Справедливость для всех

Глава 12 Месяц на победу

Сейчас…

Кабак, таверна, корчма… все начинается с вывески — в представлении современного человека. Так бывает, хотя правильнее сказать: «и так тоже бывает». Однако в действительности настоящая вывеска (тем более цветная) — это дорого, а зачастую и попросту излишне. Особенно в селах и деревнях, там каждый и так знает, где пивоварня, а рядом с ней обязательно питейная изба под управлением разбитной вдовушки. Поэтому настоящая доска с настоящим названием оставались уделом избранных заведений в особых случаях. Абсолютное большинство харчевен и прочих едален с пивальнями обозначались «пивными вехами», то есть условными знаками, которые делались на коленке из подручных материалов — пуки соломы, битые кувшины на палках, разрисованный бочонок или даже лопата. Самая крупная таверна Перевала оригинальностью не блистала, ее назначение показывал березовый венок на дверях. Впрочем, то была дань традициям, потому что стойкий запах еды и разнокалиберного алкоголя и так служили маяком, привлекающим страждущих.

Елена и Гамилла сидели за столом в углу для «белой», достойной публики, коротая время за кружками пива. Не сказать, чтобы рыжеволосая лекарка пристрастилась к потреблению «жидкого хлеба», но, случалось, употребляла по чуть-чуть. По большей части травяного. Оно считалось классом пониже «настоящего» и стоило дешевле, особенно теперь, во времена жестокой экономии зерна, а вкус, с точки зрения Елены, был даже интереснее.

Вообще «пиво без хмеля» мало где варили — по большей части его запрещали цеховые уставы, жестко регламентирующие состав и методику приготовления любых алкогольных напитков. Однако на пограничных территориях многие правила не действовали.

Обе женщины переговаривались вполголоса на фоне типичного кабацкого шума. Шум, речь завсегдатаев и гостей, стук посуды, временами треск битой керамики — с кувшинами тут обходились жестко, во многом потому, что рядом находились залежи неплохой глины, и посуда стоила сущие копейки. Несмотря на вечерний час, заведение полнилось едва ли наполовину — не сезон и не время для толп мимопроходящих и мимоезжих. Впрочем, Елена все равно положила чекан под левую руку и напоказ. Гамилла так же обошлась с кинжалом — для новоприбывших визитеров, которые пока не знали, кто здесь кто и куда лезть не следует.

— Как он? — негромко спросила Гамилла.

— Так себе, — ответила лекарка, протерев край узкой и высокой кружки чистым платком. — Раны заживают неплохо. Воспаление умеренное. Гной отошел и швы чистые. Но…

Она пожала плечами, дескать, что тут еще можно сказать? Арбалетчица кивнула. Собеседницы сделали по глотку в молчании, однако не в тишине. Трактирный слуга принес «тощую» закуску — речную рыбу, копченую с ветками можжевельника. Елена смотрела на лоснящийся от жира рыбий трупик и гадала — убивает ли копчение в котле паразитов?..

С Гамиллой было просто — арбалетчица не страдала словоохотливостью и навязчивостью, так что можно сидеть и думать о своем, как бы находясь в компании, время от времени обмениваясь короткими репликами. Спустя примерно четверть часа, когда «госпожа стрел» обглодала закуску до костей, а рыжеволосая по-прежнему с подозрением взирала на деревянную тарелку со своей порцией, в таверну зашел Кадфаль. Молча кивнул, сел в уголок и затребовал сырых яиц. Елена подумала о сальмонелле и сочла это знаком свыше. Лекарка придвинула свою тарелку Гамилле и слегка кивнула. Арбалетчица приподняла бровь и, получив еще один кивок, прикусила рыбу.

Времена и нравы, подумала Елена. Год назад приличные дамы, которым дали речную водоплавающую дрянь, устроили бы скандал, а их мужчины, как минимум, поколотили весь персонал. Но теперь — нормально, есть в этом даже элемент роскоши.

Интересно, как там Барнак?.. Сумел воплотить свои мечты о коммерческой деятельности? Или все-таки принял удел кавалера, чья жизнь — война…

В пристройке, где собиралась совсем уж «черная» публика, кто-то запел, аккомпанируя на тамбурине. Песня, мягко говоря, не очень соответствовала аудитории, но, кажется, принимали ее вполне благосклонно.

Захочешь, достойный, жену завести —

Четыре возможных отличья учти.

Один, смотришь, взять побогаче не прочь,

Другой пялит взор — до красивых охоч.

О, жаждущий выбрать жену побогаче,

Не стань ей рабом, не познай неудачи!

В ней жадность взыграет, на зависть востра,

Богатств подавай, добывай ей добра!

Все любят красивых, но, друг мой, услышь:

Лишь милостью бога жену сохранишь!

А третий захочет найти познатней,

Взмечтав о величьи в гордыне своей!

О, жаждущий чести жениться на знатной,

Ты ищешь потери себе невозвратной!

У знатных, влиятельных длинный язык,

Смотри, к доле рабской бы ты не привык!

Иной ищет ту, что умом не худа,

Найдет и привяжется к ней навсегда.

О, жаждущий с умной сойтись, не иначе,

Как ты обретешь все четыре удачи!

Захочешь достатка — жена бережлива:

Ты станешь богатым, жить будешь счастливо.

Правдивая — значит, красива жена:

Она добродетельным нравом красна.

Умна да честна — значит, и благородна,

И всем трем достоинствам суть ее сродна.

Да будет сойтись тебе с умной дано:

Четыре в ней свойства и все — как одно.

И если сумеешь с такою сойтись,

Не медли, о, доблестный, сразу женись!

Песня была, похоже, очень старой, исполнялась архаично, с необычными ударениями и рифмой. Елена более-менее уяснила общий смысл, но запуталась в частностях. Однако мужики, похоже, все поняли, зааплодировали, застучали ботинками об утоптанный до каменной твердости земляной пол. Пииту накидали кое-какой провизии, даже зазвенело чуть-чуть серебра.

А Гаваль совсем отошел от музыки, грустно подумала Елена. С потерей глаза молодой человек, похоже, утратил и юношескость, и пристрастие к искусству. Хотя это можно будет поправить… Она машинально выбила пальцем нехитрый ритм: два быстрых удара, пауза и третий. Повторила несколько раз, тихонько улыбаясь одной старой задумке, которую, быть может, пора воплотить в жизнь.

Гамилла поджала губы, состроила неприятную физиономию. Проследив за ее взглядом, Елена тоже не испытала прилив энтузиазма, потому что в дверь зашел барон Молнар с неотступно сопровождающим кастеляном. Похоже, Ауффарт знал, кого ищет и где может найти. Он сразу направился к столу арбалетчицы и лекарки.

— Милости просим, — без особого дружелюбия пригласила Елена.

С момента встречи двух разнокалиберных аристократов минула целая неделя, на протяжении которой Ауффарт методично обошел всех ростовщиков и купцов Перевала, отчаянно, совсем не по-баронски, торгуясь. Елена испытывала двойственные чувства. С одной стороны, она по-прежнему считала Молнара отъявленной скотиной. С другой… Человек, бросающий на кон все — в буквальном смысле все до последней монетки — заслуживал определенное уважение.

Барон сел, и какое-то время сидел молча, глядя сквозь Елену. Его сподвижник встал чуть поодаль, видимо, будучи недостойным разделить скамью с господином. Тамбурин звенел уже без слов, а мужики громко, дружно топали в пляске. Трактирный слуга быстренько принес тарелку с вяленым мясом, Елена с трудом сдержала улыбку — нарезка была прямо-таки ресторанная, наверняка, чтобы скрыть мизерность порции. Интересно, бритвой кромсали? Кухонные тесаки обычно куда тупее.

— Поститесь? — осведомился Ауффарт, видя, что Елена даже не смотрит на яства. — Покаяние через воздержание?

В иных обстоятельствах Елена промолчала бы, игнорируя претензию на едкую шутку, но барон, сам того не ведая, удивительно точно попал в последнюю главу «Духовных Упражнений на каждый день», которую женщина успела прочитать перед бегством из Фейхана. Так что Елена машинально процитировала почти дословно:

— Отказ от излишеств есть не покаяние, а токмо воздержание. Ибо покаяние свершается лишь когда мы отказываемся от наинеобходимейшего, и чем больше — тем сильнее и лучше будет покаяние, лишь бы при этом не воспоследовала изрядная слабость.

Гамилла едва не выронила очередной кусочек рыбы, поперхнувшись. Кастелян выпучил глаза, уставившись на рыжеволосую, как баран на новые ворота. Ауффарт часто заморгал, видимо пытаясь соотнести явно богословскую «высокоумную» цитату с обстановкой и отнюдь не догматическим образом собеседницы.

— Извините, — Елена решила, что перфоманс вышел слишком уж радикальным. — Я просто не голодна.

— Да, понимаю… Вы едите вилкой, — неожиданно и невпопад сообщил барон.

— Бывает, — лаконично согласилась Елена. Футлярчик с двузубой вилкой действительно висел на кожаном поясе наряду с кошелем, ножиком и другими мелочами.

Упоминание вилки вызвало неприятные воспоминания. Если сейчас это мурло пойдет по тому же пути… Елена почувствовала, что кулаки сами собой сжимаются. Да, тут пощечиной не отделаться, такому верзиле это как щелбан.

Но Ауффарт неожиданно сменил тему.

— Пятьсот, — он по-прежнему смотрел сквозь собеседницу. — Но очень плохой монетой.

— Что вы продали? — спросила Елена с толикой вполне искреннего участия, хотя уже знала ответ.

— Все. Продал и заложил.

Елена подумала немного. Задала еще один вопрос:

— Когда первая выплата?

— Через месяц и две недели.

Женщина прикрыла глаза и тихонько вздохнула. Повторила себе еще раз, что барона жалеть нельзя. Это неправильно, несвоевременно и попросту опасно. В дуэте Готдуа-Молнар нет ни на грош благотворительности, это вынужденная сделка хищников, промежуточная и неизбежная цель которой — убить много людей. Но… Все равно было как-то не по себе.

Тарелка с мясом стояла нетронутой. Кастелян время от времени бросал на еду тоскливые взгляды, наверное, думая, что никто не замечает.

— Месяц на победу? — деловито уточнила Елена. — От начала и до конца?

— Да. Завтра идем говорить с наемным капитаном. Лучшим из того, что можем себе позволить. Желаете присутствовать?

— А как его имя?

Елена, разумеется, никак не разбиралась в наемных командирах, но захотелось продемонстрировать некую значимость. Этакая мгновенная слабость.

— Де Суи.

Елена поморщилась, делая вид, что напрягает память. Немного заинтриговало это самое «де», здесь же не Франция. Любопытно…

— Нет, такого не знаю, — «призналась» она.

— Он недавно в этом деле. Так будете?

— Конечно. И я возьму на себя организацию лазарета.

— Что?..

— Лекарское обслуживание отряда, — терпеливо пояснила женщина.

— У них есть лекарь.

— Думаю, я его прогоню, — предположила Елена. — Если увижу то, что увидеть ожидаю. И разверну лазарет, как полагается. И, если будет время, полевую кухню.

— Для чего? Это стремление всех… лечить… Одержимость какая-то. Нездоровое пристрастие.

Елена с отстраненным видом опять выбила несколько раз тот же ритм, два плюс один, затем тихонько хлопнула в ладоши.

— Знаете, — тихо, задумчиво сказала она. — Пожалуй, даже больше, нежели мусорное отношение к обычным людям, меня удивляет такое же отношение к солдатам.

— Не понимаю.

— Никто не понимает, — вздохнула Елена. — Скажите, как человек опытный, сколько вы теряете на одном походе небоевыми потерями?

— Небоевыми… — Ауффарт наморщил низкий лоб, стараясь понять, что означает вроде бы понятное слово. — А… ясно. По-разному.

— Десятая часть наберется? Отравления, холод и прочие… неприятности.

— Ну-у-у… Да, обычно так и бывает, если поход не слишком дальний. В плохое время хороним до четверти.

— И, не дай Параклет, чума, — подсказала молчавшая доселе Гамилла. — Это редко, очень редко. Но страшно.

Ауффарт кивнул, соглашаясь.

— Десятая часть, — подытожила Елена. — Будем считать круглыми числами для удобства и по нижнему краю. Итак, нанимается отряд в полтысячи бойцов. Десятая доля это полсотни. Каждому половина золотого, это двадцать пять мерков. То есть самое меньшее, четверть сотни золотых монет просто выбрасываются в нужник. Можно считать, вывели в чистое поле хорошего, доброго коня, а то и нескольких. И без особых ухищрений проломили им черепа забойной кувалдой. Просто так.

Молнар скрипнул зубами, качнул головой как волк, готовый вцепиться в горло противнику Елена с опозданием сообразила, что тема лошадей должна быть особенно болезненна для конезаводчика. Ну и ладно, пусть страдает, общая идея таким образом лучше дойдет.

— Но это лишь часть беды. Живой солдат участвует в войне и набирается опыта. Его ценность и польза растут. Всякие новички бок о бок с ним тоже быстрее и лучше учатся. А мертвец просто ложится в безымянную могилу, никакой пользы не приносит. Это сплошной убыток. Так что нет у меня одержимости. Голый расчет и экономия тяжко добытых средств.

— Звучит вполне разумно, — пожал плечами барон. — Но страдания и болезни посылает нам Господь.

— Чистота угодна Параклету, — напомнила Елена. — Тот, кто хранит чистоту телесную, меньше болеет. Значит, деятельным… действием риск хворей можно понизить.

— Частое мытье в походах, это мечта, — хмыкнул Ауффарт.

— Возможно, — кивнула Елена. — Но есть правила, которые надо тщательно соблюдать. Гадить в особые рвы, пить лишь кипяченую воду, иметь нормальный походный лазарет. Если я сделаю все как должно, мы не потеряем и десятой доли оплаченных солдат.

— Как должно? — едко улыбнулся барон. — Не боитесь повторить Фейханскую… беду?

— Любезный, — чуть скривила губы Елена. — Не пытайтесь судить то, чему вы не были свидетелем. Моя больница отлично работала.

— Но что-то все-таки случилось, не так ли?

— Да.

— Просветите, что именно?

— Нет.

— Я настаиваю.

Елена обнаружила, что фирменный злобный взгляд Ауффарта уже не очень впечатляет. То ли привычка выработалась, то ли вынужденное партнерство сказывалось. Так или иначе, над столом повисла тяжелая пауза, которую лекарка прерывать не собиралась.

— Я настаиваю, — жестко вымолвил барон. — Хочу знать, кому и на что даю деньги. Если намерены что-то мутить на мое золото, этот… лазарет, например, извольте отплатить. Поскольку ничего ценного у вас нет, я приму в оплату откровенность.

— Хм, — Елена улыбнулась половиной рта.

— Часть истории я знаю, — прямо сообщил Ауффарт. — Кое-какие уши в Фейхане у меня есть. Так что попробовать обмануть можно. Но вряд ли получится. Ну, так что?

— Ничего.

Елена решительным движением отодвинула кружку, показывая: вечеринка закончена.

— Дорогой друг, — сказала она, чеканя слова, удерживаясь на тонкой грани, которая разделяла строгость и явный вызов. — То, что произошло в городе, касается города и Артиго. Если вы желаете услышать что-то сокровенное, извольте обратиться к моему господину. Без его дозволения, увы, я не могу сказать ни слова более.

«Скинула ответственность… Но это, наверное, лучше чем идти на совсем явное обострение»

— Что касается нашей… спорной темы, простите, вы опять же составили превратное впечатление о моих намерениях.

«Красиво говорю! Чтение полезных книг и регулярные упражнения в риторике все же сказываются»

— Я не пытаюсь как-то откусить от оплаченного вами…

Вот здесь очень кстати пришлось бы слово «ресурс» в «земном» смысле, но аналога в местном наречии не было, а если таковое имелось, ораторша его не знала, так что пришлось импровизировать.

— … Данных вами возможностей. Наоборот, я стараюсь их преумножить, чтобы все получили желаемое. Как мы и договаривались. Но если моя помощь излишняя, если вы хотите выбросить на ветер золото, как деды и прадеды привыкли… мусорить жизнями солдат, то есть оплаченной авансом работой… Ради Бога. Вам виднее, я не буду спорить с вашим опытом.

Барон качнул головой, стараясь осмыслить услышанное.

— Позвольте откланяться. Меня ждут неотложные дела, — закончила Елена, вставая.

— Присоединюсь, — коротко сказала Гамилла.

Ауффарт промолчал, глядя в дальнюю стену. Кастелян проводил женщин сердитым взглядом, однако без команды господина взглядом и ограничился.

— До чего же неприятная рожа, — выдохнула Елена, когда за спиной стукнула дверь.

Ночь была, что называется, «слаболунная», то есть луна вроде и выкатилась в темное небо, но света почти не давала, позволив явить себя звездам. Веял холодный ветерок и, кажется, дело шло к новому снегопаду.

— Его понять можно, — заметила арбалетчица. — Барон рискнул, доверившись нам. Риск тревожит, изматывает.

— Молнар странный.

— Он не понимает, как вести себя в такой компании. Старается не уронить родовую честь и в то же время не… передавить.

— Лучше это Молнара не делает, — вздохнула Елена, посмотрев на черную пелену, что затягивала небо с востока.

— Согласна.

Они помолчали, глядя на черный фронт, идущий со Столпов. Налетел порыв ледяного ветра, забренчал, застучал всякой незакрепленной мелочью, сорвал березовый венок с трактирной двери. Чуя недоброе, завопила, захрюкала и замычала немногочисленная скотина, избежавшая пока бойни и котла. Женщины созывали еще более редких детей, требуя вернуться под крышу, уберегаясь от потусторонних сил, что, как известно, по ночам впятеро сильнее дневного.

Елена плотнее завернулась в плащ и пробормотала:

— Вот интересно, каждый раз, когда впереди что-нибудь непростое и опасное, случается непогода. Символизм…

— «… И много было доказательств и знамений» — процитировала арбалетчица что-то из Свитков.

— Затишье перед бурей, — проворчала рыжеволосая. — Снова.

По небу мчались рваные тучи, луна закрылась пеленой ночных облаков, высоко над Перевалом носились черные птицы, кажется, вороны.

— Но лазарет все равно придется делать, — подумала вслух Елена, кутаясь в плащ, который внезапно показался на ветру слишком уж тонким, штопаным и хладопроницаемым.

— Справимся, — оптимистично предположила Гамилла. — Один раз получилось, и второй получится.

— Красный крест на белом фоне, — задумчиво протянула лекарка.

— Что?

— У лазарета будет свой флаг. Красный крест на белой ткани.

— Отчего бы и нет.

Раньян подошел, как обычно, ступая легко и неслышимо. Слабая хромота все еще была заметна, однако лишь пристальному взгляду, который знал, куда смотреть. Гамилла хитрО улыбнулась, махнула рукой, дескать. оставляю вас наедине друг с другом, и зашагала к дому.

Раньян приобнял подругу за плечи под плащом. Елена прижалась к мужчине, большому и теплому. Час был умеренно поздний, завтрашний день обещал много сует и забот, пора бы отойти ко сну.

Однако…

Лекарка посмурнела, опустила голову.

— Что случилось? — забеспокоился Раньян.

— Да я вот подумала… Каждый раз, когда думаю, что вот, уж теперь то все будет хорошо, все становится плохо. А потом ужасно. Боюсь сглазить. Сейчас вроде бы все налаживается, мы добыли деньги, почти добыли армию. Самое время случиться чему-то… плохому.

— Понимаю. Нет, сейчас не тот случай.

— Правда?

— Тейна, — серьезно вымолвил бретер. — ты когда-нибудь имела дело с военным отребьем? С рутьерами, наемниками, бриганами?

— Нет… ну, почти не имела. Близко, во всяком случае…

Елена запуталась, и бретер мягко, но решительно подвел итог:

— То есть нет.

— Нет, — кивнула женщина, признав истину.

— Тогда поверь, ничего хорошего, успешного у нас пока не случилось. Это все незначительные хлопоты. Самое тяжкое впереди. Поэтому внезапной беды можешь не опасаться.

Бретер отчетливо выделил голосом «внезапной».

— Неприятности все и так известны? — спросила Елена.

— Да.

— Ну и ладно, — вздохнула она. — Но лазарет у нас все равно будет. И флаг с красным крестом.

— Верю. Но для начала тебе придется поставить себя перед солдатами. Добросердечие наемный скот не понимает. И я тут помочь не смогу. Авторитет среди бриганов надо зарабатывать самому. То есть самой.

— Я постараюсь, — она потерлась щекой о теплое широкое плечо. — Но буду надеяться, ты прикроешь, если что,

— Конечно, — серьезно пообещал Раньян. — Да… Знаешь…

— Что?

— Меня… — с необычной для него ноткой неуверенности протянул бретер. — Меня мучает один вопрос… И давно уже.

— Какой?

— А что значит?..

Он, запинаясь, сформулировал проблему, и Елена искренне рассмеялась. Настроение у женщины резко пошло вверх, потому что старание мужчины воспроизвести русские слова на совершенно иной фонетической базе, в самом деле, прозвучали очень смешно. Да и вообще ситуация забавная.

— «Би, наверное, даже с небольшим уклоном в гетеро» — повторила она громко и раздельно.

— Да, вроде бы так, — согласился Раньян. — Что это значит?

— Знаешь, — Елена прижалась к нему плотнее. — Наверное, лучше будет показать. «Вместо тысячи слов», так сказать.

Она улыбалась от уха до уха. Мужчина с любопытством и подозрением глянул на спутницу, ища подвох.

— Показать? — недоверчиво повторил он, гадая, не стал ли мишенью для насмешки.

— Ага, — озорно кивнула женщина, у которой заплясали в глазах шкодные чертенята. — Обещаю, тебе будет нескучно.

Былое…

— Вы довольны, замечательная госпожа?..

Горбун по прозвищу Крапивник смотрел на лекарку снизу вверх, и в глазах его светились надежда, искренний восторг, ожидание, а также удовлетворение человека, проделавшего значительную работу, достойную похвалы.

Елена отступила на шаг от старой, скрипучей кровати, где лежал больной. Протерла руки чистым полотенцем, чувствуя легкую шершавость пересушенной кожи — увы, неизбежного спутника самогонной антисептики без нормальных перчаток.

Посмотрела на амбар, превращенный замыслом, трудом и деньгами в маленькую, однако настоящую больницу. На выскобленный до бело-желтого дерева стол для операций. На инструменты, сверкающие полировкой, заостренные на лучшем точильном станке города. На, прости, господи, персонал — вчерашних блудниц, которые всего лишь за пару недель удивительно ловко выучились основным задачам и действиям сестер милосердия. Верховодила ими пожилая, до невозможности строгая и умная повитуха, которая имела одно неоспоримое достоинство — она внимательно слушала и в точности выполняла все, что указывала рыжеволосая госпожа.

На широкие светлые окна, в которых было вставлено чистое и настоящее стекло, пусть витражами, но все же! Никакого бычьего пузыря, промасленной бумаги, а также прочего убожества. На три свечные люстры, каждая с веревочным приводом, благодаря которому светильники можно было спускать и поднимать, заменяя свечи. По совести говоря, это излишняя трата и чистая блажь, однако на фоне общих трат — малая, экономная. Очень уж рыжеволосая лекарка не любила масляные лампы, а магических на весь Фейхан было штук пять.

Все койки заняты, более того, после медицинских процедур пациентов приходилось выгонять едва ли не палкой, потому что никто не спешил уходить, распробовав вкус приюта, скудного, но регулярного кормления, и главное — обычной человеческой заботы в мире, где жизнь стоила дешево, а милосердие, наоборот, было редким товаром.

— Родильное отделение, — подумала вслух Елена. — Его надо будет расширить.

Она тихонько улыбнулась мыслям и планам.

Расширить отделение, начать составлять методички, выбить из городского совета еще хотя бы половину золотого в месяц на расходы. Затаскивать сюда время от времени Артиго, чтобы горожане привыкали к виду доброго и хорошего «друга города». А для парня будет щадящая терапия и лечение приобретенной боязни крови. И еще предстоит лично проверять всю бухгалтерию.

Уйма, уйма забот! Но се благодарный труд. Он отзовется пользой, которую нельзя сосчитать, измерить в деньгах. Ради этого стоит потрудиться, закатав рукава. В прошлом руки «девочки с Земли» приносили облегчение, исцеление. Потом стали забирать жизни — мастерски, бестрепетно. Но круг замкнулся, и вновь пришло время доброты, милосердия, помощи.

Одно лишь огорчало: кентарх Шабриер все еще не посетил заведение, чтобы прочитать молитву и благословить на хорошее дело. Раз за разом что-нибудь да мешало. Ну да ничего, придет рано или поздно. А пока…

— Все духовные блага и дары нисходят свыше, — она вспоминала и повторяла слова книги покойного Ульпиана, которые пришли на ум очень, прямо-таки удивительно кстати. — Так и моя ограниченная сила дана от вершины бесконечной, только лишь по воле Господней. Такое же начало имеет и праведность, и доброта, и благочестие, и милосердие, как из солнца исходят животворные лучи, а из источника — чистые воды. Но не любая милостыня стяжает духовные блага, но лишь та, которая дается не напоказ и движима сострадающим сердцем.

Первым опустился на колени горбун. Склонил голову, сложил на груди большие, сильные руки, огрубевшие от непрестанной и тяжелой работы. Он преклонился не перед удивительной женщиной с волосами цвета меди, но перед величием Господа, волею которого создана была маленькая больница для бедных и рожениц. И вслед за Крапивником опускались на колени остальные, все, кто не лежал на стареньких кроватях под застиранными, многократно штопаными простынями и одеялами. И Елена в том числе. Один лишь человек остался на ногах — служка, заглянувший по случаю. Тот самый художник-самоучка, подновлявший роспись на церковных стенах. Он схватил первый попавшийся лист бумаги (вышедший из новой мануфактуры Гипсовщицы, между прочим), взял свинцовый карандаш и начал быстро что-то набрасывать, прикусив язык от усердия.

Елена молиться не стала, но смиренно опустила голову, как все остальные. На душе у нее было… хорошо. Просто хорошо и светло. Потому что наконец-то мечты начали сбываться, и впереди все было замечательно.

«А к Бухлу я так и не зашла… Ну, и ладно, еще успеется, никуда склочный докторишка не денется»

«Так называемое 'Сидение в Дре-Фейхане» кратко или развернуто упоминают все сподвижники Артиго Готдуа, притом в едином ключе. Дескать, сначала дела обстояли очень хорошо, а затем — внезапно, без какого-либо предупреждения — стало плохо и еще хуже. Кризис, завершившийся изгнанием, фактически бегством, оказался полной неожиданностью для воинства «истинного императора». Включая его самого. Буквально «вчера» друг и покровитель славного и вольного города наслаждается всеобщей симпатией и радушием, а «сегодня» всем опять приходится пускаться в бега. Понятно, отчего т. наз. «Несмешная армия» в полном составе считала Дре-Фейхан единым в своей порочности сборищем клятвопреступников и негодяев, которых следует жестоко наказать за предательство.

Подобный диссонанс породил множество догадок, толкований и предположений — назвать их «гипотезами» не поворачивается язык и не поднимается рука с пером. Однако новые источники, введенные в оборот совсем недавно (см. 67−19 и II-БРГ), отчасти проливают свет на эту загадку. Переписка советников Дре-Фейхана с внешним окружением, а также краткие деловые записки-послания, передаваемые ими друг другу через слуг, показывают, что выступление недавних симпатизантов против «друга» не было ни внезапным, ни спонтанным. Отчетливо прослеживается, как в среде городского микро-олигархата постепенно росло недовольство фигурой Артиго и его спутников. Недовольство опасливое, разделяемое далеко не всеми, более того, имеющее стойкую оппозицию в лице, например, самого Модиса Рузеля, стражного советника Лауля Масе и Севина Шапюйи. День за днем оно вело городской совет и цеховых мастеров к естественному, на их взгляд, решению — вежливо и в то же время настойчиво указать на дверь полезному, но и опасному «другу вольного города», за чью голову могло вновь начаться рискованное для Дре-Фейхана противоборство.

Тем не менее, хотя сложение мнений и воль уверенно двигало события к разрыву отношений, но случившаяся в реальности развязка во многом оказалась случайной, спонтанной. Используя вышеупомянутые источники, теперь мы даже в состоянии указать четырех «злых гениев», которые «раскачали» ситуацию, превратив ее из неустойчивой — в катастрофу.

Первым, точнее первой стоит назвать Триесту по прозвищу «Вдова», управляющую разработкой гипсовых карьеров, а также новообразованным производством бумаги. В переписке с родственниками «Вдова» достаточно откровенно излагает свое нежелание делить прибыли с соорганизаторами мануфактуры, в частности Хелиндой су Готдуа. Означенная Хелинда описывается как натура алчная, недостойная, одержимая многими грехами и пороками, но вполне очевидно, что корень разногласий лежит именно в сфере коммерции. Судя по всему, Хелинда не претендовала на долю в прибылях, однако имела собственные, пока неясные намерения, для удовлетворения которых потребовалось бы немало ценного конечного продукта. Мы не знаем, какого рода произведения собиралась размножать и распространять будущая Красная Королева, но точно знаем, что ее деловая партнерша считала это бесполезной и дорогостоящей блажью. Триеста от имени Дре-Фейхана законтрактовала производство бумаги на полгода вперед, полностью, до последнего листа. И определенно не собиралась потом давать Хелинде неприятные объяснения по этому поводу.

Второй, безусловно, городской доктор (именно доктор, а не лекарь, т. е. обладатель университетской грамоты) Баум Бухл. Этот человек не оставил ни писем, ни иных записей касательно обсуждаемого вопроса, однако в городском архиве содержатся упоминания о многочисленных жалобах, подаваемых доктором в устной форме. А также об откровенных кляузах, которые Бухл распространял в частном порядке, занимаясь лечением деятелей городского совета, а также (что в данном случае даже более весомо и важно) членов их семей. Судя по всему, именно господин Баум повседневными наветами создал лечебнице для бедняков репутацию вертепа, где за городской счет растлеваются и тела, и души,

Третий — кентарх церкви, по совместительству казначей, играющий большую роль, как в духовной, так и в мирской жизни Дре-Фейхана. Его значение исчерпывающе раскрывается в обширном письме, что кентарх отправил архонту, сообщая о вопиющем событии богопротивного неправомыслия, поразившего Артиго Готдуа и его свиту. Если Бухлом и «Вдовой» двигали соображения исключительно личной выгоды, то кентарх в указанном письме, составленном на двенадцати листах, раскрывается нам как глубоко, искренне верующий человек, готовый любой ценой выступать против греха и ереси [*] Что он и сделал доступными средствами, распалив горожан и внушив им стремление избавиться от безбожников, изливающих яд крамольного блуда в сердце доверчивого тела Дре-Фейхана.

Четвертый же — остающийся пока безымянным посланник Тайного Совета Сальтолучарда. Парадокс истории — мы не знаем его имени, не знаем происхождения, однако, благодаря копии отчета, чудом сохранившейся в Совете Архивных Записей (то есть разведывательном ведомстве Острова), вполне осведомлены о мотивах и действиях анонима. Хотя традиция рисует Сальтолучард непримиримым врагом Артиго, в реальности эмиссар отнюдь не желал извести юного претендента на императорский трон. Посланник в меру сил и талантов добросовестно пытался выполнить задачу по склонению Артиго на сторону Острова. И, не добившись своего логическим убеждением, столкнувшись с полным недоверием, решил зайти с другого направления, показав, что только Сальтолучард может выступить ответственным долговременным партнером. Все прочие же — непостоянны, изменчивы, склонны к предательству. С этой целью эмиссар без лишних изысков подкупил отдельных советников, обеспечив, таким образом, атмосферу неприятия в городе и превалирующее желание избавиться от партнерства, которое из привлекательного и перспективного стало тягостным, постылым.

Итак, четыре человека. Четыре образа действий и намерений, которые изменили мир.

Одна персона хотела «всего лишь» не делить прибыль. Вторая опасалась конкуренции, во многом надуманной, эфемерной. Третья искренне боролась с опасной ересью. Четвертая рассчитывала, что Готдуа, отвергнутый вчерашним «другом», сам начнет искать союза с тем, от кого ранее отвернулся. Но сложение упомянутых воль и усилий породило трагедию, раскрутив стремительную последовательность событий. Опять же, судя по новым свидетельствам, никто не желал тех эксцессов, которыми сопровождалось изгнание. Просто, говоря современным языком: «ситуация вышла из-под контроля».

Горькая ирония заключается в том, что «гении» добились своего — на первом этапе. Возмутители спокойствия, конкуренты, еретики ушли, забрав с собой искалеченного рукой палача товарища. Ушли, оставив дымящуюся больницу, трупы нищих больных и лекарских помощников, «оскверненных» еретическим лечением.

Они бежали — но чтобы вернуться, уже без тени намерения с кем либо о чем то договариваться. Готовые дать первый настоящий бой и смертью взять плату за обманутые надежды.

Поэтому следует признать со всей очевидностью, что 469-й год стал переломным в истории Разрушителей. Именно тогда они, действуя вполне осознанно и последовательно, начали превращение из гонимых изгоев, увлекаемых бурным течением эпохи, в деятельную, самостоятельную и энергичную силу, которая встала на путь неограниченной войны против любой оппозиции. Это движение какое-то время оставалось незамеченным на фоне грандиозных событий 469–470 гг., когда запылали в пламени гражданской войны Северо-Восток и Юго-Запад. Но лишь «какое-то время»…

* Тем интереснее тот факт, что ненавистная, отвратительная душе кентарха Дре-Фейхана концепция «разумного наделения удовлетворением из сокровищницы заслуг Дома Господнего», иными словами — возмездного облегчения тяжести грехов, нашла у адресата, то есть архонта Юго-Запада, совершенно иной прием. И общеизвестно, сколь масштабные, грандиозные следствия возымела эта идея за удивительно краткое по историческим меркам время. Так что к обширному счету Хелинды су Готдуа следует прибавить и т. наз. «Великий кризис Церкви Пантократора». Но об этом в свое время…

«Между Отрешением и Великим Десантом: события 469 года на востоке и северо-востоке Империи в кратких очерках и комментариях»

Песня взята из поэмы «Наука быть счастливым» Юсуфа Баласагуни, написанной около 1020 года.