Атаман

Интерлюдия Карагай

Чтобы стать хорошим охотником — мало метко стрелять. Мало уметь выследить добычу в тайге и бесшумно подкрасться к ней. Нужно уметь ждать. Без терпения всё остальное может оказаться бесполезным.

Так говорил Улакчи-абай, учивший её держать лук и выстругавший для неё первые стрелы. Тогда Карагай была совсем юной, и эти напутствия казались ей пустой болтовнёй. По-настоящему оценила она слова старика только много лет спустя, но прежде пришлось не раз обжигаться и терпеть неудачи.

Терпение давалось ей с трудом — отец-ветер слишком легко раздувал огонь в её груди. Из-за этого ей тесно было в родном улусе, скучно видеть одни и те же лица вокруг. Её всегда тянуло куда-то вдаль, к неизведанному. Она даже сама не могла объяснить — к чему.

С ранних лет она могла неделями пропадать в тайге, уходя далеко от обжитых мест. Находила драгоценные сэвэн-тасы, сердцекамни, которые русские называют эмберитом. Добывала самую ценную пушнину — с напитанных эдрой животных, охотиться на которых решается далеко не каждый зверобой. Брала не только ледяных куниц и чернорогих оленей, но и редких голубых лисов, и седогривых волков-одиночек размером с доброго телёнка. А однажды, столкнувшись с огромным изменённым шатуном, не сбежала, а завалила его — слишком уж близко он был к её зимовью, так что нельзя было оставлять его за спиной. Из груди косолапого потом вырезала сэвэн размером с кулак.

Впрочем, с тем медведем ей помогла Иччи. Без неё Карагай вряд ли осмелилась бы.

Иччи. Кажется, сам отец-ветер свёл их вместе. Карагай нашла её ещё котёнком, в покинутом логове, устроенном в дупле огромного дерева. И уже через через пару зим стало понятно, что это не простой зверь. Большая кошка тоже отмечена духами леса, как и сама охотница.

Таких, как Карагай, в сибирских племенах называют по-разному. Некоторых — батырами, но это слово больше подходит мужчинам-воинам, могучим и свирепым в бою. Чаще говорят «кутлук-кеши» или «куттаган». «Кут» — это душа, дар духов, семя, вкладываемое ими в человека. Семена эти даруются каждому, однако лишь у немногих они начинают прорастать, образуя связь с духами. У Карагай это проявилось уже в раннем детстве, хотя она далеко не сразу поняла это. Но дедушка Улакчи смог разглядеть в ней зачатки Дара и направить по нужному пути.

— У животных тоже есть кут, — учил её Улакчи-абаай. — Как и у людей, и у шолмосов, и у мэнквов, и у айн, и у яг-мортов, и у всех прочих, что живут в тайге. Душа, покинув тело умершего человека, может потом переселиться в шолмоса, или в волка, или вообще в дерево. Для духов природы все мы — их дети.

Карагай помнила об этом, и потому к Иччи относилась не как к зверю, а как к младшей сестре. Они стали охотиться вместе, и очень быстро так привыкли друг к другу, что не расставались ни на день. Даже когда Карагай возвращалась в улус, рысь следовала за ней и спала в ногах, как обычный пёс. Родичи поначалу относились к ней с опаской, но потом успокоились. Только собаки нервно рычали каждый раз, когда она слишком приближалась.

Так и жили они — человек и зверь. Надолго уходили на охоту, ночевали, согревая друг друга своим теплом, и делили добычу по справедливости. Прежде, чем снять шкуру с очередного оленя, Карагай вырезала из туши большой кусок печени и самые мягкие, вкусные куски мяса. Нередко и сама Иччи, задушив зайца или молодую козу, притаскивала её сначала хозяйке, будто угощая. Бывало, что подарок приходился весьма кстати, и Карагай зажаривала мясо на вертеле и варила похлёбку на костре.

Эти долгие походы вдвоём в тайгу стали для неё такими привычными и естественными, что казалось — это и есть главная часть её жизни. Они с Иччи уходили всё дальше, порой за сотни вёрст от Пачалги. Даже зимой Карагай не боялась, что в походе её застигнут морозы. В тайге десятки маленьких охотничьих зимовий, в которых можно укрыться. Некоторые из них обустроила она сама.

Ну, а главное — отец-ветер всегда защитит её. Даже в самую жуткую метель она найдёт верный путь, и холод ей нипочём. В тепло, к людям она возвращалась только по одной причине. Потому что её ждали.

Улакчи-абай уже давно был так слаб, что не мог охотиться, и разве что в тёплые месяцы выходил на берег Чулыма с удочкой. Тилимчек-апа и вовсе почти не покидала улуса — у неё уже много лет болели колени, и она большую часть времени проводила в одыге — землянке, укреплённой жердями из камнедрева, с маленькой, но жаркой печкой, сложенной из камней и обмазанной слоем глины.

Жили старички хорошо — Карагай приносила столько добычи, что можно было закупать всё необходимое в Тегульдете, даже по их грабительским ценам. Дедушка Улукчи и бабушка Тилимчек были её единственной семьёй, хоть и не были по-настоящему родными. Настоящих своих родителей охотница не помнила, да и другие жители улуса тоже. Говорили, что пришли они откуда-то из дальнего улуса, к северо-востоку от Тегульдета. Кое-кто шептался, что не просто пришли, а сбежали. Дочку, которой на тот момент было годика два, им пришлось оставить — была зима, ударили лютые морозы, и такая малютка не выдержала бы дороги.

Наверное, родителям пришлось так сделать. И может быть, они потом собирались вернуться, но что-то помешало им. Карагай пыталась выяснить подробности, но безуспешно. Разыскать поселения в указанной стороне ей тоже не удалось. Чем дальше она забиралась от Чулыма, тем гуще и опасней становилась тайга.

Со временем она забросила эти поиски. В конце концов, не так уже важно, откуда ты родом. Пачалга стала для неё домом, Улукчи-абай и Тилимчек-апа — её семьёй, а походы в тайгу — её ремеслом. Всё было просто и понятно. Пока однажды, не вернувшись в родной улус, Карагай не нашла там лишь занесённые снегом одыги и свежую общую могилу на окраине.

Это изменило её. Карагай была опытной охотницей, и ей много раз доводилось отнимать жизнь. Но делала она это без упоения, порой даже жалея свою добычу. Впервые в жизни в ней пробудилась жажда крови. В жилах клокотала холодная ярость, которую не удавалось унять уже много дней. Даже кровь Реброва — главного палача Пачалги — не смогла её затушить.

Может быть, она утихнет, когда мертвы будут они все. Все до единого.

Отец-ветер донёс до её слуха звуки, которых она давно ждала — со стороны распадка, по которому пролегала дорога к карьеру с гром-камнем. Всадники. Несколько. Тяжелое дыхание и фырканье встревоженных лошадей, бряцанье амуниции, обрывки фраз на русском. Казаки из гарнизона!

Обернувшись ветром, Карагай быстро и бесшумно полетела сквозь кустарник. Следов за ней оставалось, снег лишь слегка клубился, будто потревоженный позёмкой. Выбежала к самому обрыву над дорогой, догнав Иччи. Рысь замерла, принюхиваясь — похоже, тоже почуяла приближающихся всадников.

Выскользнув из объятий отца-ветра, Карагай остановилась рядом с напарницей, ласково потрепала её по мохнатому загривку. Ей даже не пришлось для этого сильно наклоняться — Иччи была гораздо крупнее и мощнее обычной рыси. Они вдвоём, замерев, вглядывались в дорогу внизу.

Едва из-за поворота показался первый всадник, сердце в груди Карагай забилось, будто пойманная в силок птица.

Атаман! Сам начальник Тегульдетской крепости! Она и не надеялась на такую удачу — обычно он прячется в остроге, окружённый охраной. Сейчас движется тоже в сопровождении нескольких вооружённых казаков. Но это ему не поможет.

Эти мысли ещё только промелькнули в голове, а руки уже сами собой сдёрнули лук с держателя на спине, подтянули ремни на груди так, чтобы колчан со стрелами сдвинулся вперёд, под правую руку. Карагай провела пальцами по оперениям стрел — легонько, будто гладя по голове непослушного вихрастого мальчишку.

Стрел осталось совсем мало — по пальцам можно пересчитать. Растратились во время затяжного похода, а потом ещё и во время вылазки на запад, вслед убегающему Реброву. В Пачалге, на руинах сожженной землянки родных, Карагай отыскала целую связку заготовок — уже затвердевших, покрытых затейливым орнаментом из рун, с готовыми желобками под оперение и под наконечники. Улакчи-абай каждую её стрелу выстругивал так, будто она была произведением искусства, а не простым орудием убийства.

Впрочем, так и есть. Карагай почти не пользуется обычными стрелами — слишком лёгкие и хрупкие. А те, что у неё в колчане, вряд ли сгодятся кому-нибудь другому. Наоборот, слишком тяжелые, подходящие скорее для арбалета.

Пробежавшись пальцами по стрелам, как по струнам музыкального инструмента, она остановилась на единственной с чёрным оперением из воронова крыла. Её она берегла на особый случай. Но, кажется, он настал.

Короткой, едва слышной командой Карагай велела Иччи затаиться. Сама выдвинулась чуть вперёд, к самому краю обрыва. Заняла точку, с которой открывался прямой вид на дорогу, и до поры скрылась за стволом дерева. Обернулась, как одеялом, дыханием отца-ветра — воздух обтекал её, медленно завихряясь и не давая её запаху разноситься по сторонам. Благодаря этому трюку она могла подкрадываться к любому зверю даже с наветренной стороны — он не мог её почуять. А ещё сам воздух, дрожа и колыхаясь, будто нагретый над костром, обволакивал её защитным коконом, так что она исчезла — растворилась, слилась с древесным стволом так, что её нельзя было разглядеть даже с нескольких шагов.

Такова Дочь Ветра на охоте. Её не учуешь. Не увидишь. Не услышишь. Пока она сама не захочет этого.

Тетива из жилы изменённого лося — жёсткая, твёрдая, как железная струна, не боящаяся ни влаги, ни мороза — чуть дрогнула, когда хвостовик стрелы лёг на неё гладкой ложбинкой. Составной лук из лиственницы, чёрной берёзы и бычьего рога — небольшой, и, кажется, не очень-то мощный. Но не для Карагай. Её стрелы несёт сам отец-ветер.

Она замерла — полностью, будто превратилась в статую. Мгновения, отсчитываемые ударами сердца, потекли ровно и медленно, словно струя мёда из кувшина. Грудь плавно вздымалась от дыхания. Со стороны она казалась спокойной и сосредоточенной, однако кровь внутри кипела от предвкушения. На охоте с ней такого почти не бывало. Но нынешняя добыча, для которой она не пожалеет и чёрной стрелы — особая.

Достать атамана она смогла бы хоть с трёхсот шагов, но терпеливо ждала, когда отряд подъедет ближе. У неё будет лишь один шанс. Один выстрел…

Двести пятьдесят шагов. Двести. Сто пятьдесят…

Она уже подняла лук и начала целиться, когда над верхушками деревьев быстро промелькнуло что-то тёмное и слишком большое для птицы.

Летучий батыр! Тот самый, от которого она едва успела укрыться на Итатке!

Рука её дрогнула, но лишь на мгновение. Отступать поздно. Наоборот, нужно торопиться — вряд ли такая удача выпадет снова. Пока незнакомец бестолково летает над дорогой, она вполне успеет выстрелить.

Локоть её плавно пошёл назад, тетива с упругим скрипом натянулась. Прежде, чем отпустить её, Карагай замерла на несколько биений сердца. Губы её шевельнулись, будто в беззвучной молитве. Облачко эдры, похожее на вырвавшийся изо рта белёсый пар, быстро обволокло стрелу по всей длине.

Направь, отец-ветер. Придай силы.

Тетива глухо тенькнула, и вместе со стрелой из лука будто бы сорвался мощный вихрь. На те короткие мгновения, что стрела летела, сердце в груди Карагай, кажется, замерло, и само время остановилось.

Карагай, несмотря на разделявшее их расстояние, чётко увидела русского атамана — он как раз вырвался чуть вперёд, его лошадь обгоняла остальных на пол-корпуса. Он покачивался в седле вверх-вниз в такт движениям скакуна, и когда стрела устремилась к нему, передние копыта лошадь как раз отталкивались от земли, а вместе с ними и самого седока слегка подбросило. Стрела должна вонзиться как раз в середину груди, прошить его насквозь…

Сама Карагай, кажется, раздвоилась. Она оставалась на краю обрыва, в руке её был зажат лук со всё ещё дрожащей, как потревоженная струна, тетивой. Но часть её будто летела вперёд быстрее ветра. Ещё миг, и…

Что-то неуловимо быстрое налетело на атамана сбоку и сшибло с седла. Испуганные лошадь заржала, вскидываясь на дыбы. Карагай вскрикнула, яростно оскалившись, как рысь.

Опять этот батыр! Сшиб русского на лету, в самый последний момент. Стрела, впрочем, успела вонзиться, но не в грудь, а в правое плечо — валяясь на снегу, атаман стонал, в ужасе хватаясь за древко.

Карагай одним движением достала из колчана ещё одну стрелу, вскинула лук… И с губ её снова сорвалось раздражённое рычание. Казаки обступили своего главного, сгрудились вокруг него, и из-за их спин она с трудом могла его разглядеть. Как она и думала — второго выстрела сделать не получится, а рана у атамана не смертельная.

Впрочем, ему же хуже.

Она опустила лук и собиралась уже вложить стрелу обратно в колчан, как вдруг незнакомый батыр снова взвился в воздух. И безошибочно помчался в её сторону. Похоже, успел разглядеть её на краю — на время стрельбы она сбросила защитную пелену.

Карагай выругалась и отступила за ствол дерева. Напитав стрелу эдрой — посильнее обычного, так что древко задрожало, загудело, как шмель.

Глубокий вдох. Сердце снова замирает, и в этом состоянии она ещё более явственно чувствует каждое движение воздуха. Чужак уже близко — летит по прямой, бесхитростно и торопливо. Вот его силуэт промелькнул над деревьями…

Охотница высунулась с другой стороны ствола, вскинула лук, целясь почти вертикально вверх. Попасть в цель, что двигается на такой скорости, нелегко. Но не для дочери ветра. И не когда она так зла и жаждет крови.

Стрела сорвалась с хлёстким свистящим звуком — будто щёлкнули плетью. Окутывающий её вихрь сшиб снег с веток, мимо которых она пролетала. Ещё мгновение — и сбитый чужак закувыркался в воздухе, рухнул в кусты шагах в тридцати от Карагай.

Так-то. Чуть всё не испортил. Нужно было убить его ещё тогда, на Итатке.

Она сдвинула ремень колчана так, чтобы тот плотнее расположился за спиной и не мешал движению. Побежала прочь от дороги, забираясь сквозь заросли всё выше по холму. На ходу дважды цокнула, давая сигнал Иччи. Рыжевато-серый силуэт рыси тут же показался из зарослей.

Они успели отдалиться от места сватки едва ли на сотню шагов, когда из кустов, в которые упал чужак, вдруг донёсся какой-то треск и приглушённые ругательства.

Карагай оглянулась и от изумления даже остановилась.

Он выжил! Выдернул стрелу из груди, будто это простая заноза, и снова ринулся в погоню — на этот раз, правда, не взлетел, а побежал по земле, легко расшвыривая валежник, попадающийся на пути, так, будто это сухая солома. Вяз в глубоком снегу, но продвигался всё равно быстро. Слишком быстро!

Она замерла на несколько мгновений, свободная рука сама собой протянулась к почти пустому колчану. Стрелу она достала, но в последний момент передумала. Стрелять в прущего прямо на тебя опасного зверя — это всё равно, что бросать монету на удачу. Повезёт — убьёшь наповал. Не повезёт — ранишь и только ещё больше разозлишь.

Впрочем, чужак, кажется, и так уже зол, как потревоженная росомаха.

Карагай бросилась бежать вверх по каменистому склону — лёгкая, быстрая, ловкая. Отец-ветер снова подхватил её, так что она летела вперёд, почти невесомая, не проваливаясь в снег, хотя на ногах её не было снегоступов.

Одно плохо — долго она так не сможет. Сотня шагов, может, две. И так потратила много сил за последние дни. И в два последних выстрела вложила слишком много.

Ничего. Главное — оторваться. Пропетлять, затеряться в зарослях, а потом засесть где-нибудь, и отец-ветер укроет её своим пологом…

В спину ей вдруг ударила невидимая, но ощутимая волна — швырнула вперёд так, что она угодила прямо в колючие кусты. Жёсткие кривые ветки, как живые, вцепились в одежду, будто стараясь удержать её, острый сучок расцарапал щёку. Под снегом подвернулся острый камень, и как назло — как раз под коленом. Карагай зарычала, выпутываясь из ловушки. Бросила взгляд назад.

Чужак быстро приближался, на бегу вскинул руку, и воздух вокруг него задрожал злым гудящим маревом. Карагай прыгнула в сторону, кувырнулась, приземляясь на четыре конечности, как кошка. Едва успела уйти из-под удара. Невидимый, но плотный, как ядро, шар эдры промелькнул мимо, ухнув в ствол дерева так, что ошмётки коры полетели в стороны.

В правой руке она всё ещё крепко сжимала стрелу, но лук выронила — он торчал из сугроба в нескольких шагах от неё. Подобрав е го на бегу, Карагай ринулась дальше, лавируя между деревьями. Расцарапанная щека горела так, будто её прижгли раскалённым угольком, ушибленное колено простреливало болью при каждом движении. Но злость, страх, азарт подстёгивали её, выдували из головы все мысли. За последние годы в тайге она уже успела позабыть, каково это — когда из охотника превращаешься в добычу.

А забывать о таком нельзя.

Она попыталась набросить маскировку, но на бегу это было сложно, и к тому же чужак, кажется, всё равно видел её. Он неумолимо приближался. Ей даже не нужно было оглядываться, чтобы знать где он — она чуяла его всем телом. Казалось, он уже в нескольких шагах. Петлять не получалось — он следовал за ней, будто привязанный.

Иччи — как всегда, бесшумная и молчаливая — мелькала неподалёку, то слева, то справа от них, явно примеряясь к чужаку. Но это вызывало у Карагай лишь тревогу — сейчас она не ждала от Иччи помощи, а скорее беспокоилась, как бы чужак не причинил ей вреда. На бегу она коротко выкрикнула:

— Уходи! Прячься!

Склон забирал вверх всё круче, становился всё более каменистым. Просветы между деревьями здесь были шире, кусты — совсем чахлыми. И даже снега здесь было уже меньше — его выдувало в низину. Ещё немного — и Карагай выбежала на открытое пространство, уходящее вперёд и чуть вверх, будто бы в самое небо. Вершина огромного утёса, обрывающегося в пропасть.

Она едва не взвыла от досады, но деваться отсюда было некуда. Сжав зубы, устремилась вперёд в последнем отчаянном рывке. Чужак что-то кричал вслед, но она его не слышала — неслась прямо к обрыву.

Время замедлилось, и продолжало сжиматься дальше так, что промежутки между ударами сердца становились всё более длинными, тягучими. Собственное дыхание, стук крови в висках, скрип снега под ногами преследователя — всё это слышалось так отчётливо, ярко, громко, затмевая все остальные звуки. Последние несколько прыжков перед обрывом Карагай и вовсе преодолела, будто по пояс в воде — такими замедленными казались ей все движения.

Зато и видела она всё очень явственно, чётко, до малейшей детали. Тело её в такие моменты слушалось даже лучше, чем обычно. Каждое движение можно было продумать наперёд — ничего лишнего.

Прыжок! С самого края утёса, отталкиваясь от торчащего, словно огромный клык, камня.

Сердце замирает в груди. Отец-ветер подхватывает её, несёт далеко вперёд и вверх по высокой дуге. Прямо на лету она разворачивается вокруг своей оси — через левое плечо, одновременно вскидывая лук с уже наложенной на тетиву стрелой. Быстро натягивает его, напитывая стрелу остатками эдры и направляя её наконечником в преследователя.

Чужак бежит за ней, он уже тоже на самом краю утёса. Она впервые разглядела его лицо — молодое, с серо-синими, как лёд, глазами. Стрела срывается с тетивы как раз в тот момент, когда Карагай зависает в верхней точке дуги после прыжка. Выстрел — почти в упор, между ними шагов десять, а то и меньше. Тут уж не промахнёшься. И увернуться от стрелы тоже не получится, даже если ты ловок, как кошка.

Сердце, наконец, сделало очередной удар, и тут же снова замерло, потому что краткие мгновения полёта закончились, и началось падение. Вместе с тем Карагай коротко вскрикнула от ужаса. Но не от того, что падала — она знала, что внизу глубокие сугробы, и у неё ещё оставалось немного дыхания ветра, чтобы смягчить падение.

Она не промахнулась. И чужак не увернулся. Он…

Просто поймал стрелу на лету! Перехватив её за древко прямо перед собой. И прыгнул вслед за Карагай. Взлетел, одним рывком догоняя её и хватая в воздухе за отворот куртки.

Вниз они рухнули уже вместе, и в глазах у Карагай всё померкло.

Очнулась она быстро. Ей показалось, будто она лишь на мгновение прикрыла глаза. А когда открыла — то обнаружила себя сидящей на земле, спиной к стволу дерева. Дернулась, пытаясь встать, но не получилось — плечи и грудь её были опутаны её же верёвкой, обычно притороченной к поясу.

Странный чужак был совсем рядом — присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо. Она вздрогнула, отстраняясь и ещё больше вжимаясь в дерево. Ей почудилось, что в руке его сверкнул на солнце нож.

— Не бойся. Помочь хочу.

Правая ладонь его и правда засветилась — так ярко, что было заметно даже при свете дня. Карагай зажмурилась, когда он коснулся её щеки. Но прикосновение, как ни странно, оказалось даже приятным. Глубокая пульсирующая от боли царапина онемела, по коже прокатилось приятное тёплое покалывание. А совсем скоро боль и вовсе ушла. Чужак, зачерпнул немного снега, протёр ей щеку, просто чтобы смыть сгустки крови. И снова — совсем не больно.

Карагай, недоверчиво прислушиваясь к своим ощущениям, медленно приоткрыла глаза и исподлобья взглянула на чужака.

— Ты что, лекарь?

— Среди прочего, — усмехнулся тот, разглядывая её. — Больше ничего не болит?

Охотница отвернулась, стиснув зубы и тоскливо скользя взглядом по утопающим в снегу зарослям. Эти непролазные чащобы под утёсом тянутся в обе стороны на пару вёрст. Здесь она бы легко затерялась, если бы этот гад не успел перехватить её на самой вершине.

Чужак тяжело вздохнул и добавил:

— Ну, и что с тобой теперь делать?

Она повела плечами, ещё раз оценивая, насколько крепко связана. Поняв, что быстро вырваться не получится, зло сдула упавшую на лицо прядь волос и снова взглянула на незнакомца. Тот уже выпрямился и расхаживал перед ней из стороны в сторону, в задумчивости потирая подбородок.

Он уже не казался ей таким уж страшным. Русский — со светлыми глазами и волосами. Молодой, крепкий. Явно недавно в тайге. Лицо чистое, не обветренное. Одежда ладная, дорогая и, кажется, совсем новая. Даже ремни не выглядят потёртыми, а уж оторочка куртки на рукавах, плечах, на капюшоне — прямо загляденье. Соболиный мех, искрится на свету, шерстинка к шерстинке.

Дорогая одёжа. Да и сам чужак не прост. Сильный нефилим. Самый сильный из всех, что ей доводилось видеть.

— Меня зовут Богдан. А тебя, я так думаю, Карагай?

— Откуда знаешь? — не удержалась она от вопроса.

— Да ты уже прославилась на всю округу. Ребров и Зимин — твоих рук дело?

Она не ответила, лишь продолжала следить за ним исподлобья. Осторожно пошевелила пальцами, пробуя, сумеет ли вынуть узкий, гладкий, как рыбёшка, нож, спрятанный на внутренней стороне рукава.

— Но Реброва ты явно брала не одна. Там, судя по всему, целая банда поработала. Кто тебе помогал? Кто-то ещё из Пачалги?

Карагай отвела взгляд и ещё сильнее стиснула зубы. Чужак говорил спокойно, даже дружелюбно, но голос его и взгляд действовали странно. Обволакивали, успокаивали, будто усыпляли. Она противилась этому, как могла.

— Ладно, не хочешь говорить — не надо, — неожиданно легко сдался чужак. — Мне тоже, знаешь ли, не очень хочется вести беседы посреди леса. Лучше делать это в более уютном месте. Так что давай договоримся так. Я тебя отвязываю от дерева, а ты не пытаешься сбежать. Выходим обратно к дороге, и топаем в крепость.

— Убей лучше тут, — процедила она.

— С чего ты взяла, что я собираюсь тебя убивать? — кажется, вполне искренне удивился Богдан.

Она подняла на него взгляд и с подозрением прищурилась. Нефилим снова присел перед ней на корточки, так чтобы их лица оказались вровень.

— Я тебя понимаю, — неожиданно мягко произнёс он. — Реброва и его головорезов я видел. И знаю, что они сделали. Думаю, они получили по заслугам. Но вот дальше… Тебе стоило бы остановиться. Есаул Зимин, говорят, был совсем не таким, как Ребров.

— Он тоже был там, — процедила Карагай. — Его видели.

— Да, я знаю. Но, насколько мне известно, в резне он не участвовал. Наоборот, поехал за Ребровым, пытаясь остановить его. Но… не успел. Да и вообще, он ведь всегда был другом чулымцам. Разве нет?

— Какая теперь уже разница? — зло огрызнулась она после короткого замешательства. — Все вы одинаковые!

— Пфф, вот уж глупости! — фыркнул чужак, снова выпрямляясь. — Я понимаю твоё горе и твоё желание отомстить. Но не позволяй им ослепить тебя. Злодеев ты наказала. Нет смысла дальше проливать кровь. Сколько бы ты её не пролила — родных твоих уже не вернуть. Нужно жить дальше.

Охотница выслушала его молча, но глаза, сверкающие от гнева, и раздувающиеся ноздри говорили сами за себя. Он снова вздохнул.

— Раз не собираешься убивать — отпусти, — проговорила она.

— Ну уж нет, подруга. Отпустить тоже не могу. Ищи-свищи тебя потом по всей тайге. И к тому же, ты ведь не успокоишься, верно? Опять вон на Стрельцова охотиться начнёшь. Он, конечно, тот ещё тип. Но без него тут и вовсе бардак наступит.

Она промолчала, хоть и далось ей это с трудом. Хотелось плюнуть чужаку в лицо, но вряд ли достала бы. Упоминание Стрельцова заставило её злорадно усмехнуться.

— Атаман ваш своё уже получил.

— Ты в него попала, да. Но рана не очень серьёзная, он выкарабкается. Всё-таки нефилим. И, конечно, он на тебя будет жутко зол. Так что тебе повезло, что поймал тебя именно я, а не его есаулы.

Усмешка Карагай стала лишь шире.

— Плевать. Он уже всё равно не жилец.

Чужак, оглянувшись на неё, с подозрением прищурился.