Пробуждение 6. Роковой год

Глава 21 Итоги подготовки

12 мая 1941 года. Кремль, малый зал.

(Поскольку герой не пересекается с Рихтером, я решил немного поиграться с хронологией глав)

Поскрёбышев принёс список накануне вечером. Сталин прочитал, вернул листок, не сказав ничего.

В три они сидели в малом зале. Шапошников, Тимошенко, Берия, Ванников, Берг, Пересыпкин. Молотов пришёл последним, устроился у стены, не за столом, как всегда, когда это не его совещание. Жуков сидел с края — прилетел из Риги утром, с ночи в воздухе, но выглядел так, будто только встал. На столе стояли стаканы с водой, но никто к ним не притрагивался.

Сталин прошёлся вдоль карты. Постоял, не начиная. Западная граница, от Балтики до Чёрного моря, вся тысяча четыреста километров, карандашные пометки Шапошникова, цветные линии, числа.

— Начнём. Борис Михайлович, общая картина.

Шапошников поднялся, говорил ровно, негромко, без паузы на вступление.

— На двенадцатое мая немецкая группировка у наших западных границ насчитывает сто шестнадцать дивизий. Февральский прогноз был сто — сто двадцать. Прогноз подтверждается. Основные силы сосредоточены в двух точках: район Бреста — Люблина и Восточная Пруссия. Танковые и моторизованные соединения выдвинуты ближе к границе, пехота остаётся в глубине. Авиация рассредоточена по аэродромам в генерал-губернаторстве и Румынии. — Он взял указку. — Вот здесь, и вот здесь.

Указка прошла вдоль Буга. Остановилась у Бреста.

— Темпы переброски за последние три недели выросли. Раньше старались идти ночью. Сейчас идут днём. Это говорит о том, что переброска входит в завершающую фазу.

— К какой численности выйдут?

— По нашим оценкам — сто сорок, сто пятьдесят дивизий. С учётом союзников, Румынии и Финляндии, выйдет больше ста восьмидесяти.

Шапошников сел, кашлянул в кулак. В комнате помолчали. Жуков что-то написал, не поднимая головы.

— Тимошенко. Что с нашей стороны.

Тимошенко говорил долго, обстоятельно. Западные округа, Киевский, Прибалтийский.

— Переброска завершена. С января сорок дивизий переброшено к западным округам, скрытно, ночными маршами. Официально учения. К настоящему времени три линии обороны готовы по плану. Приграничная — задержать и измотать. Старая граница — остановить. Днепр крайний случай.

— Готовность приграничной.

— Шестьдесят процентов. — Тимошенко не смягчал. — По Западному особому округу чуть выше, по Прибалтийскому ниже, там сложнее. Основная проблема не техника. Командиры.

— Что командиры?

— Нехватка среднего звена. Командиры рот и батальонов люди молодые, с опытом мирного времени. Из тех, кто прошёл академию за последний год, многие хорошие. Но один год не заменяет двух лет польской и французской кампании. — Он помолчал. — Это не оправдание.

— Экипажи.

— Элитные бригады — сто часов и выше. Остальные пятьдесят-семьдесят. В феврале прошлого года было двадцать.

Сталин посмотрел на Шапошникова.

— Что авиация?

Шапошников передал слово Тимошенко взглядом.

— Немцы господствуют в воздухе первые две недели, — сказал Тимошенко. — Это аксиома по всем расчётам. Польша, Франция, везде одинаково. У них два года боевого опыта, слётанные пары, вертикальный манёвр. У нас полтора года переучивания людей, которые раньше летали иначе. На сегодня новую тактику освоили около тысячи пилотов. Нужно три тысячи минимум.

— Успеем?

— Нет, — сказал Тимошенко прямо. — К концу года, может быть. К лету нет.

Шапошников посмотрел на него.

— Восемьсот обученных пилотов в мае прошлого года. Сейчас тысяча. За год двести человек.

— Я знаю, — сказал Тимошенко.

— Это медленно, Семён Константинович.

— Знаю. — Голос остался ровным. — Старые командиры не пускают инструкторов в эскадрильи. Ждём, когда переведут или уберут.

— Значит нам не нужны такие командиры.

Сталин подошёл к карте. Провёл пальцем от Бреста на Минск. Старая дорога. Известная.

— Карбышев что даёт по укрепрайонам?

— Докладывал в марте, — сказал Шапошников. — Первая линия в среднем шестьдесят два процента готовности. Брест-Литовский выше, Гродненский ниже, там болота затрудняли строительство. Вторая линия, старая граница, — восемьдесят процентов. Там строили в тридцатые, бетон хороший. После расконсервации привели в порядок, гарнизоны по штату мирного времени, при мобилизации разворачиваются за двое-трое суток. — Пауза. — И двести четырнадцать дополнительных тайников заложено.

— К сроку успеют?

— При нынешних темпах не успеют. К концу лета будет двести восемьдесят, двести девяносто.

— Лаврентий Павлович.

— Агентурная сеть подтверждает: план «Барбаросса», гитлеровская директива декабря прошлого года, реализуется по графику. Наши источники в Берлине и в Варшаве дают разные сведения по срокам. Часть говорит конец мая, часть середина июня. Ни один не называет конкретной даты. В целом: лето.

— Чем занята разведка посольства в Москве?

— Активизировалась с апреля. Маршруты снабжения западных округов, ёмкость железнодорожных узлов, аэродромы. После нашего ограничения передвижения дипломатов запросы пошли через торговые представительства и нейтральных посредников. Работают аккуратнее, чем зимой, но следы оставляют.

— Что именно их интересует из нового?

— Авиационные заводы. Особенно подмосковные. И это появилось недавно, железные дороги восточнее Урала.

Шапошников чуть поднял голову. Берия продолжал.

— Не транспортная разведка. Именно мощности, пропускная способность. Они думают наперёд — что будет с советской промышленностью, если западные заводы потеряны.

— Думают, — сказал Сталин.

Берия кивнул.

— Есть ещё одно. По оружию. — Он перелистнул страницу. — Агент, который был в Коврове в январе, передал, что разработка займёт несколько лет. Берлин принял это к сведению и закрыл тему. Карабин Симонова через месяц уйдёт в пограничные части. — Пауза. — Они не ожидали.

Берг переложил бумаги на столе.

— Аксель Иванович.

Берг поднялся.

— По радарному прикрытию. Пожар на «Светлане» выбил шесть недель производства. Перешли на британскую компоновку — прирост двадцать пять процентов, но переходный период съел восемь машин. К концу мая тридцать семь станций вместо запланированных сорока трёх.

— Где хуже всего?

— Прибалтика. Там покрытие слабее, и закрыть к июню не успеем. Если удар пойдёт с севера, предупреждение будет на восемь-десять минут, а не на двадцать. Это меньше двух наших перехватов.

Прибалтика, Ленинград, оттуда недалеко.

Жуков, не поднимая головы от папки:

— Две недели назад немецкий самолёт прошёл над Либавой на высоте двух тысяч метров. Никто не среагировал. Узнали от финнов.

Берия не повернулся. Только чуть переложил бумаги — медленно, аккуратно. Берг открыл рот, закрыл. Добавить было нечего.

— Горький?

— Производство запускается, старт в сентябре, к зиме закроем дыру.

— К июлю сколько будет?

— Сорок — сорок одна станция. При условии, что «Светлана» выйдет на сто процентов в мае. Горшков обещал.

— Обещал в прошлый раз тоже.

— Так точно.

Берг сел. Пересыпкин кашлянул.

— Иван Терентьевич. Связь.

— Четыре тысячи двести станций в войсках. Устойчиво работает тысяча восемьсот. После вольфрамовой закупки лампы пошли, к июлю рабочих станций будет две тысячи четыреста. Уставы по применению радио изданы, разосланы в феврале, часть командиров прошла повторный инструктаж. — Он остановился.

— Но?

— Пять из двадцати командиров используют рацию вместо посыльного. Три месяца назад было двое.

— Пять из двадцати, — повторил Сталин.

— Так точно.

Он не стал говорить, что это значит. В комнате понимали. Пятнадцать из двадцати пойдут в бой с привычкой — посыльный, телефон, личный контакт. Телефон перережут в первый день. Посыльный не доберётся. Штаб потеряет управление и будет принимать решения вслепую.

Это знал Шапошников — его декабрьские игры показывали именно это. Тимошенко знал. Пересыпкин, судя по тому, как замолчал, тоже.

— Борис Львович.

Ванников докладывал по пунктам.

— ППШ: тысяча двести единиц к июню при полном приоритете. Шпагин убрал ещё три операции из технологической цепочки — четыре часа вместо шести на изделие, качество то же. Т-34 с Ф-34 идёт, по плану. КВ: два варианта в работе, восемьдесят пять миллиметров и сто двадцать два, Котин работает. Карабин Симонова — сто единиц в пограничные части, войсковые испытания, договорились с Симоновым. РПГ — восемьдесят единиц к июню, боец учится за день, замечания по ноябрьским испытаниям устранены. РБМ: двадцать единиц, дальность двадцать километров, один расчёт.

— Патроны.

— К карабину: двадцать тысяч к июню, по двести на ствол. К ППШ: под производственную программу хватает, запас есть.

— По Ижевску.

— Оборудование для расширения стволового участка заказано в марте. Стоит, готово. Если осенью примем решение расширять серию карабина, потеряем не пять месяцев, а три недели.

Помолчали. В коридоре за дверью прошли чьи-то шаги, затихли.

Молотов поднялся от стены.

— По продовольствию, если позволите. Коротко.

— Да.

— Двойной план выполняется. Официальный посев — по плану, для отчётности. Реальный сдвиг на восток идёт с апреля: Поволжье, Урал, Казахстан. Семенной фонд западнее Курска, Харькова вывозим тихо. Скот — медленнее, колхозники не понимают зачем, объяснять нельзя. К июню по зерну запас на девять месяцев.

— Хорошо.

Молотов сел. Берия снял очки, протёр платком, надел обратно. Мелкий жест, который Сталин видел много раз — Берия так делал, когда думал о чём-то своём.

— Жуков.

— Разрешите вопрос.

— Да.

Жуков поднял голову от папки. Смотрел прямо.

— По срокам. Я улетаю обратно в Ригу сегодня вечером — мне нужно понимать, что говорить командирам. Если лето — это июнь, директива одна, там другие объёмы выдвижения и другая степень готовности. Если август — директива другая. Между ними разница в том, сколько людей успеют обучить и сколько техники дойдёт. Это не абстрактный вопрос.

Сталин не ответил сразу. Подошёл к столу, поставил трубку. Разведка давала «лето». Источники Берии называли конец мая или середину июня, но без точной даты.

— Лаврентий Павлович уже сказал: данные разведки дают «лето». Конкретной даты нет. — Он помолчал. — Но я скажу так. Готовьте директивы на июнь.

Жуков кивнул. Записал в папку.

— Семён Константинович. Что нужно от меня до конца мая?

Тимошенко не ожидал вопроса в такой форме. Помедлил.

— Санкция на выдвижение ещё восьми дивизий к Западному округу. Скрытно, как прежде. Сейчас они стоят в глубине — если понадобятся в первые дни, не успеют.

— Где поставить?

— Вот здесь. — Тимошенко встал, показал на карте. — Не у самой границы. За второй линией. Чтобы видели, но не как угрозу, а как учения.

— Хорошо. Готовьте приказ.

— И по авиации. Нам нужно решение по аэродромам рассредоточения. Сейчас полки стоят на основных аэродромах, это удобно для снабжения, но один удар накрывает сразу всё. Если развести по полевым площадкам — немцы увидят, это как сигнал. Если не развести, то потеряем машины в первый час.

Сталин смотрел на него.

— Готовьте два варианта. С рассредоточением и без. Через три дня.

— Есть.

— Ещё вопросы?

Вопросов не было. Шапошников закрыл папку. Берия убрал блокнот. Жуков сидел, не двигаясь.

— Свободны.

Они уходили. Берия задержался у дверей на секунду — обернулся, посмотрел, ничего не сказал и вышел. Ванников и Берг ушли вместе, в коридоре говорили о чём-то — слов не было слышно, только голоса. Шапошников поднимался медленно, опирался на край стола.

Жуков уходил предпоследним. У двери натянул фуражку, застегнул китель. Тимошенко уходил последним. У дверей остановился.

— Товарищ Сталин.

— Да.

— Шестьдесят процентов — это честная цифра. Но это не то, что было бы без нашей работы. Армия другая. Я не говорю, что мы готовы. Я говорю: мы выстоим первые дни.

Сталин смотрел на него.

— Хорошо, Семён Константинович. Идите.

Тимошенко вышел. Малый зал опустел. На столе стояли нетронутые стаканы с водой.

Сталин вышел через боковую дверь, не через приёмную. Пальто не взял, не нужно. Охрана возникла в отдалении сама, двое, без слов, привычно. Кремль в половине пятого был почти пустой. Рабочий день не кончился, все по кабинетам. Брусчатка под ногами ровная, старая, каблуки стучат. Он пошёл без конкретного направления.