Пробуждение 6. Роковой год

Глава 2 Ковров

Пружина не хотела вставать на место. Симонов повернул её, попробовал снова и снова она выскользнула, звякнула о верстак, покатилась к краю. Он успел прихлопнуть ладонью, прежде чем упала. Пол в мастерской был бетонный, и всё, что падало, либо закатывалось под станки, либо отскакивало в угол, где пылились ящики со старыми заготовками ещё с тридцать шестого.

Выпрямился, размял шею. Спина ныла — третий час над верстаком, а печка в углу грела неровно: у окна минус, у стены плюс, здесь посередине ни то ни сё.

Январь. В четыре уже сумерки, к пяти нужно было зажигать лампу. Она и горела, настольная, с зелёным абажуром, вывезенная ещё из Подольска. Жена говорила — выброси, купим новую. Не выбросил.

Снова взял пружину. Сталь хорошая, калёная правильно, изгиб точный — сам считал, сам делал шаблон. Проблема не в ней. Проблема — паз на полмиллиметра у́же, чем нужно. Расточить — будет люфт. Переделать пружину — день работы. Или плюнуть и пойти домой.

Часы показывали полшестого. Катя ждёт к семи. Пружина легла на верстак. Рядом детали затворной группы, чертёж с карандашными правками, кружка с остывшим чаем. Заваривал утром и забыл, как почти всегда. Катя смеялась: ты и обед забудешь, если не напомнить. Не смешно, потому что правда.

Накрыл детали промасленной тряпкой, надел ватник — старый, прожжённый на рукаве.

Ковров зимой это особый вид тишины. Не московская, когда город замер на секунду и сейчас снова загудит. Здесь тихо по-настоящему. Снег скрипит под ногами, где-то лает собака, дым из труб идёт прямо вверх. Фонари горят через два на третий, между ними темнота, в которой видно звёзды.

Симонов шёл по Абельмана, мимо заводоуправления, мимо закрытой столовой. Руки в карманах, шапка на лоб. Вчера приходил Воронов поговорить. Сели в мастерской, он достал фляжку, Симонов отказался, и Воронов начал рассказывать про Халхин-Гол. Он там был, в тридцать девятом. Вернулся с выводами.

— Японцы воюют иначе, — говорил, разливая себе вторую. — Сближаются быстро, бьют накоротке. Винтовки короче наших. И они не боятся ближнего боя. А наши боятся. Потому что мосинка в рукопашной полено с примкнутым штыком.

Симонов слушал. Сам понимал это давно, ещё когда работал над АВС. Автоматическая винтовка должна была решить проблему скорострельности. Отчасти решила. Но осталась винтовкой — длинной, тяжёлой, с отдачей как от удара кулаком. После десяти выстрелов плечо немело.

(Автоматическая винтовка Симонова, полное название 7,62-мм автоматическая винтовка системы Симонова образца 1936 года сокращённо АВС-36)

— А ППД? — спросил тогда.

— На сто метров. Дальше — молись.

— Значит, нужно что-то среднее. Тем более молиться партия не велит.

Воронов допил, убрал фляжку.

— Среднее. Только кто этим займётся? Наверху считают, что всё решено. Мосинка для пехоты, ППД для разведки, пулемёт для обороны.

Ушёл за полночь. Симонов потом долго лежал без сна. Катя спросила — что? Ничего, сказал. Думаю.

Дом был на Труда, пятнадцать минут пешком. Деревянный, одноэтажный, с резными наличниками, сам красил прошлым летом. Краска уже облупилась.

Катя открыла раньше, чем он постучал. Услышала шаги.

— Замёрз?

— Нормально.

В доме тепло. На столе картошка, селёдка, хлеб. Сел, начал есть. Катя — напротив.

— Звонили с завода.

— Кто?

— Не сказали.

Селёдка жирная, хорошая. Картошка рассыпчатая. Катя готовила просто, без фокусов и он это ценил. Не любил сложностей там, где можно без них.

— Что сегодня делал?

— Работал.

— Над чем?

Не то чтобы секрет. Просто не знал, как объяснить.

— Над одной идеей. Пока не выходит.

Она не стала спрашивать дальше. Давно научилась.

После ужина сел у печки с книгой по металловедению. Скучная, нужная. Катя вязала что-то — шарф или варежки.

Телефон зазвонил в девять.

— Слушаю.

— Сергей Гаврилович? — Голос незнакомый. — С вами будут говорить.

Щелчок, шорох. Потом другой голос этот он знал. Ванников.

— Симонов. Завтра утром вылет в Москву. Машина в шесть. Документы с собой, чертежи не надо.

— По какому вопросу?

Пауза.

— Узнаете на месте.

Гудки. Положил трубку. Стоял, смотрел на аппарат.

— Что? — Катя в дверях.

— Завтра в Москву.

— Зачем?

— Не знаю.

До двух ночи не спал.

Лежал, слушал часы на стене, потрескивание остывающей печи. Катя давно уснула — она умела засыпать быстро, и он завидовал этому.

Москва. Ванников. Без чертежей. Если бы ругать вызвали бы официально, с бумагой. Если хвалить сказали бы. А так что угодно. Может, по АВС снова вопросы. Хотя её сняли год назад, тема закрыта. Или хотят вернуть? Или СКС, самозарядный карабин, над которым он бился последние месяцы. Инициативная работа, никто не заказывал. Но кто-то мог узнать, доложить. В наркомате не любили самодеятельность. Повернулся на бок. Тишина, темнота.

Машина пришла в шесть. Он уже стоял у калитки — пальто, шапка, портфель с документами и бритвой. Катя вышла на крыльцо в накинутом платке.

— Когда вернёшься?

— Не знаю.

Москва сверху — море крыш, уходящее во все стороны. Снег делал город одноцветным, только трубы торчали чёрными точками.

Симонов смотрел в иллюминатор. Давно не был в столице. Последний раз — по делам АВС, когда ещё казалось, что её можно спасти. Не вышло. Вернулся тогда в Ковров и неделю не выходил из дома. Не от обиды — от пустоты. Столько работы, столько ночей — и всё в корзину.

Сели на Тушинском. У трапа ждала чёрная машина, не рядовая. Водитель открыл дверь молча. Ехали долго. Улицы, площади, трамваи. Потом машина свернула, и он увидел стену — кирпичную, красную. Кремль. Сердце дёрнулось. Он ждал наркомата, кабинета, чиновников. Не этого. Боровицкие ворота. Проверка. Брусчатка, соборы. Ещё проверка. Здание, коридор, лестница. Приёмная. Человек за столом:

— Симонов? Ждите.

Сел на стул у стены. Деревянный, жёсткий. На стене портрет. Напротив — дверь, обитая кожей. За ней негромкие голоса. Пять минут. Десять. Дверь открылась. Вышел военный — Симонов узнал по фотографиям: Шапошников. Прошёл мимо, не глядя.

— Заходите.

Кабинет не огромный, но просторный. Стол у окна, заваленный бумагами. Карта на стене. И человек за столом. Невысокий. Седеющие усы. Трубка в руке, незажжённая. Глаза внимательные, тяжёлые.

— Садитесь, — сказал Сталин.

Симонов сел. Руки на колени, чтобы не было видно, как напряжены.

Сталин молчал. Смотрел, как смотрят на чертёж — изучающе. Потом:

— Расскажите про АВС. Почему не пошла.

Симонов сглотнул.

— Слишком сложная для массового производства. Много деталей, высокая точность обработки. На испытаниях работала. В войсках… — запнулся. — В войсках её не умели обслуживать.

— Почему?

— Мосинка проще. К ней привыкли. Она прощает ошибки. АВС — нет.

Сталин чуть наклонил голову. Он, кажется, знал всё это — просто хотел услышать.

— Что бы вы сделали иначе?

Симонов думал не о том, что сказать. Он знал ответ. Думал — стоит ли.

— Начал бы с патрона.

— Объясните.

— Винтовочный слишком мощный. Отдача мешает стрелять очередями. Патрон тяжёлый — боец несёт меньше. И он летит на два километра, но пехота стреляет на триста метров, редко дальше. Всё остальное — артиллерия, авиация. Пехоте не нужен патрон на два километра.

— А что нужно?

— Что-то среднее. Меньше винтовочного, больше пистолетного. Под него можно сделать оружие легче, короче, с магазином на двадцать-тридцать. Автоматика, терпимая отдача. Эффективный бой на двести-триста метров. И ближний бой тоже.

Сталин встал, подошёл к окну. Спиной к нему. Долго молчал. Потом обернулся.

— Такого патрона нет.

— Нет. Нужно создавать.

— Вы могли бы?

Во рту пересохло.

— Патрон нет. Я не специалист. Оружие под него да.

Сталин вернулся к столу. Взял лист, протянул.

Симонов прочитал. Ровный почерк: «Патрон. 7–8 мм. Промежуточный. Под автоматический карабин. Дальность прицельная — 400 м».

— Это задание?

— Пока идея. Но я хочу, чтобы она стала реальностью. И хочу, чтобы этим занимались вы.

— Один?

— Нет. По патрону отдельная группа. По оружию вы и ещё несколько. Дегтярёв, может, другие. Но главным вы.

Симонов молчал. Понимал: это шанс. Тот, которого ждал после АВС. Начать заново, сделать правильно.

— Согласен.

Сталин что-то записал.

— Вернётесь в Ковров. Через две недели приедет человек от Ванникова с техзаданием. До этого думайте. Но никому ни слова.

— Понял.

— Идите.

Уже у двери:

— Товарищ Симонов.

Обернулся.

— Вы сказали — АВС была сложной. Новое оружие должно быть простым. Чтобы любой крестьянин собрал и разобрал. Помните это.