку в руки девочке-готу и, страшно выпучив глаза, сказал

— Смотри. За козла ответишь. — И сунул здоровенный, как кувалда, кулак сначала к самому носу девчонки в черном платье. потом то же самое проделал с козлом: — Чтобы никуда, а то рога обломаю, понял?

— Понял — и за себя, и за бессловесного козлика, ответила девочка-гот.

— Я кепку уронил, — тракторист хотел остановиться, но ассистент по подбору актёров, не смотря на внешнюю хрупкость, поволокла его дальше.

— Потом подберёшь, — отмахнулась она, а парень в фуфайке, обернувшись, крикнул девчонке-готу:

— Слышь, мелкая, кепку подними, потом отдашь. Вместе с козлом. Это мой козел, поняла?..

***

— И че дальше? — спросил новый русский, завалившись на свою койку.

— А че? — Ответил Саня. — Ниче. Девка козла посторожить взялась, она за него и ответит, — он тоже сел на кровать. — Я в могиле, как по контракту полагалось, полежал. Двадцать долларов должны были заплатить.

— Кинули тебя на бабки, Саня, — как-то даже ласково сказал Паша.

— Квириты, смею напомнить, у нас время иентакулума, — очень тихо произнес пациент в костюме Юлия Цезаря.

Я не стал ждать, пока Паша Молоток изволит подняться с постели и пойти, как он говорит, хавать, направился в столовую первым.

Прошел по коридору, открыл дверь и…

...офонарел.