Таксист из Forbes 2

Глава 11

На кухонном столе выстроилась батарея блистеров и коробочек. Мой новый стратегический запас.

«Омепразол» — капсула утром, строго натощак. Блокирует кислоту, чтобы мой желудок перестал переваривать сам себя.

«Де-Нол» — четыре таблетки в день. Эти вяжут, создают защитную пленку.

«Ганатон» — три раза в сутки. Разгоняет моторику, чтобы еда не лежала камнем.

Я смотрел на этот натюрморт и в голове щелкал калькулятор. Две тысячи восемьсот рублей в месяц. Сумма, в общем-то, подъемная, даже для нынешнего бюджета. В прошлой жизни я мог оставить столько чаевыми парковщику. Здесь же это отдельная статья расходов в моем бизнес-плане под названием «Выживание». Инвестиция в основные фонды. Без работающего движка машина не едет, а мой биологический движок сейчас нуждался в капремонте.

Список запретов, выданный гастроэнтерологом, выглядел как приговор радости жизни. Диета номер пять.

Никакого жареного мяса с хрустящей корочкой. Никакого острого перца, от которого приятно горит во рту. Забыть про копчености, маринады, свежую сдобу и крепкий кофе. Про алкоголь вообще молчу — сухой закон, жестче, чем в Эмиратах.

Я хмыкнул. Ирония судьбы: Гена Петров жил аскетичной жизнью, потому что у него не было денег. Я же теперь буду жить так же, только осознанно. Разница в том, что Гена жрал дешевые сосиски и травился паленой водкой, убивая себя, а я буду жевать вареную курицу, чтобы воскреснуть.

Первым делом я отправился в «М-Видео». Не за новым айфоном или плазмой, а в отдел кухонной техники.

На полке, сияя желтым ценником «Ликвидация», стояла она. Мультиварка «Редмонд». Две тысячи семьсот рублей. Черный пластик, минимум кнопок, чаша на пять литров. Я оплатил покупку картой, ощущая странное удовлетворение. Раньше я покупал яхты и кипировку для дайвинга, теперь — электрическую кастрюлю. Но эта кастрюля сейчас была важнее яхты.

Осваивал я её с тем же педантичным азартом, с каким когда-то внедрял новую CRM-систему в холдинге. Инструкция была прочитана от корки до корки. Режимы «Варка», «Пар», «Тушение» — мой новый инструментарий.

Первое утро новой жизни началось с фиаско.

Я засыпал овсянку, залил водой, нажал кнопку. Через двадцать минут открыл крышку и уставился на серую, клейкую массу с комочками.

Попробовал ложку.

Вкус был… никакой. Пресный клейстер.

Я жевал, с трудом проталкивая ком в глотку, а память — сволочь такая — тут же подсунула картинку. Завтрак в «Ритце». Яйца «Бенедикт» на хрустящей бриоши, голландский соус идеальной консистенции, свежевыжатый микс из шпината и сельдерея. И капучино. Божественный капучино от бариста, который дважды брал золото на чемпионатах мира.

Контраст был таким резким, что захотелось выплюнуть эту кашу в мусорку и поехать за шаурмой. Жирной м сочной, с майонезом и кетчупом.

— Стоп, — сказал я себе. — Шаурма — это язва. Язва — это операция. Операция — это конец игры. Жуй, Петров.

Я жевал.

Но я не привык сдаваться. Если процесс дает сбой, его надо оптимизировать.

На следующее утро я добавил в кашу тертое яблоко. Стало лучше.

На третий день я рискнул всыпать щепотку корицы и ложку меда.

И, о чудо. Серая масса заиграла. Появился аромат. Вкус перестал напоминать обойный клей. Я съел тарелку и с удивлением обнаружил, что мне… вкусно. Не «мишленовский» восторг, конечно, но вполне съедобно. Это маленькое кулинарное открытие почему-то вызвало совершенно нелепую, детскую радость. Я хакнул систему. Я сделал полезное приятным.

Параллельно с диетой я не забывал и про физику.

Квартира Гены, типичная хрущевка, не располагала к установке тренажеров. Места между продавленным диваном и покосившимся шкафом хватало ровно на то, чтобы лечь на пол.

Двадцать отжиманий. Уже легче, но всё после того же пятнадцатого раза трицепсы начинали мелко трястись, как в лихорадке, но я заставлял себя дожимать.

Двадцать приседаний. Колени хрустели уже не так, как сухие ветки.

Планка. Это было отдельное испытание воли. Я стоял, упираясь локтями в жесткий линолеум, и смотрел на секундомер в телефоне. Мышцы пресса, скрытые под слоем дряблого жирка, горели огнем.

Минута. Полторы. Две.

Я падал на пол, мокрый и задыхающийся, но злой. Злой по-хорошему.

Тело сопротивлялось. Каждое утро оно ныло, умоляло остаться в постели, придумывало отговорки. «У нас сегодня спина болит», «Мы вчера не выспались», «Давай завтра».

Я игнорировал это нытье. Вставал и делал.

И через неделю заметил, что нытье сменилось тихим гудением работающего механизма.

Сон стал глубже. Исчезла дурацкая привычка просыпаться в три ночи в холодном поту с колотящимся сердцем. Я вырубался в одиннадцать и вставал в семь по будильнику, чувствуя себя отдохнувшим.

Боль в желудке ушла. Совсем. Никакой изжоги, никакой тяжести. Таблетки и каша работали.

В зеркале на меня смотрел все еще Гена, но какой-то другой. Лицо перестало быть землисто-серым. Кожа посветлела. Тени под глазами сменили цвет с фиолетового на синеватый и стали меньше. Щетина, которую я теперь подравнивал триммером каждое утро, придавала лицу жесткость, а не запущенность.

Между подходами к каше и отжиманиям я работал.

Такси никто не отменял. Теперь, когда желудок не отвлекал меня постоянным нытьем, я мог больше времени проводить на линии, не отвлекаясь на перекусы в сомнительных забегаловках. Термос с травяным чаем и контейнер с паровыми котлетами стали моими верными спутниками на переднем сиденье.

В перерывах, ожидая заказов, я мониторил рынок запчастей. Прибыль с гаражного «клондайка» я частично реинвестировал, выкупая ликвидные позиции. Оборот рос медленно, но верно.

Вечерами, когда город засыпал, я открывал ноутбук и нырял в другую грязь. Новости Серпухова. Группы в соцсетях. Страница Дроздова.

Он был активен. Открывал детские площадки, перерезал ленточки, светил своим лоснящимся лицом на собраниях горсовета. Я собирал информацию по крупицам: где бывает, с кем обедает, какие тендеры выигрывает его «Драйв-Сервис». Пока только наблюдение. Анализ паттернов. Чтобы ударить один раз, нужно знать, куда бить.

На десятый день новой жизни я решил, что зарядки в комнате мало. Мне нужен воздух.

Я натянул кроссовки, старые спортивные штаны и вышел во двор. Рядом семенил Барон, виляя хвостом так, что того и гляди взлетит.

Мы двинули на стадион «Труд». Утро, людей никого, только редкие собачники.

На входе дорогу нам преградил охранник — мужик с лицом картошкой и синдромом вахтера.

— С собаками нельзя! — гаркнул он.

— Он на поводке, — возразил я, хотя Барон и правда был размером с теленка.

— Не положено! Тут люди спортом занимаются, а вы со своим зверинцем. Вали отсюда, пока наряд не вызвал.

Спорить я не стал. Энергию надо тратить на бег, а не на пререкания с идиотами.

Мы развернулись и поехали в сторону Соборной горы.

Там было пусто и тихо. Дорожки почищены, старые деревья стоят в снежных шапках.

— Ну, толстый, давай, — скомандовал я псу.

Мы побежали.

Два километра. Для подготовленного атлета — разминка. Для меня нынешнего — марафон.

Легкие горели, в горле першило от морозного воздуха. Ноги казались свинцовыми. Но рядом, высунув розовый язык, несся огромный золотистый пес.

И самое главное — Тишина.

Никаких чужих эмоций. Никакой тревоги, злости и зависти прохожих. Абсолютный ментальный вакуум.

Только хруст снега под кроссовками. Только мое дыхание и ритм сердца.

Я бежал и чувствовал, как с каждым шагом из меня выходит грязь. Не только физическая, но и ментальная. Я не был сейчас миллиардером, потерявшим все. Я не был таксистом из Серпухова. Я был просто человеком, который бежит.

Живым человеком.

Домой мы вернулись мокрые, уставшие, но довольные. Оставив Барона Тамаре Петровне, я поднялся домой.

Кухня встретила запахом. Но это был не запах табака и затхлости, как раньше. Пахло куриным бульоном с укропом. Пахло гречкой, домом.

Мультиварка пыхтела, доваривая обед.

Я подсчитал расходы на еду. Выходило около двадцати тысяч в месяц. Парадокс — раньше Гена тратил столько же на свои «бич-пакеты», пельмени по акции и пиво. Сумма та же, но качество топлива в баке — небо и земля.

В конце третьей недели я решился.

Достал из-под ванной старые напольные весы. Механические, с заедающей стрелкой. Встал.

Стрелка качнулась и замерла.

Минус четыре килограмма.

Я знал, что это не жир. Это ушла вода. Сошли отеки от соленого и алкогольного, от вечного стресса. Лицо в зеркале в ванной, освещенное тусклой лампочкой, подтверждало цифры. Скулы стали четче. Подбородок — острее. Шея перестала нависать над воротником футболки.

Тело начинало обретать форму. Форму, которую Гена Петров давно потерял.

Я похлопал себя по животу, который стал заметно плотнее.

— Работаем дальше, Петров, — сказал я отражению.

В девятнадцать тридцать я был пуст, как топливный бак после междугороднего рейса. Энергия, накопленная утренней кашей и злостью на мироздание, иссякла. Единственное, что поддерживало мой вертикальный статус за рулём «Шкоды», — это мысль о курином супе, который ждал меня в мультиварке. Диетический, пресный, скучный, но сейчас он казался мне амброзией.

Агрегатор блямкнул, вырывая из гастрономических грёз.

Заказ. «Улица Ворошилова, 140 — Вокзал». Тариф «Эконом».

Палец нажал «Принять» на чистом рефлексе. Заберу клиента, это покроет хоть какие-то расходы.

Подъезжая к точке, я вглядывался в темноту автобусной остановки. Фонарь там мигал, как эпилептик, выхватывая из мглы одинокую фигуру.

Не пьяный мужик, не бабка с тележкой. Подросток.

Он нырнул на заднее сиденье быстро, словно спасался от погони. Хлопнула дверь, отсекая шум улицы.

— Поехали, — буркнул голос из-под глубокого капюшона.

— На сам вокзал? — уточнил я, глядя в зеркало заднего вида. — Или к Атласу?

Парень молчал секунду. В зеркале я видел только острый подбородок и сжатые в нитку губы.

— Вокзал, — наконец выдавил он. — Просто едьте. Я заплачу, у меня есть деньги.

Он похлопал по карману куртки, и звук вышел какой-то жалкий. Звенела мелочь.

Я уже хотел рявкнуть, что я не экскурсионное бюро и не служба психологической разгрузки, чтобы катать «куда-нибудь», но тут сработал Интерфейс.

Салон машины мгновенно затопило.

Обычно чужие эмоции накатывают волной, но здесь это было похоже на прорыв плотины. Чёрная и вязкая нефть отчаяния. Она была настолько плотной, что у меня перехватило дыхание. И в этой нефти, как стальные арматурины, проглядывали серебристые всполохи. Холодные и острые. Решимость.

Так фонит не от капризного подростка, которого мама не пустила в клуб. Так фонит от человека, который стоит на краю крыши и примеривается к прыжку.

Я чуть повернул голову. Свет от встречной машины скользнул по салону, на миг забравшись под капюшон пассажира.

На левой скуле парня расцветал здоровенный, налитый фиолетовой чернотой синяк. Свежий. Ещё не начавший желтеть.

Картинка сложилась мгновенно, как пазл из двух деталей. «Куда-нибудь подальше» и след от кулака на лице.

Макс Викторов внутри меня быстро просчитал варианты.

Вариант А: Высадить. Не мои проблемы. Я устал, у меня диета и план по захвату мира. Своих бед навалом.

Вариант Б: Отвезти в полицию. Протоколы, объяснительные, потеря времени. А пацан сбежит ещё до входа в дежурку.

Вариант В: Вмешательство.

Я вздохнул. Дождись меня, куриный суп.

— На вокзал, так на вокзал, — сказал я спокойно, выруливая на дорогу. — А дальше куда собрался? Смотрю, налегке.

— Куда-нибудь! — огрызнулся пацан. Голос ломался, прыгая с баса на петушиный фальцет.

— Хороший маршрут. Но давай мы его немного скорректируем.

Я крутанул руль, сворачивая с маршрута во дворы. Там, на углу, светилась неоновая вывеска круглосуточной бургерной. Местная точка притяжения для таксистов и патрульных.

— Куда мы? — в голосе пассажира мелькнула паника. Серебристая решимость дрогнула, уступая место липкому страху. — Мне не надо сюда! Вы что делаете⁈

— Жрать хочу, сил нет, весь день за баранкой, — соврал я, паркуясь под самым фонарём. — У меня режим. Война войной, а обед по расписанию. Выходи.

— Я не пойду. Я здесь посижу.

Я заглушил двигатель и повернулся к нему всем корпусом.

— Выходи, — повторил я. Не как просьбу. Как приказ. Тот самый тон, которым я увольнял топ-менеджеров. — Посидишь в тепле. В машине холодно, печка не работает на холостых.

Он замялся, вжался в сиденье, но воля у него сейчас была подавлена. Он искал кого-то сильного, кто скажет, что делать, даже если сам этого не осознавал.

Мы вошли в кафе. Яркий свет, запах жареного масла и дешевого кофе.

Я подошел к кассе.

— Ему — двойной чизбургер, большую картошку и чай с лимоном. Самый сладкий, сахара не жалейте. Мне — бутылку воды без газа.

Парень — его звали Миша, как гласило приложение, — стоял у столика, не снимая капюшона. Он смотрел на поднос с едой, как волчонок на кусок мяса. Голод боролся с гордостью. Голод победил нокаутом на третьей секунде.

Он ел жадно, большими кусками, почти не жуя. Булка исчезала в нём, как в топке. Я сидел напротив, крутил в руках пластиковую бутылку и вглядывался в него.

Синяк был качественный. Били не ладонью, били костяшками, акцентировано. Удар взрослого мужика.

— Вкусно? — спросил я, когда от бургера осталась только промасленная бумажка.

Он кивнул, вытирая рот рукавом. Взгляд метнулся на меня и тут же ушёл в сторону.

— Спасибо. Я отдам… у меня двести рублей есть.

— Оставь себе. Копи на личный самолет.

Я открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой и невкусной.

— Кто тебя так разукрасил?

Миша замер. Плечи под курткой напряглись, превратившись в камень. Интерфейс снова полыхнул чёрным.

— Упал, — буркнул он. Стандартный ответ номер один в методичке жертвы.

— Ага. На кулак. Раз пять подряд.

— Не ваше дело. Вы таксист, вот и везите.

— Я водитель, — поправил я. — И пока ты в моей машине или ешь мой бургер, твои проблемы — это часть моего маршрута. Отчим?

Выстрел вслепую, но я попал. Аура вокруг него дернулась, как от удара током. Грязно-бурая вспышка злости смешалась с унижением.

— Он… боксёр бывший, — слова полились из него внезапно, словно прорвало нарыв. — Типа учит меня «быть мужиком». Чуть что не так — сразу в стойку. «Держи удар, сопляк». А я не хочу бокс! Я гитару люблю! Сегодня я… я его вискарь опрокинул случайно.

— А мать?

Миша сгорбился, став похожим на старого деда.

— Мама… она просто телевизор громче делает. Боится, что он уйдёт. Он же «добытчик». У нас ипотека. Она говорит: «Потерпи, Миш, он добра желает, просто характер такой».

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня начинает закипать холодная ярость. Не та истеричная злоба, что заставляет орать, а та, что заставляет планировать уничтожение конкурента.

Система. Классическая, уродливая система, где слабый платит за комфорт сильного своим здоровьем. Школа, наверняка, тоже «не видит». Удобно не видеть.

— И куда ты собрался? — спросил я жестко. — «Куда-нибудь» — это куда? На вокзал? В первую же электричку? А дальше что? Менты подберут, вернут домой. И тогда твой «боксёр» устроит тебе второй раунд, только уже без свидетелей.

Парень молчал. Капюшон скрывал глаза, но я заметил, как по его щекам текут злые, бессильные слёзы. Серебристый стержень решимости в его ауре треснул. Он был всего лишь ребёнком, загнанным в угол.

— У меня нет выхода, — прошептал он. — Я лучше сдохну, чем туда вернусь.

Вот она. Точка невозврата. Момент, когда человек ломается.

Я порылся в кармане, достал огрызок карандаша и салфетку.

— Выход есть всегда. Даже если тебя съели, у тебя есть два выхода.

Я достал телефон, погуглил и через полминуты быстро написал номер на салфетке.

— Это телефон доверия. Федеральный. Там сидят профи, они знают, как работать с такими «боксёрами». Юридически и психологически. Звонок анонимный. Но это для справки.

Я перевернул салфетку и написал свой номер. Крупно и размашисто.

— А это мой. Зовут меня Гена.

Я пододвинул салфетку к нему.

— Послушай меня, Миша. Бежать в никуда — это не план. Это капитуляция. Ты сделаешь ему подарок. Он скажет ментам: «Пасынок трудный, сбежал, я тут ни при чём». И будет героем.

Парень поднял на меня глаза. В них больше не было черноты. Там было недоверие, смешанное с отчаянной надеждой.

— А что делать?

— Есть родственники или друзья, которым доверяешь и те не с порога начнут мамке звонить?

Парень задумался.

— Да, Димка есть.

— А Димка — это кто?

— Друг мой. Когда бабушка еще жива была, я летом жил у неё. Вот с ним и дружили. В Донках живет с родителями.

— Родители тебя знают? Адекватные?

— Да, мы всегда у него во дворе зависали.

— Понятно. Рабочий вариант. Значит едем к нему. А потом, завтра сделай следующее. Зафиксируй побои в травмпункте. Прямо с утра. Скажи врачу, как есть. Это запустит механизм. Мать испугается опеки, отчим испугается уголовки. Они трусы, Миша. Все «домашние боксёры» — трусы. Они сильные, только пока ты молчишь.

Я наклонился ближе.

— Но если станет совсем край. Если поймёшь, что сейчас будет мясо. Или если просто крыша поедет от страха. Звони мне. В любое время. Днём, ночью. Плевать. Я приеду. И я буду не один. У меня собака есть, Барон. Он не боксёр, он просто весит семьдесят килограммов и очень не любит, когда детей обижают. — Понятно, что бредово, но сейчас парню нужна была поддержка, чтоб он понимал, что за ним хоть кто-то есть.

Миша взял салфетку. Его пальцы дрожали. Он сжал бумажку в кулаке, как драгоценный камень.

Интерфейс показал удивительное. Чёрная нефть отчаяния начала светлеть, растворяясь. На её месте разгорался ровный, устойчивый оранжевый огонёк. Не уверенности, нет. Пока ещё рано. Но чувства, что у него появилась спина. Опора.

— Вы правда приедете? — спросил он тихо.

— Слово пацана… тьфу ты, слово мужика, — усмехнулся я. — Давай, доедай. Отвезу тебя к дружбану. Напиши ему, пока едем, убедись, что он дома.

Мы доехали до «Донков» — частного сектора на окраине, где фонари горели через два на третий, а сугробы вдоль заборов напоминали крепостные валы.

— Вот здесь, у зеленого забора, — тихо сказал Миша.

Я остановил машину, но двигатель глушить не стал. Фары выхватили из темной снежной каши калитку с облупленной краской и добротный кирпичный дом в глубине двора.

Мы вышли одновременно. Миша, натянув капюшон по самый нос, пошел к калитке. Я остался у капота, наблюдая. Мне нужно было убедиться, что эстафета передана в надежные руки.

Парень вдавил кнопку звонка. Где-то в глубине двора залилась лаем собака, потом щелкнул замок, и на крыльцо, в полосу яркого электрического света, вышел мужчина. Даже отсюда, с дороги, я оценил габариты: плечи шириной с дверной проем, теплая жилетка на распашку, уверенная стойка хозяина.

— О, Мишань! — раздался густой бас. — Привет! Ты какими судьбами на ночь глядя?

Следом за ним из дома вылетел вихрастый паренек, ровесник моего пассажира. Димка, наверное. В одних тапках на снег, глаза по пять копеек.

— Мих! Ты че, правда приехал?

Миша шагнул в круг света, падающего из окна. И совершил ошибку — или, наоборот, самое правильное действие за вечер: он поднял голову, чтобы поздороваться, и капюшон сполз.

Желтый свет беспощадно ударил по лицу, высветив наливающийся фиолетовым отек на скуле.

Сцена замерла, как в кино на паузе. Радость на лице мужчины мгновенно погасла, сменившись чем-то жестким и темным. Он перевел взгляд с синяка на меня — незнакомого мужика у такси.

В этом взгляде не было бездумной агрессии, только вопрос. «Кто ударил? Ты?»

Я спокойно выдержал этот взгляд, потом шагнул в проем калитки, демонстративно держа руки на виду.

Мужчина наклонился к Мише и спросил что-то тихо, серьезно. Парень кивнул, пробормотал пару фраз, указывая головой то на машину, то куда-то в сторону города.

Напряжение в плечах хозяина дома чуть спало.

— Димка, веди гостя в дом, чай ставь, — скомандовал он сыну, не оборачиваясь. — Живо.

Пацаны скрылись за дверью. Мы остались вдвоем посреди заснеженного двора.

Я подошел ближе. Интерфейс подсветил мужчину ровным, густым коричневым цветом. Цвет надежности. Фундамент и стена. Никакой истерики, только глухая, контролируемая сила защитника.

— Петр, — он протянул руку. Ладонь была жесткой, как наждак, и теплой.

— Геннадий, — я ответил рукопожатием.

— Отойдем? — он кивнул в сторону беседки, подальше от окон.

Мы отошли. Петр достал пачку сигарет, предложил мне. Я отрицательно качнул головой.

— Ну, рассказывай, Геннадий, — он закурил, прикрывая огонек ладонью от ветра. — Кто его так разукрасил? Отчим?

— Он самый, — подтвердил я. — Парень домой идти боялся. На вокзал вызов сделал, а уже по дороге рассказал в двух словах что да как.

Петр сплюнул в снег, и в этом жесте было столько презрения, что можно было заморозить ад.

— Знаю я этого хмыря. Олега. Как нажрется — герой, кулаки чешет. А трезвый — тише воды. Я давно Мишке говорил: будет край — беги к нам. Но он гордый, все терпел…

— Я ему алгоритм дал, — перешел я к делу. — Завтра с утра — в травмпункт. Снять побои, получить справку. Потом к инспектору ПДН. Заявление. Не от матери, а от себя лично. Ему пятнадцать, имеет право.

Петр внимательно посмотрел на меня, затягиваясь. Дымок поплыл к фонарю.

— Правильно дал. Толково.

— Только одному ему там не пробиться, — продолжил я. — Системе плевать на подростков, их там развернут или матери позвонят, а та опять на тормозах спустит. Ему взрослый нужен рядом. Как таран. Чтобы в кабинеты заходить и не давать отмахиваться.

Петр кивнул, бросив окурок в заснеженную урну.

— Я схожу. Завтра же с утра и поедем. Я этому Олегу давно хотел разъяснить политику партии, а теперь законный повод есть. Не дрейфь, таксист. Не бросим пацана. Димка вон рад только будет, они с первого класса дружат.

Меня отпустило. Окончательно и бесповоротно. Я увидел то, что искал — этот мужик не просто болтал, он брал вес на себя. Зеленая нить решимости в его ауре стала толщиной с канат.

— Ну, тогда я спокоен, — я развернулся к калитке. — Мой номер у него есть, если что срочное.

— Погоди, — окликнул меня Петр.

Я оглянулся. Он стоял, сунув руки в карманы жилетки, и рассматривал меня с прищуром.

— Странный ты таксист, Геннадий. Обычно вашему брату лишь бы высадить и заказ закрыть.

Я усмехнулся. В морозном воздухе пар вырвался изо рта облачком.

— Знаю, — ответил я. — Жизнь такая. Странная.

Мы пожали друг другу руки и я сел в машину. В окне дома мелькнули два силуэта — Миша и Димка. Живые, в тепле. Синяк заживет. Главное, что перелом в судьбе, кажется, начал срастаться правильно.

Когда я выезжал из «Донков», меня накрыло снова. Дофамин ударил в голову, чистый и звонкий, как морозный воздух. Я не просто подвез клиента. Я только что своими руками перевел стрелку на путях чьей-то жизни, отправив состав подальше от пропасти.

И это чувство стоило дороже любых денег.

Я почувствовал себя… нужным. Не функцией, не кошельком, а человеком.

Желудок предательски заурчал, напоминая о пропущенном ужине.

— Едем, едем, — сказал я вслух, врубая передачу. — Суп ждёт.