Замошье

Глава 25

— Ипатьевных принесло, — Марыську ничуть не взволновали крики из-за двери. — Уже успели насобирать сплетен по деревне. Открой им, Поликарпыч. Послушаем, что там с Ксанкой приключилось.

Домовой вопросительно взглянул на Дуню и после ее кивка широко распахнул дверь.

Ипатьевны мгновенно затихли и одна за другой робко просеменили в комнату.

Две старшие сестрицы поклонились Дуне да принялись озираться по сторонам с жадным любопытством, а третья уставила на Дуню единственный глаз и неожиданно погрозила кулаком.

— Сидит она! В деревне такое! Такое!! Святочницы давеча ходили! А теперь вот! Ксанка!

— Святочницы и сейчас здесь. В старом амбаре отдыхают. — Дуня проигнорировала вызывающий тон.

— В амбаре! Да только туда не пройти! Фиодор как не пытался — не смог! И Фимка не пробилась!

— Конечно не пробилась! — Марыська демонстративно зевнула. — Хозяюшка запор поставила. Чтобы глупостей не натворили!

— Глупости! Как же! Людей нужда к ним гонит! От вашей хозяйки народу помощи никакой!

— Утомила, Ипатьевна! — обозлилась на старуху Марыська. — Умолкни пока хозяюшка тебе рот не пересушила! А вы, — коза кивнула двум другим сестрам, — говорите живо — зачем приперлись?

— Дак рассказать! Рассказать и пришли! И это… за помощью тоже! — заблажили старухи. — Мать Ксанкина с ней осталась. И тоже, тоже как не в себе сделалась! Вот мы и вызвались подмогу привести! Помочь им надо! Бедную девку не узнать!

— Ксанка гадала на зеркало? — деловито осведомилась Марыська.

— Ночью гадала. Да. А он как вылезет, как хватит её! — Ипатьевны аж захлебывались от эмоций. — Все лицо разворотил! Черная стала как негра!

— Не разворотил! Только молодость покрал! — поправила сестер третья старуха. — А после как сажей обсыпал! Точная негра стала. То да.

Поликарп Иваныч хрюкнул в кулачок и виновато засопел под осуждающим Дуниным взглядом.

— Смешно ему! Ишь. — одноглазая состроила домовому кукиш. — Тоже небось по зеркалам подглядываешь? За девками слежку ведешь? Знаю я вашего брата! По молодости сама перед такими как ты вертелась, дразнила! Уж знаю, навидалась!

— Чтобы я подглядывал?! Никогда! — опешил от такой наглости Поликарп Иваныч, а Дуня прищелкнула пальцами, заставляя бабку замолчать.

Бабка собралась было отбрехаться, но не смогла ничего сказать. Лишь беспомощно развевала рот, а в глазах плескался ужас.

— Заклятье немоты действует недолго. Мы как раз успеем дойти до Ксанкиного дома без твоего оскорбительного жужжания. Шевелитесь, бабоньки. — Марыська подтолкнула сестер к двери. — Накинь шубку, хозяюшка. Чай не весна на дворе.

Пока бежали к дому, старшие Ипатьевны поведали, что зеркало для гадания Ксанка использовала не своё, а бабы Кулино.

— У нее особенное есть. Всю правду кажет! Специально ходила за ним вчера. Мы проследили!

— И к Куле сегодня наперед вас сбегали! Думали — пособит, подскажет что. Только она нас слушать не захотела, велела убираться пока ноги ходят.

— Так и сказала — пока ходят! Угрожала нам! А сама то как изменилась! Не узнать! Моложавая такая сделалась. Гладкая! В теле!

— И здесь Кулькин след. — фыркнула Марыська. — Чую, хозяюшка, что все подстроено! Не могла Ксанка по доброй воле к ней заявиться!

— Разберемся, — односложно ответила Дуня. Ей не хотелось ничего обсуждать при сестрах.

Марыська правильно поняла и смолчала, а Ипатьевны продолжили живописать страдания бедной Ксанки.

— Кулька помолодела. А Ксанка — наоборот! Лицом будто в саже измазана! Глаза — в кучку у носа! Мычит все время! И головой дергает как припадочная!

Ксанка действительно изменилась. Сидела, сгорбившись, под накинутым стареньким одеялом, наружу торчал лишь заострившийся нос и часть почерневшей впалой щеки. Мать обнимала её за плечи и тихонько напевала детскую колыбельную.

На появление Дуни с козой и сплетниц-сестер ни мать, ни дочь внимания не обратили. Зато к им навстречу кинулась тётка Фима, зло зыркнула на Дуню, запричитала:

— Долго же ты шла! Полюбуйся, что с девкой сделалось! Или опять скажешь — все только кажется? И Ксанкина изурочь кажется, и мой зоб? А он еще больше вырос! Еле шею держать могу! Траву мне обещала! И где она? Где помощь?

— Зайдите к нам. Звездочка передаст пакет. Там трава и приписка — в какой дозировке заваривать и как принимать, — Дуня отодвинула тётку плечом и склонилась над Ксанкой, позвала тихо:

— Ксана. Ксана. Ответь мне!

Никакой реакции. Ничего.

Ксанка продолжала смотреть в одну точку и едва слышно, судорожно икать.

Мать как будто тоже не видела и не слышала Дуню — все баюкала и баюкала дочь как маленькую, поглаживала по спине, напевала про волчка, который приходит к непослушным детям.

Поняв, что ничего вразумительного от них не добиться, Дуня кивнула Марыське, чтобы выставила из дома посторонних, а сама положила ладонь Ксанке на голову, пытаясь прочувствовать как проходило гадание.

— Куля у нее молодость и здоровье себе прибрала. — Марыська в два счета выставила из дома сестер и продолжающую негодовать Фимку и теперь топталась позади Дуни.

— Ничего не могу прослушать! — пожаловалась Дуня. — Девчонка как в броне…

— Куля броню и поставила. Не было никакого жениха. И погадать Ксанка не успела. Я тут нашла кой-чего, хозяюшка. В кладовке. Не хочешь взглянуть?

— Показывай! — Дуня нехотя отлепилась от Ксанки и проследовала за вездесущей козой. Сквозь узкую дверцу они попали в крохотное помещение без окон с полками во всю стену. Под ними был приткнут ящик, на котором лежала наполовину сгоревшая свеча и стояло зеркало в узкой рамке с покрытым копотью стеклом.

— Вот! — Марыська торжественно кивнула на зеркало. — Через него Куля молодость Ксанкину и выжрала. Есть такой обряд. Через парные зеркала. Ты садишься перед ним, зажигаешь свечу и ждешь. А в это время через второе зеркало у тебя вытягивается здоровье, удача, счастье… иногда и жизнь…

Дуня осторожно коснулась пальцем небрежно вырезанной на раме птичьей фигурки с женской головой и семью стрелами вместо волос.

— Дева-птица? Которая из трех?

— Про трех не знаю. А про эту у нас издавна сказывали, что несет на крыльях беды да печали.

— Значит, Сирин? Но я читала, что ее изображения на предметах обеспечивают охрану их владельцам. Особенно женщинам!

— Владельцам, может, и обеспечивают. А еще помогают творить недоброе! У Кули два таких зеркала. Я от прежней хозяйки знаю. Одно перед тобой. Ксанка сама его выпросила, глупая. Думаю, Кулька ее специально приманила и зеркало подсунула. А через другое молодость и силы выпила, обменяла на свою немочь!

— Куля неисправима… — Дуня хотела провести пальцем и по стеклу, но Марыська удержала. Подхватив с пола кусок пестрой тряпки, набросила его на опасный артефакт.

— Кулю уже не исправить. А Ксанке еще можно помочь. Пока длятся Святки. В записка ведьминых про это должно быть написано. Да только я и без того скажу — нужен обратный ритуал. Ксанку посадить перед вторым зеркалом, а Кульку — перед этим. Поменять зеркала! И чтобы они опять в них одновременно посмотрелись. Ну, и заговор прочитать само собой.

— Заговор я чуть позже подберу. — Дуня задумчиво покусывала коготь на мизинце. — А за зеркалом мы пойдем сейчас же!

— Ой, хозяюшка. Не торопись. Кулька не дура какая, чтобы тебя послушаться. Тут прикинуть нужно, как лучше поступить.

— Выкрасть зеркало?

— Может и так.

— А потом? Ну, выкрадем мы то зеркало, а Кульку как заставим в посмотреться в это?

— Силой?

— Вот! О том же и я! А раз силой — к чему ждать и скрываться? Нужно идти сейчас.

Дуня осторожно подхватила замотанное в тряпку зеркало и направилась к выходу. Мать и дочь все так же продолжали сидеть приткнувшись друг к другу и даже не повернулись в ее сторону. У крылечка толпился народ, слушая с жаром распространяющихся о произошедшим Ипатьевных.

Дуня предпочла никого не заметить — прошла мимо сунувшего с вопросами Антохи, мимо продолжающей брюзжать Фимы, мимо еще нескольких незнакомых теток, плотно упакованных в шали до посиневших от мороза носов. Марыська топотала позади, надежно прикрывая тылы и отбрехиваясь от проявляющих любопытство деревенских.

От своего крылечка Дуне что-то кричал дед Фиодор, но она не стала ему отвечать, только прибавила шаг.

Потом, все потом! — пообещала себе в который раз. Вот разберется с этой напастью и тогда подумает, как помочь Миньке.

Из Кулиной калитки выскочила было кутающаяся в хлипкое пальтецо Пипилюнчик, но при виде Дуни с Марыськой резко сдала назад и шмыгнула за кусты.

— Привет, Пипа! — нарочито весело приветствовала тетку коза. — Кого ты там Кульке в решете сосватала? Никак новых помощничков раздобыла?

— А хоть бы и так. Помощники каждой ведьме положены. — Пипилюнчик бочком протиснулась в калитку, прикрывая решето рукой.

— Нашла ведьму! — фыркнула Марыська и поддала головой Пипилюнчику по локтю. — Кто там у тебя шевелится? Не пиявки?

— Да хоть и они. Тебе что за дело? У твоей помощники уже в комплекте.

Пипилюнчик вела себя так, словно Дуни не было рядом. Это раздражало ужасно, но Дуня терпела, не желая обострять ситуацию.

— Хозяюшка сама решит — в комплекте иль еще не в комплекте. А ты иди давай отсюда, пока решето не подпалили!

— Так иду я, иду! — тётка метнулась вдоль улицы и, отбежав, прокричала. — А кто хозяйка Замошью еще разобраться придётся! Твоя или Куля!

— Куля? Куля?? — Марыська гневно раздула ноздри. — Ну, приди только к нам! Попроси чего-нибудь! Попомню тебе твою Кулю! Не забуду!

— Лапы коротки! — отбрехалась Пипилюнчик и юркнула в проулок за домами.

— Ты смотри как запела! Какие разговоры повела! — все не могла успокоиться Марыська.

Дуня же заторопилась к дому и с размаху ткнулась в прозрачную, но твердую стену перед крыльцом.

Куля времени даром не теряла — смогла отгородиться от нежеланных визитеров.

— Испугалась, стервозина! Ишь, стену наставила! Уууу! — Марыська пнула копытцем пустоту и разохалась, зашибив ногу.

— Попробую ее прожечь… — сосредоточившись, Дуня провела ладонями по невидимой поверхности, но очередной вскрик Марыська сбил настрой.

— А вот и помощнички! Прямо из решета да за работку! Ай, молодцы пиявочки!

На крыльце одна за другой появлялись вытянутые темные загогулины, напоминающие гигантские запятые. Их глянцевые упругие тела атласно поблескивали на морозе, присоски-рты на безглазых и безносых головах трубочками тянулись вперед.

— Так… — Дуня деловито потерла ладони. — Сейчас я…

— Не затевайся с ними, хозяюшка! — неожиданно взмолилась коза. — Побереги силы! Лучше отступим. Вернемся к себе. А дальше…

— Послушай добрый совет. — за помощниками из приоткрытой двери лыбилась посвежевшая и помолодевшая бабка Куля. Прежним у нее остался только шишка-нос. Вероятно, никакое колдовство не смогло его вывести.

— Пойдем. Хозяюшка. ну ее! — Марыська потянула Дуню со двора.

Дуня настолько поразилась случившейся с козой переменой, что позволила себя увести. И лишь когда отошли на приличное расстояние, Марыська оглянулась и торопливо зашептала:

— Видала стрелы в волосах? Как у девы-птицы?

— Стрелы? Как у Сирин?? Не заметила. Ты так быстро меня утащила!

— Потому и утащила. Слукавить пришлось. Эти стрелы разят без промаха!

— А мы щитом прикроемся!

— От стрел той птицы защититься невозможно! Тут не силой, тут хитростью придется наступать. И поскорее бы. Кулька теперь уверилась, что ты слабее. И может такого наворотить!

Вернувшись домой, Дуня тотчас же засела за записи ведьмы. Помощники сгрудилась вокруг нее, встревоженно обсуждая новости.

— Я вот что подумал, хозяюшка! — Поликарп Иваныч в азарте взлохматил бороду. — Оборачиваться бы ты умела — сунулась к Куле в дом незаметно, да и выкрала то зеркало. Может попробуешь, а? Наука для ведьмы вовсе не хитрая. Привычная наука. Ты в записках поищи. Там все должно быть прописано.

— Молчал бы лучше, балабол! — шикнула на домового Марыська. — Забыл о последствиях? У хозяюшки ни навыка, ни умений к тому. Да и рановато. Как бы соблазн не вышел навсегда в другом теле остаться. Как тогда заговоришь?

— Зачем оставаться? Не надо оставаться!.. — домовой изменился в лице.

— Вот и я о том, что не надо. — вздохнула коза. — А идея хорошая. Жаль…

— Комарихой я уже летала. Не соблазнилась ею остаться. — рассеянно пробормотала Дуня, перекладывая листки.

— Летала, хозяюшка. — немедленно согласилась Марыська. — Только ведь тогда тебя обратили. А если сама? Во вкус войдешь — не сможешь остановиться. Уж я-то знаю…

Дуня бегло взглянула на взволнованную свою секретаршу и задумалась. Предложение домового ей понравилось. Иначе к Кульке сейчас не попасть. Затевать с бабкой войну было не ко времени — забот хватало и без того. Она еще толком не разобралась ни с паранойей тетки Фимы, ни с икоткой старосты. Да и с беднягой Минькой нужно было что-то решать.

Беспокоили Дуню и стрелы, появившиеся в бабкиных волосах. Не хотелось получить такую в лоб, или в грудь. Если с ней что-то случится — кто тогда позаботиться о деревенских?

— Тебе не обязательно обращаться самой. Выбери кого-нибудь и задай задачу. А сама направляй его… — подсказка в голове возникла, как всегда, к месту.

— Его? А может — её? — Дуня скользнула взглядом по мышухе.

— Или её. Только из своих служек никого не бери, слишком шумны. Тут обычная животинка нужна. И маленькая. Насекомое точно не подойдет. А вот мышь…

— Мышь! — Дуня пришла в невероятное возбуждение. — Я знаю, что нужно делать! Я войду в… во что-то типа транса. И тогда попробую проникнуть в дом Кули. То есть не сама попробую…

— Мышь зеркало не унесет. — Марыська поняла, о чем думает Дуня.

— Чевой-то не унесу? — сидящая на столе мышуха даже подхрюкнула от обиды.

— Не о тебе речь. Об обычной мыши.

— Вот так-так хозяюшка! — прихлопнул в ладоши Поликарп Иваныч. — До чего додумалась, премудрая наша! Голова-а-а!

— Почему не обо мне? — шерстка мышухи негодующе встопорщилась.

— Слишком шумна, — шепнула Звездочка. — И любопытна не в меру!

— Не хочу тобой рисковать. Никем из вас. — Дуня почухала зверька за ухом. — Поэтому на задание отправится обычная мышь.

— А как она зеркало допрет?

— Ей не надо будет этого делать. Я через нее попробую Кулину силу запечатать.

— Ух ты! — присвистнул домовой и быстро закусил бороду. — Силы у нее вытянешь, а потом зеркало и заберешь!

— Вроде того. Только не вытяну, силы останутся у бабки. Я их просто нейтрализую, чтобы Куля не смогла ими воспользоваться.

— И зря, что не вытянешь. С такими как она церемониться не нужно.

— Куля в возрасте. Может не выдержать последствий от ритуала. Погибнуть.

— И не жалко такую! Все Замошье от нее воет!

— Не преувеличивай.

— Не преувеличивай? — Марыська встряхнула хвостом. — А Минька как же? А Ксанка? А…

— Да, Марысь. Ты права. Но я не Куля и не могу поступать как она. Так что пусть живет и дальше. Только без силы.

Возражать Дуне больше никто не стал.

Все занялись насущными делами. Поликарп Иваныч сообщил, что отправляется за соломой и просил отужинать без него.

— Далеко ли собрался, куманек? — встревожилась кикимора.

— К Виринейке. На болотину пойду. У нее особая солома. Для ляльки хватить и охапочки.

— Да куда в мороз и метель??

— Меня Хавроний проводит. Доберемся, не в первой.

— А коровушка как же без пригляда? А курочки наши?? — всплеснула руками кикимора.

— А кулишок на что? Такой смекалистый да старательный оказался! Приглядит за ними не хуже хлевника.

— Чем отдаришь Виринейку? — Марыська смотрела на шерудившего в топке домового.

— Угольком из печи… Я один всего то и прихвачу, много не надо. — Поликарп Иваныч зыркнул на Дуню — не заругает ли за самовольство.

— Ну, иди тогда. С угольком ты хорошо придумал! Виринейке без дома одиноко, а уголек ее согреет, видимость уюта создаст. Если от сердца передать такой — он тепло не утратит. Нам пустячок, а Виринейке польза и радость.

— Только будьте осторожнее! — попросила домового ДуняЕсли что не так…

— Просигнализируем тебе!

— Я прилечу! Я просигнализирую! — мышуха поудобнее устроилась на голове домового, вцепившись коготками в шапку-ушанку.

— Я еще в корзинке передам кое-что… — заторопилась кикимора. — Варежки давеча связала. И носочки. Виринейке они пригодятся.

— Ну давай, собирай, — разрешил Поликарп Иваныч. — Только поскорее.

Помощники забегали, засуетились, и Дуня прошла в свой закуток с кроватью, прилегла и задумалась о том, как будет управлять действиями мыши. Она не услышала как хлопнула дверь, как позвали на обед заглянувшие к ней Звездочка и Марыська и, пошептавшись, решили дать ей передохнуть.

Постепенно в доме затихли все звуки. Только что-то шебуршилось под полом, словно перекатывался под ветром высохший осенний листок.

Дуня напряглась, вслушиваясь, потянулась на звук, всеми силами стараясь его не упустить.

Крохотная мышь обнаружилась за печью — деловито грызла заскорузлую сырную корку, крепко зажав ее коготками.

— Какая славная! — умилилась Дуня. — А если мы тебя подтолкнем?..

Дуня представила, что касается темной полосы на меховой спинке. И ощутила под рукой приятную мягкую шелковистость. Мышь вздрогнула и замерла, а Дуня, сосредоточившись, попробовала внушить ей, что следует сделать.

Задубевшая корка упала на пол, она больше не интересовала мышь. Выставив вперед усики, та побежала по узким переходам, спустилась в подпол, протиснулась через несколько щелей, побежала стылым земляным коридором, подныривая под торчащие во все стороны корешки и очутилась в незнакомом месте. Здесь пахло иначе. И все было незнакомое, другое. Дуня не только могла наблюдать за всем глазами мыши, но даже чувствовала запахи. В какой-то момент мыши пришлось выскочить на улицу, и она помчалась по снегу, ловко отталкиваясь лапками от наста. Дуня вовремя успела набросить на нее невидимость, и метнувшаяся сверху ширококрылая хищная тень разочарованно прищелкнула клювом да унеслась прочь.

А мышь бежала все дальше — мимо стоящего на ступеньках деда Фиодора, мимо дома старосты Антохи, к которому стучалась и просилась поговорить тётка Фимка, мимо Панасовны, возившейся на задворках дома в снегу. В сугробе возле бабки торчал рукояткой кверху большой нож. Панасовна пыталась перескочить через него, падала, поднималась, и снова прыгала, но ритуал никак не срабатывал. Мышь подбежала было к ножу и порскнула в сторону от резкого звериного духа. Дуня успела увидеть лишь вырезанные на рукоятке непонятные символы и знаки.

Размышлять о странном поведении Панасовны было некогда — Дуня не могла упустить мышь. Продолжая ее вести, заставила свернуть в калитку Кулькиного двора, и направила к дому.

Покрутившись у двери, мышь побежала вдоль стены и юркнула в лазейку. Неслышно миновала зависших в коридоре служек-пиявок, невидимой тенью просочилась в комнату и затаилась за ножкой стола.

Бабка Куля сидела перед зеркалом и любовалась собой. Стрелы в ее волосах переливались рыжим золотом.

— Наконец-то у меня получилось! Теперь всех под себя подомну! А после и до Домны с Агапой доберусь. Заберу у них силу! — Куля зловеще усмехнулась. — Стану единственной ведьмой на этих землях. Буду править и властвовать безраздельно!

Отсмеявшись, Куля поморщилась и коснулась груди, пробормотала в пустоту:

— А внучка здесь останется. Не стану ее обратно превращать. Мне ни к чему конкурентки. Перво-наперво Дуньку-поганку устраню. Испугалась меня! Поняла, что ее ожидает! Потом за ее прихлебал возьмусь. Заставлю на себя батрачить. Задам самую черную работенку! Пускай повоют!

Куля бормотала и встряхивала пузырек с темным содержимым.

Потом накапала в стакан несколько капель, и мышь зажала лапками нос, когда до нее донесся духовитый травяной аромат.

Заглотив содержимое, Куля подошла к кровати и прилегла.

— Подремлю чуток. Что-то штормит. Слишком быстрое превращение для моих лет. Ничего. Пообвыкнусь…

Она протяжно зевнула и накрылась одеялом с головой. Из-под него только свисали длинные густые пряди с отливающими рыжиной стрелами. Дуня насчитала их ровно семь, как и у вырезанной фигуры. И снова чуть подтолкнула мышь.

Та послушно вскарабкалась по волосам на кровать. И, устроившись на подушке, ухватила одну стрелу коготками, ловко и быстро навязала на ней узелок.

Нужно было завязать семь узелков — по количеству стрел. И по числу дней недели. Чтобы ни в какой из них Куля не смогла использовать свои силы и умения во зло.

Дуня мягко направляла зверька, и мышь ловко вязала узелки, попискивая от усердия.

Когда все было готово, Дуня велела мыши отгрызть небольшую прядь бабкиных волос и принести ей. Что и было исполнено в точности.

С прядью в зубах по-прежнему никем не замеченная мышь пустилась в обратный путь. Дуня довела ее до печки и только тогда смогла расслабиться. И тут же провалилась в сон как в обморок.

Во сне больше похожем на бред она учила Панасовну обращаться сорокой. Использовала для этого не ножик, а длинное птичье перо. Брада его в зубы и подпрыгивала. И резко взмывала в небо, подхваченная ветром. Рассекая нежные белые облака, Дуня подумала, что неплохо бы навсегда остаться такой — легкой, стремительной, ни от кого не зависящей. Не возвращаться в неуклюжее неповоротливое человеческое тело, не заморачиваться нудными делами, не решать ничьих проблем… Всего-то и нужно, что пожелать навсегда, навсегда остаться сорокой-вештицей! Дуня даже приоткрыла клюв, собираясь об этом прострекотать, и ощутила резкий толчок.

— Хозяюшка! Хозяюшка! Просыпайся! — Дуню с двух сторон трясли Марыська со Звездочкой, и что-то холодное и липкое лилось на лоб.

— Не мешайте! Я… — Дуня дернулась и открыла глаза.

— Очнулась! Успели! — облегченно пробасил Поликарп Иваныч, продолжая поливать на нее из чашки холодным киселем.

— А как же Виринейка? — ошалело поинтересовалась Дуня, отодвигая стакан.

— Хорошо Виринейка! Обрадовалась угольку. Такую добрую соломку выдала!

— Вы уже вернулись??

— Дак давно! Как раз к ночи успели.

— Заспалась ты, хозяюшка! — Марыська протерла Дунин лоб тряпочкой. — Мы сразу не отважились будить. Только когда почувствовали неладное…

— Вы вовремя успели… — Дуня провела рукой по лицу, сгоняя остатки сна.

— Я уж поняла. — Марыська показала ей длинное сорочье перо на подушке.

— Откуда оно взялось? — Дуня хотела его взять, а потом увидела рядом рыжую прядку и все вспомнила. — У меня получилось! Получилось!! Звездочка, подложи под печку побольше сыра. Мышь его заслужила!

— Уже, хозяюшка! И хлебушка ей подкинули. И яичко вареное. Мы же следили за тобой. Все знаем. Все.

— Следили? Но как??

— Да через мысли твои и следили. Легонечко. Чтобы не помешать. Ты вставай-поднимайся да молочка попей. А потом и за стол — пока завтрак не остыл.

— Я к Куле пойду…

— И к Куле сходим. А как же. — согласно покивала Марыська. — Но сначала поешь. Поднакопи сил. А я с тобой посплетничаю, расскажу о том, почему Панасовна через ножик кувыркаться пыталась.

— Да! Это было так странно!

— И ничего странного! Она хотела к деду своему присоединиться. Уж столько годочков тот волком по лесу крутится. А обернуться обратно не может!