Справедливость для всех

Глава 8 Быстрее и веселее!

Часть II

Горе беззаконным

Бог — строгий молчун, он любит наблюдать.

к/ф «Кабинет редкостей Гильермо дель Торо»

Глава 8

Быстрее и веселее!

Сейчас…

— Зараза… — прошептала Елена, крутя в руках некий предмет в виде граненого деревянного бруска, похожего на карандаш-переросток с насечками, одни мелкие, другие глубже.

— Не понимаю, — прошептала женщина, испытывая сильнейшее желание поломать треклятую штуковину, примерно как Гамилла расколотила баллестр…

Теоретически на дворе уже стояла зима. Практически сильные ветры, налетающие поочередно то с гор, то с моря, размели снег, оставив пейзаж в замороженно-осеннем виде. Кавалькада из пятнадцати всадников двигалась на запад, к Перевалу Моряков, спеша по еще проходимым дорогам, которые временами становились тропами, а то и тропинками. Ехали быстро, используя заводных лошадей. Из-за этого Елене пришлось на время расстаться с привычными штанами, чтобы надеть ненавистные чулки, к тому же перешитые специально под нее из мужской пары. Зато после этого женщина лучше поняла, отчего брюки считаются здесь одеждой бедняков и пеших солдат, а приличные люди (то есть всадники поголовно) носят обтягивающие шерстяные гольфы невообразимого числа фасонов и цветов.

Холод играл на руку путешественникам — грунт затвердел, глухо стуча под копытами лошадей. Барон отчасти рискнул, взяв самых доверенных и боеспособных «воев», соответственно меньше осталось защищать владение. Но дороги стали небезопасны. Слишком небезопасны.

Время от времени маленький отряд сталкивался с приметами наступающей грозной эпохи — свидетельствами и последствиями того, что кто-то пренебрег новым правилом — «в пути не бывает много охраны». Или просто казался неудачлив. Следы замерзшей крови, сожженные остовы телег, вспоротые мешки и сундуки, разбитые, чтобы не тратить время на открывание. Трупов людей не было, и Елена решила не спрашивать, куда исчезают покойники. Почему-то не хотелось обременять себя этим знанием…

По дороге часто встречались разные села, от более-менее приличных деревенек до хуторов на три-четыре дома. Все до единого выглядели бедно, а то и бедственно. Большая часть напоминала вооруженные крепости — в меру возможностей, конечно. Каждый раз путники, видя впереди такое сельцо, слышали тревожный звон. Некоторые сельца оказались безлюдны, жители пропали невесть куда, забрав то, что можно было увезти. Некоторые — разорены и сожжены. Многочисленные поля выглядели заброшенными.

Если бы не свидетельства лихого времени, округа была бы очень красива, даже сейчас, в осенне-зимнюю пору. Из-за каких-то оптических фокусов на востоке просматривались в дымке далекие и ужасающе громадные, торжественно-величественные Столпы. Хотя в действительности располагались они слишком далеко, чтобы увидеть из этих краев. Местность изобиловала неглубокими оврагами, где текли милые и очень «русские» речки. Трава красиво пожухла, расстилаясь под железом подков, словно чудесный ковер, сотканный из всех оттенков желтого и коричневого. Ветер гнал с востока мощные ряды облаков, лишенных дождей и снега, эти туманные валы казались плотными, однако не тяжелыми. Созерцание мощи воздушной стихии поневоле наполняло душу осознанием собственной ничтожности перед величием Природы.

Елена уже достаточно набралась поверхностных знаний, чтобы понимать: благолепный пейзаж скрывает ужасную для землепашца картину. Мало снега, холодная земля — снова придется худо посеянному зерну. В прошлом году зеленые всходы топили дожди, теперь к драгоценному посеву крадутся ледяные руки хлада. А это уже территории «Золотого Пояса», что кормит всю Ойкумену. Не станет хлеба здесь — не будет нигде.

Несмотря на то, что путешествие было весьма опасным, проходило, как ни странно, это мероприятие под знаком тоскливой скуки. Все равно, что артхаусное кино в стиле «роад-муви» — поначалу интересное, однако ничего не происходит, и со временем эффектная картинка приедается.

Трясясь в седле, Елена развлекалась, как могла, в частности попробовала освоить местный дорожный календарь. Бумажные стоили дорого, хотя все же оказались удивительно широко распространены, видимо потому, что в них подробно расписывался не только сельскохозяйственный цикл, но и все религиозные праздники с выходными днями. Но куда чаще встречались такие вот «карандаши». Принцип устройства был прост, как палка: брусочек с четырьмя или шестью гранями, каждая из которых делилась глубокими зарубками еще на две-три части. Вроде бы яснее некуда. Проблема крылась в том, что местный год насчитывал нечетное число месяцев. Это как-то компенсировалось и учитывалось в зарубках, но лекарка не могла понять — как именно.

— Неприятности? — спросил Ауффарт.

Его конь шаг за шагом незаметно подъехал с левого бока. Молнар и тут не изменил себе, глядя на мир, как злобный и похудевший Плохиш, точно знающий, что ему все должны. Видно было, что поездка не приносит барону радости, являясь сугубо вынужденным занятием. Впрочем, следует отдать должное, Молнар вел себя сдержанно, конфликты не провоцировал, был собран и внимателен, с уверенностью направляя отряд по территории растущего беззакония.

— Упражняюсь, — как можно бодрее отозвалась женщина.

— И получается? — скептически продолжил расспросы барон. — Первый раз вижу, чтобы кто-то делал упражнения с календарем.

Уесть меня решил? — сердито подумала женщина. Ну, получай, сам напросился. Вот тебе еще немного бретерской науки.

Она молча поставила брусочек на ладонь, вертикально. Подняла руку выше, демонстрируя барону, что, несмотря на тряску верховой езды, «карандаш» стоит ровно и не падает. Молнар скривился, показывая всем видом, что не впечатлен. Все так же молча фехтовальщица протянула ему инструмент. Разумеется, Ауффарт принял вызов и, разумеется, тут же уронил календарь. Поймал, надо сказать. Скривился еще больше, дескать, с каждым случается случайность, повторил. После того как он подхватил «карандаш» в седьмой раз, Елена сказала, глядя вперед и будто не замечая потуг барона:

— Когда получится, ставьте на тыльную сторону ладони.

— А потом? — злился Молнар.

— Потом на локоть. И чем короче палка, тем сложнее.

Молнар поскрипел зубами, вдруг неожиданно и подозрительно успокоился. Кивнул, протянул обратно палочку со словами:

— Благодарю. Упражнение бретеров?

— Да. Развивает мельчайшие мышцы и сухожилия. Само по себе оно бойцом не делает, но полезно в совокупности.

Следующий вопрос барона удивил вновь, куда сильнее:

— А еще что-нибудь покажете?

Елена поневоле улыбнулась, вспомнив, что Чернхау ненавидел страшной ненавистью вопрос-просьбу, который ему регулярно задавали новички, особенно желавшие за пару дней подготовиться к поединку: «покажите прием». Или даже «приемчик», если страждущий хотел казаться знатоком.

Кажется, Ауффарт принял улыбку на свой счет. Что ж, почему бы и нет, уж точно не повредит.

— Покажу, — честно пообещала фехтовальщица. — На привале. Понадобится несколько мелких вещиц, которые не жалко будет испортить или потерять.

Например, пробки от пластиковых бутылок… хотя они появятся здесь через века. Если вообще появятся. Мысль о пробках напомнила грустные размышления Деда о флягах, тех самых, настоящих. Когда-то фляга — это звучало гордо, и многое значило, особенно для советского человека, не избалованного товарным изобилием. Их покупали, выменивали, делали сами, гордились, хранили, берегли. А затем пришла эпоха бездушного копеечного пластика, и он убил всю романтику.

Прискорбно, конечно, и все-таки Елена многое отдала бы за обычную ПЭТ-бутылку, чтобы пользоваться оной вместо стеклянной фляги в оплетке из ремешков. И, тем более, бурдюков, насыщавших воду неповторимым ароматом кожи, воска и прочей дряни

— К слову, — обратился Молнар, не торопясь отъезжать. — Насчет бретерских наук. Я бы попросил…

Он тихонько напрягся в седле, будто совершая некоторое усилие, очевидно, вежливая просьба, тем более женщине, оказалась бароны непривычна.

— Да, я слушаю вас.

Елена ожидала, что сейчас последует челобитная о еще одном «приеме», но барон удивил снова.

— Я знаю, что в городе вашему дру… спутнику бросил вызов некий заезжий мастер. Но подробностей не ведаю. Будьте любезны, расскажите?

— Уместно ли обсуждать человека за его спиной? — ответила вопросом на вопрос женщина. — Быть может, лучше поговорить с ним?

— Но я обращаюсь к вам. Человеку, что наблюдал за теми событиями как зритель. Со стороны. Сами знаете, когда находишься в гуще схватки, ни черта не видишь и не понимаешь. Ни один кавалер не может честно и справедливо рассказать о бое, где неистово бился. Я хочу послушать о том, что было. А не то, что казалось воину, который заглядывал на ту сторону жизни.

Безграмотно, подумала женщина. «Та сторона жизни» — безграмотно. И все-таки образно, факт. Барон снова показал, что неглуп. Он понимает разницу между непосредственным участником событий и сторонним свидетелем.

«Но знал бы ты, морда высокородная, насколько я была очевидцем… и участником»

Былое…

На это раз страшно не было, только весело, шумно и пьяно.

Первую неделю город затаился и выжидал. Конечно, все радовались, выпивали, чуточку праздновали, но — осторожно и затворив двери с окнами, в частном порядке. Поскольку все еще могло вернуться. Но, получив сундучок отступных денег, наемный отряд бодро затопал к югу, туда, где никак не успокаивалась тетрархия под знаменем с белым кольцом на красном фоне и, по слухам, нынче правили две королевы. А вот когда стало ясно, что злодеи не вернутся, и барон покусал губами голую кость (или не кость…) в очередной раз… Тогда-то и началось.

Если поглядеть на ситуацию беспристрастно, повод имелся больше для печали. Дела в Свинограде обстояли куда лучше, чем в целом по округе, и все же были весьма далеки от блестящих. Свинопоток, за счет которого прежде существовал и богател город — оскудел, и дело шло к тому, что дальше все станет еще хуже. А новые промыслы, в том числе бумажная мануфактура, лишь разворачивались, и было неясно, получится ли в долгосрочном периоде из этого сколь-нибудь значимый профит. Сельскохозяйственная округа нищала, собственная продуктовая база выживание города никак не обеспечивала, даже при нормировании. В казне, благодаря строгой бюджетной дисциплине и рачительному использованию подотчетных денег, все еще звенело, но после выкупа — едва-едва. А к весне хлеб подорожает вновь, тут можно было даже не гадать. То есть будущее оставалось крайне туманным и повода к оптимизму не давало.

Но… это все было «потом», и к естественному человеческому «я подумаю об этом завтра» примешивался также сильный религиозный момент: Пантократор дал и даст еще, не напрасно же Единый уберег Фейхан от происков неправедных. Ну и, в конце концов, очевидно было, что при всей «беззубости» осады Фейхан счастливо проскочил под смертной косой очень больших неприятностей, потому что ворвись таки злодеи внутрь… тогда все развернулось бы совершенно иначе, куда менее доброжелательно и спокойно.

В общем, на исходе пятого дня от завершения осады и ухода вражеской армии, городской совет объявил, что испытание кончилось, и народное гуляние обрело настоящий размах.

Елене хотелось праздника, веселья и развлечений. Нельзя сказать, что женщина чрезмерно утомлялась в предыдущие дни/недели, однако повседневные заботы и в целом пресс ожиданий сказались на ее душевном состоянии тоже. Так что Елена отправилась с обходом всей Армии, дабы посмотреть на занятия и моральное положение коллег, имея конечной целью вечером напиться (разумно) и найти романтические приключения (если получится). Потому что душа жаждала чего-нибудь этакого.

Для начала она встретила как раз того, кто мог бы предоставить необходимую романтику, если бы не тупил и не страдал от комплексов. Разговор, прямо скажем, не задался. Раньян, как все последние недели, держался очень вежливо и доброжелательно, но с ощутимой отстраненностью, не желая поднимать холодное стекло, разделившее двух прежде симпатичных друг другу людей.

Елена предполагала… да что там, была уверена: здесь неудачно совместились две неприятности. Во-первых, обида на еленин перфоманс в Чернухе, когда женщина буквально выкрутила руки всей компании, вынудив сражаться за доброе дело. Во-вторых, самоощущение ненужности. То, что можно было бы назвать кризисом востребованности и осознания своего места в мире. Раньян отстранял рыжеволосую подругу как причину едва не случившейся гибели юного Готдуа и как напоминание о том, что теперь даже фемина с мечом сильнее «лучшего бретера в своем поколении». А затем недобрую лапу наложило беспощадное время. Чем дальше, тем сложнее становилось кому-нибудь сделать первый шаг и попробовать разбить крепнувшую преграду. И так, день за днем, по крайней мере у Елены крепла тихая, малозаметная, но все же ощутимая мысль, даже мыслишка — а оно ей надо по большому счету?

В конце концов, люди сходятся и расходятся. Иногда расходятся быстро. Их с бретером связало некое влечение, а также общая борьба за существование, однако — не вышло, не получилось. Что ж, бывает, не так ли? Больно, тоскливо… жизненно и обыденно, к сожалению.

Перекинувшись несколькими фразами, они вежливо попрощались и разошлись в противоположные стороны. Раньян отправился нести службу при Артиго, Елена затопала дальше. Она встретила Марьядека и порадовалась за него — горец энергично прожигал жизнь в компании некой дамы, судя по всему, вдовы, готовой к авантюрам. Надо сказать, во всей Армии браконьер-пикинер изначально демонстрировал наибольшую осторожность и адекватность в общении с противоположным полом. При том, что Марьядек менял подруг часто и разнообразно, его половые приключения еще ни разу не принесли каких-либо неприятностей, индивидуальных или коллективных.

Кадфаль молился в городской церкви. У искупителя была одна существенная проблема: когда он занимался всевозможным «экшеном», то грустил, что душой отдаляется от Бога. И наоборот, если выдавалась относительно долгая пора без кровопролитий, бывший крестьянин задумывался над тем, что в мире слишком уж много безнаказанного порока и греха. Раньше это слабо проявлялось, но двойная беда — потеря старого товарища Буазо и тяжкое увечье — обострили комплекс. Душа искупителя требовала новых подвигов, но выздоравливающее тело и обстоятельства в целом пока не располагали к убийствам во имя Его. Поэтому Кадфаль, если не сторожил на стенах, проводил день-деньской в церкви, общаясь с Пантократором напрямую.

От Гаваля лекарка ожидала как раз деятельного участия в городском веселье, но… Менестрель завис у мастера Чернхау. Собственно к фехтмейстеру более-менее регулярно захаживали почти все участники Армии, но Гаваль внезапно стал это делать ежедневно, как бы не чаще Елены. Что случилось в Чернухе, юноша никому не рассказывал, а лекарка не спрашивала, но те события мощно перевернули сознание парня. Нелепый и смешной трубадур довольно методично превращался в полезного сподвижника, готового послужить господину и пером, и клинком. По законам диалектики, после того, как юноша перестал соблазнять (неудачно) девиц и занялся саморазвитием, девицы сами начали живо интересоваться драматически-мрачным господином, который предпочитал девушкам упражнения с топориком. И к тому же носил притягательно-эстетскую повязку, за которой наверняка скрывалось не только увечье, но и какая-нибудь тайна.

Гамиллу Елена не встретила, но была спокойна: арбалетчица сама о себе могла позаботиться. Она взяла из городского арсенала более-менее пристойный самострел — пусть деревянный, но хитро сделанный, «композитный», из нескольких слоев дерева, с роговыми накладками, обмоткой из правильным образом высушенных жил. Оружие било не слишком далеко, зато очень мощно и точно. Городской «знаменосец» Метце попробовал шутить на тему того, что рыцаря из этакой… не убить. Гамилла ответила достойно и очень больно (для кавалера), сообщив, что рыцаря свалить из самострела, быть может, и не получится, а вот его коня — в самый раз. Кажется, именно после такой контршутки Больф окончательно возненавидел всю «свиту» Артиго скопом. Если у «госпожи стрел» и была какая-то личная жизнь в Свинограде, о том никто не знал.

Идя по улице, Елена вдруг подумала, что еще ни разу не видела Гамиллу, с кем-либо флиртующей или хотя бы просто беззаботно-веселой. Впрочем, нет, было, кажется, на приснопамятном балу в Пайте.

Затем попался Арнцен Бертраб. Мальчишка был немножко пьян, вновь обвешан оружием (плохим, поскольку брать что-то из арсенала рыцаренок считал ниже своего достоинства), глуповато счастлив и, судя по сразу трем девицам вокруг, один в постели не окажется точно. У парня со дня деревенского боя выдалось немало ярких переживаний, которые, впрочем, взрослости ему не прибавили. В иных обстоятельствах Елена обеспокоилась бы за юношу, способного упасть в лужу на ровной сухой дороге, но за племянником шел Дядька — как всегда трезвый и внимательный, искренне встревоженный за подопечного. Этот попасть в совсем уж нездоровую ситуацию не даст.

Арнцен сделал вид, что не узнал Елену, кажется, он страшно комплексовал. Быть слабее Раньяна, Дьедонне, Бьярна — не стыдно. Но пребывать в неписаной «табели о рангах» ниже «дылды» казалось унизительным. Мальчишка даже пытался чуточку провокатировать и навязываться в феодатарии непосредственно к Артиго. Пока ему не объяснили вежливо, просто и доступно, что «после Артиго» по факту означает «после Него и Нее» — никак иначе.

Новые бойцы почти в полном составе отмечали радостные события с городской стражей, в том числе Драуг и Пульрх. Мара-и-Лара натушили в здоровенном котле солонины с лежалой репой, капустой и луком, рядом с жаровней как раз ставили на попа бочонок с характерным жженым клеймом. Пиво уходящего года. Елена успокоила встрепенувшихся телохранителей — сегодня ей сопровождение излишне. Сама разберется.

На подходе к центральной площади женщине попался еще один важный человек из группы, которая в городской совет не входила и зачастую даже не имела формального подданства Фейхана. Однако голоса ее членов значили многое и внимательно учитывались «настоящими» градоправителями.

Мармье, будучи старшИм в цехе золотарей, не имел фамилии, пользуясь говорящим прозвищем «Благоуханец», и одевался подчеркнуто хорошо — всегда новое, с иголочки, платье, идеально вычищенное. А также духи, ароматическая вода, притирания… в общем, главный канализатор действительно благоухал, как филиал парфюмерной мануфактуры.

Надо сказать, что ситуация в Фейхане с канализацией была… неоднозначной. Город стоял на очень старом фундаменте и до Бедствия занимал площадь раза в три больше нынешнего. Соответственно здесь сохранилась часть старых дренажей, выполненных очень качественно, в стиле, напоминавшем «The London sewer system». Но река, питавшая Фейхан и заодно уносившая стоки, давно обмелела, превратившись в несколько скромных ручейков, а по большей части вообще ушла глубоко под землю. К тому же за водопроводными сооружениями никто не следил, наоборот, их по мере сил активно разбирали на кирпичи и прочий строительный материал. Поэтому бОльшая часть Свинограда обслуживалась водовозами и золотарями как везде — телеги, бочки, крики возниц, предлагавших нехитрые услуги.

Принцип, согласно которому часть важных городских функций отдавали не-горожанам, Елена так и не поняла, но по указанным причинам Благоуханец — формальный чужак — имел фактический статус наравне с Больфом Метце. И без участия главзолотаря не решался ни один значимый вопрос.

Мармье и Елена вежливо раскланялись. От запаха цветочного парфюма резало нос и глаза, но женщина стоически вытерпела.

— Я бы хотела обсудить одну вещь, — начала лекарка. — Она немного по вашему занятию.

— А стоит ли? — поморщился собеседник. Он был на голову ниже Елены и плешив, старательно укрывая этот недостаток вычурным колпаком. Поэтому женщине приходилось не без труда сдерживать улыбку. Но вопрос был достаточно серьезный.

— В такой день, в такой час… — говорил Мармье. — Моя работа имеет значение для славного и вольного города. Но приятнее это ее не делает. Быть может, на следующей неделе? Заходите, примем со всем радушием. Заодно будет о чем… — он замялся на пару секунд. — Поговорить. О больнице для бедных, например. Той, что вы хотите организовать за городской счет.

— Как пожелаете, — Елена развела руками. — Просто я вчера была на стене и увидела там…

Последние слова утонули в громком вое трубы — подмастерья из цеха виноделов и виноторговцев затеяли раздачу вина, сопровождая музыкальным конкурсом — кто дунет сильнее и неблагозвучнее.

— Это знак свыше, — словно в подражание собеседнице, теперь уже золотарь с улыбкой развел пухлые руки. — Сегодня высшая сила определенно не хочет, чтобы мы занимались суетными заботами.

— Как пожелаете, — на этот раз Елена повторила, соглашаясь и ответив такой же улыбкой. И в самом деле, раз проблема данцкера пережила осаду, обождет еще день-другой.

Вновь поднятие колпака и кепки, теперь на прощание.

Несмотря на довольно поздний час и скорый закат, бурная общественная жизнь и торговля продолжались. Горели факелы и лампы, прилавки не спешили сворачиваться. Кругом не только ели-пили, но также играли. Дети, шнырявшие везде (Елена машинально проверила карманы и сумку) развлекались каштанами на веревочках — требовалось по очереди колотить своей каштаниной по вражеской, желая сорвать ее со шнурка. Подростки играли в «рыцарей», используя грабли в качестве копий.

Публичное метание костей строго запрещалось городским уставом, поэтому те, кто постарше и поглупее, шли в сети «трех кувшинов». Суть развлечения совпадала с известным Елене «наперсточничеством», но была сложнее и артистичнее — шариков два или даже три, также использовался специальный жезл наподобие волшебной палочки, в целом процедура больше напоминала работу фокусника. Елена подозревала, что жулики заносят долю непосредственно в скарбницу при церкви, поэтому действуют без помех. В любом случае, «кручу-верчу» с маленькими кувшинами, палочкой и фокусами выглядело артистично и эффектно.

Прямо на улицы вытаскивали столы для винопития, на них водружали «свечные доски», в которых горело сразу по десятку, а то и более свечей. Высокий и довольно симпатичный парень с забавной бородкой и кошачьими усиками тренькал на чем-то балалайкообразном и выпевал с душой:

Чересчур она прекрасна.

Приближаться к ней опасно.

Я приблизился — и вот

Над любовью мысль не властна.

Лишь бы целовать всечасно

Эту шею, этот рот!

Пусть глядит хоть весь народ!

Благоразумие напрасно.

Не спастись мне от невзгод!

Легкий жар под сердцем от фривольной песенки разгорелся чуть сильнее. Елена ощутила знакомое покалывание в пальцах и тихонько распространяющееся по телу чувство некой «ватности», когда твои руки-ноги вроде как не совсем твои. Еще напомнили о себе старые раны, однако не больно, а как-то… странно, через ощущение неприятного, но в целом терпимого онемения. Видимо, давление подскочило, кровь прилила к шрамам. В голове тихонько зашумело, как на берегу моря теплым вечером, когда волна мягко и ласково набегает, шурша песком и камешками на пределе слышимости. Походило на хмель без хмеля, слабенькое опьянение с достоинствами, но без ущербности алкоголя.

Елена прикусила губу, которая вдруг тоже онемела и зачесалась. Женщина подозвала жестом первого попавшегося мальчишку, а может и девчонку, до определенного возраста детей из бедных (то есть обычных) семей трудно было различить. Юное создание неясного гендера получило указания, сунуло в рот четвертинку очень плохого грошика и помчалось, сверкая пятками в прорехах драных башмаков, спеша передать Виторе инструкции хозяйки.

Мимо, торопясь, просеменила частыми шагами прачка со здоровенной корзиной на голове. Прямо у дверей церкви расположились паломники, устроившие религиозное песнопение. Подмастерье кузнеца качал привод мехов, раздувая передвижной горн, пока сам кузнец что-то быстро починял, кажется, дамскую застежку для плаща. Странствующий дантист в шапке, обшитой вырванными зубами, предлагал широчайший спектр медицинских услуг, начиная с кровопускания. В общем, все были при занятии, жизнь кипела, и «завтра» отодвигалось куда-то в бесконечность, потому что нынче царит «сегодня» — время веселья, хмеля и всего самого хорошего.

Ноги сами собой направили женщину в таверну «Под розовым хвостом».

В Ойкумене пока оставалась неизвестной концепция ресторанов и вообще заведений общепита как места встреч и времяпровождения. Таверна, харчевня, кабак — все это места для попить, поесть и веселиться. Хочешь общения — иди в гости. И, в общем то, вполне можно было бы… Елена знала где живут все члены городского совета и цеховые мастера, везде она стала бы (сегодня, по крайней мере) дорогим и желанным визитером. Тот же Шапюйи, например… Тем более, кухарка правоведа творила кулинарные чудеса даже из самых обычных продуктов, за что пользовалась репутацией доброй ведьмы.

Однако не лежало сегодня естество к светским мероприятиям. Женщина слишком устала, переволновалась и вымоталась. Душа требовала разрядку, чем ярче, тем лучше. А у градоправителей, возрастных и серьезных, даже пьянство было скучным, чинным.

Навстречу Елене брели в обнимку два рыцаря, тощий и толстый, бывший и настоящий, раскаявшийся закоренелый, то есть Бьярн и Дьедонне. Люди, в обычном состоянии полярные друг другу почти во всем, за исключением воинских умений и общей страшности. Однако сейчас два титана, забыв о взаимной антипатии, топали тяжелыми ногами, поддерживая друг друга и не увязывая лыка. Или «не вяжа»?.. В общем, Белый и барон оказались пьяны вусмерть. Они врезАлись в углы домов, заборы и столы. В прохожих не врезались, потому что горожане с хохотом узнавали местных знаменитостей и оперативно сами уступали, впрочем, доброжелательно. В эти дни защитникам города сходило с рук почти все.

Бьярн наполовину выл, наполовину лаял жуткую песню совсем уж низкопробных бандитов и наемников про горы злата, реки крови, расчленение трупов и другую романтику преступной жизни. Кост ему подпевал в меру сил и сорванного голоса, плакал, вспоминал «Барабанчика», однако по большей части был занят другим. Барону крайне хотелось отлить, поэтому он достал и держал наперевес, то и дело норовя пристроиться у какой-нибудь двери, принимая ее за сортир. Но вот беда — оперативной памяти в баронской голове катастрофически не хватало, поэтому, завидев более-менее симпатичную даму, Кост забывал о первичной физиологичной надобности, переключаясь на вторичную. И начинал, так сказать, «демонстрировать товар лицом», предлагая незабываемые события и переживания. Дамы, в зависимости от возраста и положения, смущались или наоборот, но приступать немедленно к тестовым испытаниям не торопились, барон огорчался, его вновь поджимало, и цикл повторялся.

Не лопнул бы, с жалостью подумала Елена и решила, что как-нибудь да обойдется.

Скоро этого дядьку добьет беспробудное пьянство… Скоро, однако, не сейчас. Дьедонне вообще был очень смешной, комичный… Для того, кто не видел, как он в одного разметал вражеских конников. Или как безмятежно, похмельно спящий барон за одно мгновение превратился в скоростную машину уничтожения. И вполне мог бы зашибить лекарку, не окажись та еще быстрее.

«Под розовым хвостом» ничем особо не отличалась от стандартной забегаловки, только была чище, обширнее, аккуратнее, и готовили здесь прилично, более широкий ассортимент, нежели в обычных «пикейных дворах». На вывеске красовался завитый штопором большой свинячий хвост, который от времени претерпел жутковатые метаморфозы и теперь походил то ли на змея, то ли на глиста. Внутри было шумно и людно, однако спутнице «лучшего друга вольного и славного города» тут же нашлось приличное место. Елена взяла кувшинчик вина с медом и травами, а также обжаренный хлебец (вино бесплатно, как значимой персоне, хлеб за половину стоимости, но рука все равно дрогнула от цены). И, неспешно выпивая, закусывая горячей гренкой (а смальца не пожалели! одно слово — Свиноград…), лекарка начала оглядываться в поиске каких-нибудь приключений.

«Хвост» она выбрала не случайно. Это было не просто хорошее, почти что «премиальное» заведение, но и традиционное место сбора странников, торговцев, случайных путников. В общем, сторонних, пришлых. Большая часть их застряла в городе с подходом вражеской армии, пережила осаду и теперь тоже отмечала счастливое избавление — те, кто не покинул Фейхан сразу после завершения военных приключений. В основном паломники, а также разные купцы. Некоторые, судя по обмолвкам, уже прознали каким-то загадочным образом про местные эксперименты с бумагой, и живо интересовались. На «дылду» обращали внимание, но умеренно, аккуратно, понимая, что если по-мужски одетая женщина сидит здесь как будто право имеет, значит, в самом деле имеет и лучше не нарываться. Выспрашивали — кто такая? — негромко и без провокаций.

Елена опустошила кувшинчик до середины, прислушалась к ощущениям. Они были в целом приятные. Шрамы по-прежнему чуточку ныли и чесались, но как-то не больно. Сердце колотилось чаще обычного, губы зудели и пылали, ушам тоже было жарко. Лекарка слегка опустила голову и огляделась еще раз. В углу обнаружилась компания негоциантов с сопровождением. Они там находились до появления Елены, но скрывались за плотно сидящими. Теперь случилась очередная перестановка, кто-то вышел, кто-то выполз, шатаясь, кого-то аккуратно выкинул местный вышибала. Елена посмотрела на гостей Фейхана, они посмотрели на нее, зашептались, стараясь указывать пальцами не слишком заметно и невежливо. Один из них не шептался и не указывал.

Одна.

Светловолосая, не «золотая», а скорее цвета соломы. Стрижка более-менее аккуратная и слишком короткая для обычной женщины. Волосы на висках не выбриты, но увязаны в косы и закинуты за уши. Не дворянка — никаких признаков соответствующего происхождения. В то же время осанка, взгляд, манеры, все указывало на свободного и самостоятельного человека. Накинутый на плечи синий плащ, мужская куртка с обильной шнуровкой на рукавах. Ног лекарка не видела, но была уверена, что светловолосая в чулках, не в платье. На левой руке красовался наруч из толстой кожи, похожий на перчатку с четырьмя обрезанными пальцами. Елена чуть прищурилась и заметила, что безделушка, висящая на груди незнакомки — не украшение, а характерная штука, похожая на широкое несимметричное кольцо.

Лучница. Без лука, но с кинжалом на поясе.

Любопытно. Наемный охранник торгового поезда? Телохранитель? Спутница из тех, о ком рассказывала Дессоль Аргрефф? Все возможно.

Светловолосая женщина заметила пристальный взгляд, ее зрачки скользнули вправо, влево, соломенная блондинка убедилась, что рыжая действительно смотрит прямо на нее. Взгляды скрестились, и Елене показалось, что воздух аж заискрился. Лучница глаз не отвела и не опустила.

Лекарка чуть склонилась вперед, положила подбородок на переплетенные пальцы. Безымянная слегка развернулась к столу правым боком, оперлась челюстью на тыльную строну ладони. Елена понятия не имела, что это значит по правилам всякой невербальности, но жест выглядел естественным и красивым. Телесной и душевной скованностью «соломенная» не страдала.

Уличная поп-группа во главе с уже знакомым усатым и бородатым переместилась в «Хвост». Заиграли, теперь с упором на барабанный ритм, однако, не забывая и о струнных:

Эй, слушай, старый, слушай, малый,

Рассказ про случай небывалый,

Что сделал зятем короля

Неисправимого враля.

Воззвал король однажды с трона:

'Любой, кто, не страшась закона,

Всех лучше врет у нас в краю,

Получит в жены дочь мою!'

Народ полез из-за столов, чтобы танцевать. Елена закрыла глаза, еще раз прислушалась к себе, чувствуя, как становится еще горячее ушам и пальцам. Прикончила в один глоток вино и решительно встала.

Что будет? И стоит ли проверять?

Сомневаешься — делай. Обычно это приносило более-менее приемлемые результаты. С другой стороны, бывало, что в итоге приходилось считать раны, причем не только свои. Скандал — наименьшая из неприятностей, на которые тут можно нарваться.

Да и в жопу все.

Она встала и кинула музыкантам полновесную копу. Монета буквально испарилась в жарком воздухе, и рыжеволосая громко, звучно приказала:

— Быстрее и веселее!

Указание было исполнено мгновенно, «Хвост» утонул в шуме одобрения. Елена твердым шагом приблизилась к чужому столу.

Лицо у блондинки оказалось простоватым, дворянское происхождение тут и близко не стояло. Но по-своему привлекательное, правильное и без видимых увечий. Чем-то женщина напоминала Гамиллу, похоже, один тип. Общая тетрархия? Тоже возможно… Но неважно. Сотоварищи лучицы переглядывались, смотрели на непрошеную визитершу без энтузиазма, с подозрением. Впрочем, и без особой антипатии. Елена чувствовала, как пунцовеет лицо, а руки начали слегка трястись от нервного ожидания. Тут конечно можно было сымпровизировать разное, для дебюта вежливо попроситься в компанию, поставить всем хорошего вина… Но у Елены от волнения напрочь отшибло и здравый смысл, и куртуазность. В голове оказалось пусто, и лишь огонь под сердцем бился в резком, сладком до боли ритме, заставляя нервы дрожать и волнами колоть все тело до кончиков ногтей, словно мириадом крошечных игл.

Она молча протянула вперед руку, затянутую в черную гладкую перчатку с единственным украшением — тонкое и плоское серебряное кольцо, по которому бежала изящная вязь литир: «athro, cydymaith, ffrind»

Светловолосая чуть прикрыла глаза веками, выждала секунду, другую, третью… Лучница не смотрела на спутников, очевидно в их мнении она не нуждалась.

Писец, с холодной отстраненностью подумала Елена, представив себя со стороны. Ну что, позор джунглям! Не фартануло, не ее сегодня вечер. Теперь надо как-нибудь отступить без скандала и разборок.

За мгновение до того как рука в черной перчатке дрогнула и опустилась, светловолосая в слитном движении поднялась на ноги (действительно — чулки плюс короткие сапожки), одновременно вытягивая свою левую, в кожаном наруче. Кончики пальцев соприкоснулись, и огонь перетек из плоти в плоть, возбуждая, тревожа, воспламеняя.

Музыка жарила, как в судный день, когда по воле Господней придет конец времен. Они танцевали, блондинка умело, как и положено истинной уроженке Ойкумены. Елена понятия не имела, как тут принято двигаться. И вообще это был первый танец для нее с того момента, как девочка в джинсовой куртке оказалась в тоскливой пустоши. Но танец по природе своей есть ритм и чувственность, это зов, сильнейший и древнейший из всех, отраженный в пластике, в движении. Чувства ритма и культуры движений Хелинде су Готдуа хватало с избытком, а прочего… также.

Светловолосая не назвалась и не произнесла ни звука. Немая? Возможно… Или молчунья. Или человек, не расположенный тратить слова там, где в них отсутствует нужда.

Они касались друг друга лишь пальцами левых рук, двигаясь, кружась вокруг невидимой точки вращения, в едином ритме и темпе. Словно два объединенных сердца, когда сладостное сокращение одного посылает горячую волну, и ее сразу же перехватывает второе, подводя к точке кипения, останавливаясь за крошечный шажок до кульминации, не позволяя экстатическому предвкушению сгореть в углях преждевременности.

Подошвы сапог выбивали немыслимый, лютый ритм, но музыканты приняли вызов, чувствуя, что подобное может и не повторится более в их жизни. Они жгли так, будто сам Пантократор в эти минуты глядел с небес на благословленное Им, так что следовало явить совершенство, достойное того взора. Барабан, казалось, пробивал жесткой дробью саму землю до центра этого мира, что бы там ни было, расплавленная магма, какая-нибудь черепаха или пристанище Ювелира. Струнные заставляли воздух дрожать и звенеть. Казалось, это не закончится во веки веков.

И наконец, музыка оборвалась на высочайшей ноте, в тот момент, когда мир готов был рассыпаться в дьявольском резонансе.

Твою мать… подумала Елена, чувствуя, как пот буквально льется под одеждой, а сердце заходится на грани мыслимого.

Твою же мать… Боже… или Черт — что это было⁈ И как такое вообще может быть.

Гром аплодисментов и одобрительного рева десятков луженых глоток разорвал «Хвост». Танцевать в Ойкумене любили и умели, так что всякий понял — сейчас он увидел и услышал чудо. Музыкантов осыпали серебром, вино полилось рекой.

Их пальцы напряглись, будто в единоборстве, Елена притянула женщину к себе и тихо сказала в ухо, открытое косичкой воина:

— Моя служанка греет ванну.

Прозвучало как-то просто, по-плебейски, так что стало даже немного стыдно. Ну прям какое-то «айда на сеновал». Или еще проще: «у меня есть барабан…». На мгновение Елена ощутила безумный приступ робости, смущения и унижения — в точном соответствии с рецептом Бонда, смешанные, не взболтанные, так что вкус каждого чувствовался особенно остро.

Незнакомка пахла хорошо выделанной кожей, железом, еще чем-то похожим на оружейную смазку. Свежим потом, травой и ракитником. Горячее дыхание обожгло щеку Хелинды. Чуточку обветренные губы коснулись уха, прижали, острые зубы едва-едва прикусили мочку, заставив рыжеволосую вздрогнуть и с протяжным свистом втянуть воздух через стиснутые зубы. Становилось нечем дышать, пульс бил по вискам как молоток. Поцелуй, и не думая заканчиваться, скользнул ниже, на шею. И фамильяр Готдуа поняла, что эту ночь запомнит, пожалуй, на всю жизнь…

На улице дурным голосом заорал петух.

Она открыла глаза. Было тихо, спокойно и хорошо. Место на кровати рядом пустовало и уже остыло. Женщина провела рукой по смятой подушке и наткнулась пальцами на что-то небольшое, угловатое и с острыми краями. То была симпатичная безделушка-самоделка. Декоративная плоская бабочка, размером с ладонь, сделанная из медной проволоки, обмотанная разноцветными нитками. Вещица казалась очень милой, поношенной — с историей. В общем, то, что не выставляют напоказ, а хранят для себя. Меж нитяных витков на одном из крыльев торчала крошечная записка на клочке бумаги размером со спичечный коробок. Свинцовый карандаш вывел буквы с той угловатой аккуратностью, что выдает человека грамотного и все же не слишком искушенного в письме.

«Встретимся когда-то»

Что ж… одного у безымянной гостьи не отнять, утреннее расставание она оформить умеет. Никаких прощаний, намеков и тягостных пауз. Тихий уход и скромный подарок на память. Милейшая дама.

Встретимся. Когда-то… — повторила женщина про себя, сонно щурясь и потягивась.

А почему не сегодня, скажем?.. Хотя если это компания заезжих купцов, они вполне могли двинуться с рассветом дальше.

Увидимся… Что ж, мир велик, но все же конечен. И дел в нем случается много. Почему бы и не встретиться еще когда-нибудь?.. А ведь она даже не спросила имени подруги на одну ночь. И не услышала ее голос. Ну, если быть точным, правильнее сказать — не голос как таковой, а речь…

Забавно. Более-менее продолжительная связь у нее случается с брюнетками, а вот быстрые эротические приключения, наоборот, с блондинками. Диверсификация по цвету?

Какое-то время лекарка лениво поразмышляла о том, что проявила вопиющую беспечность. Ведь лучница могла быть кем угодно, от разбойницы и воровки до подосланной убийцы. Умереть во сне — ну как-то так себе… Более того, если она еще жива, это пока ни о чем не говорит. Злодейка могла, скажем, подсыпать яд в бутылку, рассчитывая, что выпьют ее позже. Или украсть что-нибудь в доме… Думалось неспешно и вяло, вставать не хотелось даже из опасения всех убийц на свете.

Елена собиралась завернуться в теплое одеяло, шерстяное, с суконной подкладкой, и спать по крайней мере до полудня, а лучше до обеда. Однако, как сама она учила Гаваля, «синусоида повествования» неизбежна и безжалостна. Никакая беда не является окончательной (кроме драматической развязки), и все хорошее, опять же, конечно. Чем выше взлет, тем ниже падение. Поэтому когда знакомые шаги уверенно затопали на первом этаже и переместились на лестницу, Елена завернулась в одеяло с головой, надеясь, что минует чаша сия.

Не миновала.

— Доброе утро, — не слишком приветливо сообщила Гамилла, отворив без стука.

Дура, ясно и четко подумала Елена, разумеется, в свой адрес. Дверь не заперта, заходи, кто хочет… Конечно Витора постороннего не пропустила бы, но все-таки — окажись на месте арбалетчицы пара-другая убийц с кинжалами?

Стыдно. Грустно. Обидно. И все равно лениво. Ничего не хочется, только спать.

— Недоброе, — буркнула рыжеволосая, плотнее заматываясь в одеяло, будто желая огородиться от тягот мира. — Утро есть изобретение Ювелира.

Гамилла охватила единым взглядом комнату, одежду, разбросанную в беспорядке. Бадью с остывшей водой, и поднос, на котором стояли два стеклянных бокала, пустая бутылка закатилась под кровать. Арбалетчица вдохнула запах благовонной палочки, оценила растрепанность волос и круги под глазами спутницы и друга благородного Артиго Готдуа.

Легкая улыбка спряталась в уголках рта «госпожи стрел», впрочем, ненадолго.

— Неприятность, — сообщила она, вновь становясь угрюмо-встревоженной.

— Это понятно, — тяжело вздохнула Елена, понимая, что хрен ей, а не уютная теплая нега под одеяльцем. — Новая осада? Или начудил кто-то из наших по пьяни?

— С рассветом явился некий му… чудила. Дворянин, назвался Ильдефингеном. Кажется, не врет.

— Известная семья?

— Вполне. Из Двадцати семей.

— Ни хрена себе, — со всей искренностью подивилась лекарка. — И за ним притащилась свита в полном составе? Они что Артиго решили присягнуть?.. Или тот… оммаж принести.

— Нет, — покачала головой арбалетчица ровно с тем же удивлением. — Прибыл сам-трое.

— ЧуднЫе дела… — только и сказала Елена.

— Это да. И с головой у него… плохо. Неприятный муж. Со странным клинком, я таких не видела прежде. Нашел твое… Раньяна и заявил, что бросает ему вызов. По правилам товарищества бретеров. Похоже, будет дуэль.

— Раньян его убьет, — проворчала Елена.

— Может, и нет, — мрачно засомневалась арбалетчица. — Выглядел наш бретер не очень то боевито. Даже испуганно. А тот, пришлый, наоборот. И меч его мне не понравился. Клинок не для сражения.

— Как выглядит?

— Он? Или меч?

— Оба.

Слушая быстрое, лаконичное описание, рыжеволосая почувствовала холодок, скользнувший по спине. Молодой, светло- и длинноволосый, наглый, сильный, высокий, меч похож на бритву без гарды, но с рукоятью мессера. Знакомое описание.

Искусный воин являет образ владения клинком…

— Да чтоб ты сдох! — с чувством выдохнула Елена, откидываясь на подушку и понимая, что как всегда — хорошее чередуется с плохим. Хотелось громко богохульствовать и орать в голос: Пантократор, ну вот почему ты такая…?!! Что тебе стоило устроить этот бардак, скажем, завтра? Или послезавтра⁈ А лучше когда-нибудь потом.

— Сейчас, — бросила она, откидывая одеяло. — Соберусь и пойдем.

Елена привыкла, что при ее подъеме и одевании присутствует лишь Витора, поэтому вскочила с кровати, ругаясь про себя, начала собирать живописно разбросанную одежду. Гамилла сдавленно фыркнула, сдерживая смех, и тут Елена сообразила, что покрыта от ключиц и ниже до упора характерными следами.

— Я подожду внизу, — с дрожащими от усилий губами, но почти спокойно вымолвила арбалетчица и вышла, оставив Елену одну, покрасневшую до промежуточной стадии между киноварью и гренадином.

Песня № 1: Генрих фон Фельдеке, «С добрым утром» (XII век):

https://vk.com/clip202094817_456239337

Музыка без слов:

https://vk.com/clip-18191516_456239729

«Песня про лгуна», поэзия вагантов:

https://vk.com/clip-18191516_456239724

Вообще весьма рекомендую этот ансамбль, очень приятные люди и музыка недурственная.

«Три кувшина»:

https://vk.com/clip202094817_456239339