Удар в перекладину

Глава 2

Виктор успел добраться до дома. Точнее – до места, которое было его домом в этом городе. На улицах уже становилось немноголюдно, во дворе тоже почти никого не было, только два пожилых козла зависали над расстеленной на облезлой скамейке газетой, упираясь друг в друга рогами. Судя по уловленному краем уха, они никак не могли вспомнить обладателя «Золотого Мяча» за 2018 год.

– Мээээсси! – блеял один.

– Роналду! – отвечал другой.

– Попробуйте Модрича, – подсказал старикам Виктор.

Те что-то замекали в ответ, но он уже заходил в подъезд.

– Я дома, – открыв входную дверь, нарочито весело крикнул Виктор, не особенно ожидая ответа.

Снял ботинки, бросил на стол пакет из магазина.

Квартира была странной. Начиналась она с кухни – именно сюда, без прихожей и без коридора, вела входная дверь. Над современной газовой плитой чернел замурованный выход дымохода, шкафчики с посудой были покрыты цветастым ковром наклеек из упаковок жвачной резинки.

За кухней были туалет и ванная – узкие, тёмные, с грязными световыми окошками вверху, а дальше тянулись анфиладой абсолютно пустые одинаковые комнаты.

В каждой из них был старый, стёртый, исцарапанный паркет, скрипевший в одних и тех же местах. В каждой у замызганного окна под пыльной тряпкой стоял бюст Аполлона. В каждую вели распашные двери, небрежно покрытые одинаковой облупленной белой краской.

Комнат всегда было разное количество. Иногда одиннадцать, иногда семнадцать, один раз – сорок шесть. Чтобы добраться до спальни, надо было пройти их все – одну за другой, не останавливаясь, не открывая боковых дверей, если таковые вдруг обнаруживались, и не оглядываясь.

– Ты дома? – крикнул он в бесконечность комнат.

Ответа не было.

Надо было идти на разведку.

Но прежде – подкрепиться.

Вспыхнуло синее пламя, ударило в подкопчённое днище старого чайника с аляповатыми маргаритками на боку. Пока закипала вода, Виктор достал заслуженную, всю в мелких зарубках, доску для резки, отрезал несколько кусков бородинского, принялся чистить краковскую.

Масло, – запоздало сообразил он. – Я же хотел купить масло… Чёрт.

Без особой надежды на успех он открыл холодильник. Удача улыбалась ему. Среди пожухлых овощей стояла маслёнка.

С воодушевлением Виктор принялся сооружать себе перекус.

Чайник засвистел, как всегда внезапно, заставив его подпрыгнуть и сразу схватиться за колено – кап-кап-кап.

Он опустил в треснутую кружку пакетик «Липтона», бросил две ложки сахара из жестяной банки с надписью «Соль», размешал и завис.

Затем, с трудом стряхнув с себя оцепенение, пододвинул к себе доску с бутербродами и начал есть.

Поев, закурил столь нелюбимый «Кэмел», но почти сразу же погасил сигарету.

Надо было идти. Какой смысл откладывать?

В этот раз ему повезло. Анфилада состояла всего из девяти комнат. Пока он шёл, во дворе окончательно стемнело, козлы разошлись по домам, на той стороне, за тополем, тусклым огнём зажглось окно.

В спальне было пусто.

Как он и опасался.

Как и ожидал.

В воздухе ещё плыл аромат Guerlain, постельное бельё на широкой двуспальной кровати хранило очертание тела, но никого в спальне не было.

Пальто, – запоздало сообразил Виктор. – В части кухни, отведённой под импровизированную прихожую, могло висеть её пальто – зелёное, с широким хлястиком на двух пуговицах. Если оно там, значит, она всё ещё дома. Просто куда-то вышла…

Он беспомощно посмотрел назад – в бесконечность анфилады, но кухни, разумеется, видно не было.

Виктор вздохнул, ещё раз оглядел спальню. Вроде бы всё как и в прошлые разы, но не совсем. Что-то изменилось. Но что?

Он внезапно увидел.

На полу перед кроватью лежал коричневый фотоальбом, раскрытый посередине.

Наклонившись, он поднял его, сел в кресло, принялся лихорадочно листать.

Что это? Шутка? Подсказка? Подарок?

Сначала всё это выглядело насмешкой. Все фотографии, аккуратно вставленные в уголки, были выгоревшими. Что на них – оставалось только гадать. Ни лиц, ни людей, ни окружения – только призрачные силуэты, белёсые пятна, серые провалы.

Страница, ещё одна, ещё…

Он листал всё быстрее и даже не сразу заметил, как откуда-то из конца альбома выпала стопка фотографий и разлетелась по полу.

Чертыхнувшись, Виктор отложил альбом в сторону и принялся собирать упавшее, одновременно надеясь найти хоть одну уцелевшую фотографию.

И тут ему повезло.

Одна фотография была менее выцветшей, чем другие. Точнее – тоже посеревшей, выгоревшей, но люди, изображённые на ней, были видны совершенно чётко.

Парень и девушка на фоне турецкого отеля. Парень был похож на Виктора, но Виктор знал, что это не он. Девушка… она была прекрасна, она была лучше всех…

Схватив фотографию, Виктор потерянно заозирался, бросился к кровати, надеясь на невозможное, на чудо…

Нет. Она не появилась. Всё те же смятые простыни, всё тот же еле уловимый аромат Guerlain в воздухе. И всё.

Упав на бельё, сжимая в руках фотографию, он разрыдался. Слёзы падали на бежевую простыню, на блёклые цвета оставшейся навсегда в прошлом Турции…

Им тогда было по шестнадцать лет. Выезд на летние сборы сборной 20** года рождения. Изматывающие тренировки под палящим южным солнцем, море амбиций, надежд и веры в себя, а по вечерам – ужин, дискотеки, редкие часы без тренеров и режима.

Виктор был тогда очень стеснительным – в отличие от него.

Скромным, тихим мальчиком с альбомами для рисования, из которого домашность не выбили ни годы в спортшколе, ни все аккуратные попытки сделать из него что-то пожёстче.

Виктор сказал ему тогда, что та девчонка, вон та, в углу зала, очень ему нравится, и попросил не мешать, не кадрить её… И что сделал он? Пригласил её на медляк на дискотеке…

– Привет, это Витька, я тебе говорил о нём!

– Ой, вы же вовсе одно лицо!

– Неправда, во многом мы совершенно разные люди! – как же в тот момент он ненавидел его спокойный, доброжелательный и уверенный тон с лёгкой, как бы доброй усмешкой. Один тон для всех – для девчонки, для тренера, для массажиста, для продавщицы в ларьке.

Он берёт её за руку, ведёт за собой в сторону пляжа, оставляя его лишь бессильно сжимать кулаки…

…Но стоп.

Виктор оторвал лицо от мокрой подушки, вдохнул аромат духов, ещё раз оглядел спальню. Если тогда он ушёл вместе с ней, почему она была здесь – в его доме, в его кровати?

Опасные мысли, опасные вопросы. Он попытался остановить себя, но было уже поздно.

Проснулся правый висок.

И если колено плакало, то висок стучал отбойным молотком.

БУМ! БУМ! БУМ!

Боль нарастала с каждой секундой. Мысли путались, сплетались в щупальца…

Фотография вспыхнула белым пламенем и моментально обратилась в пепел, оседая на простынях, которые, в свою очередь, поднялись в воздух и набросились на него, обволакивая грудную клетку, руки, шею.

Это ловушка! Надо бежать!

А боль в виске всё сильнее и сильнее…

Он с трудом выпутался из ловушки простыней, упал на пол, вскочил, не обращая внимания на протестующе взвывшее колено, и побежал прочь – через анфиладу одинаковых пустых комнат, к кухне, к выходу, к воздуху.

Быстрее! Быстрее! Быстрее!Он не успел. Как и всегда.

Вместе с вынужденным отстранением пришло чувство потерянности и опустошения. Хотя… кого он обманывает. Потерянность и опустошения уже давно были всегда с ним, почти как счастливые красные найковские перчатки, бывшие его талисманом со времён молодёжной команды.

Молодёжки – в которой и крылся корень всех текущих бед.

Год, когда крепкая, неразрывная связь дала трещину, постепенно разросшуюся до космических пределов и разбросавшую кого куда – одного в сонный пригород Хайфы, другого – в гулкий, никогда на засыпающий зал с кафельными стенами на улице Маяковского.

Возможно, перчатки на самом деле были несчастливыми?

Дима покачал головой. Нечего винить вещи. Мы сами кузнецы своего счастья, а также плотники, скобари и золотари своих бед.

Он рассмеялся собственным мыслям и припарковался у маленького грязного магазина.

Омар, как обычно стоявший за прилавком, заулыбался, увидев постоянного покупателя, и затараторил на какой-то несусветной смеси английского, иврита и арабского.

Дима открыл для себя этот магазинчик на углу ещё в первый год, а в последние недели стал его ежедневным посетителем.

Во-первых, покупать алкоголь здесь было проще, чем в израильских магазинах. Пророк, очевидно, не запрещал торговать веселящими напитками. Или Омар попросту игнорировал запрет – Дима в таких тонкостях ориентировался слабо.

Во-вторых, покупать алкоголь в израильских супермаркетах Дима попросту стеснялся. Он не тешил себя надеждами, что жителям Кирьят-Шмоны было большое дело до местной команды, но, однажды выйдя на улицу в клубной футболке, всё же понял: узнают. Оборачиваются. Провожают взглядом. Особенно дети.

В-третьих, Диме просто больше нравились арабы, чем евреи, среди которых проходила вся его жизнь последние годы.

Он не смущался, называя про себя израильтян евреями. Прабабушка из Мариуполя – Рахиль Соломоновна Шварц – как бы давала ему сквозь три поколения добро на столь спорную формулировку.

Мариуполь… – Дима завис у холодильника с пивом, мысли потекли куда-то в сторону. – Не оттуда ли к братьям Турбиным приехал нескладный паренёк с попугаем?

Нет, – он покачал головой, тем самым вызвав восклицания Омара:

– Гута бир! Колда бир!

Из Житомира приехал племянник. Из Житомира… или из Жмеринки?

Какая разница.

Дима разозлился и принялся сгребать в корзину пивные банки. Годы игры вдали от родного города, годы одиночества и пустых амбиций привели к тому, что он прочитал море – нет, океан книг.

Когда-то это доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Нонсенс же – футболист, читающий запоем книги, возящий с собой на сборы полчемодана чтива. Пока остальные вечерами резались в приставку, пялились в сериалы и тиктоки, он читал. И каков результат?

Вот он на окраине Хайфы, с полной корзиной пива, сбитый лётчик, играющий в середняке израильской премьер-лиги.

– Три пачки жёлтого «Кэмела» дай ещё, пожалуйста, – ставя корзину на кассу, попросил он Омара.

Пока он был в магазине, наступил полдень. За два года он смирился и с летним солнцепёком, и с ненастоящей дождливо-ветреной зимой с плюс пятнадцатью, но так и не принял всё это

Кондиционер спасал, но не сильно.

Из прохладного салона машины – короткой перебежкой по самому солнцепёку до подъезда. В квартире первым делом включить кондиционер, а уже затем всё прочее: разобрать вещи, поставить пиво в холодильник, что-нибудь съесть.

Квартира у Димы была скромная, маленькая – как раз такая, на которую хватало скромной израильской зарплаты.

Нет, когда-то у него были деньги. Ещё бы – сначала «жирный» контракт в Петербурге, половину «жира» в который добавил вызов в сборную, как это водится. Затем – жизнь в Германии и Франции, куда менее жирная, но всё же совсем не бедная.

Дима мог бы вести специальные курсы для молодых миллионеров: как за пару лет спустить и потерять почти все деньги, оставшись почти на нуле. Что не потратил сам, ушло в семью. Квартира для родителей в центре Петербурга, дача в двадцати километрах от города, загадочные проекты отца с какими-то мутными друзьями…

Нет, Дима не жалел обо всём этом. Или, – он покосился на отражение в микроволновке, – хорошо делал вид, что не жалел.

Задумчиво сжевав бутерброд, тупо глядя в экран телевизора, Дима растянулся на диванчике, стоявшем тут же на кухне, и задремал.

***

Это был не просто кинотеатр – это был дворец киноискусства, хоть и видавший виды, обветшалый, выцветший и потёртый.

Плакаты обещали полную ретроспективу братьев Коэнов, а также вторую «Матрицу», однако на билете в Диминой руке вместо названия фильма зиял пропуск.

Дима показал помятую бумажку билетёрше. Зайчиха в фирменном фартуке близоруко прищурилась сквозь толстые стёкла мужских роговых очков, оторвала контроль и сунула билет обратно:

– Седьмой ряд, третье место. Только тихо! – велела она полушёпотом. – Сеанс уже начался. Вовремя приходить надо!

Да, старорежимным был не только весь этот кинотеатр со своими колоннами, бархатом и ложами, но и обслуживание в нём.

Дима с трудом протиснулся, пригибая голову, в дверь. Чертыхаясь под нос, побрёл мимо то и дело освещаемых вспышками экрана рядов в поисках своего места.

В зале почти никого не было. В заднем ряду на VIP-диванах сосредоточенно жевали силос из бумажных ведёрок две бурёнки. Компания лисят в дальнем конце зала оживлённо переговаривалась. Справа, почти у самого прохода, сидела пожилая овчарка в шляпке и спала с открытым ртом.

И стоило ругаться на меня… – вспомнил Дима билетёршу, опускаясь на своё место, но не успел закончить мысль.

Экран разделялся на две части.

На обеих был один и тот же кабинет с прозрачной стеклянной стеной, огромным стеклянным же столом.

В обоих кабинетах за столом сидел пожилой мастиф с морщинистой тёмной мордой и, тяжело дыша, слушал своего собеседника.

В обоих кабинетах на стене висел календарь с проектом красавца-стадиона, но годы на календарях были разными.

И в обоих кабинетах напротив мастифа стояли, неуверенно прижимая к груди какие-то документы, два человека. Слева стоял Дима, только гораздо моложе. Справа – был не он, а другой человек.

– …Я всё понимаю, но это профессиональный спорт, и ставки тут высоки, – устало говорил левый мастиф.

– Штаб говорил, что с ним что-то не так в последнее время, но такое? Ты уверен? Ты уверен в том, что говоришь? – кричал правый.

– Я не прошу многого. Но я несу ответственность за то, что случилось, – отвечал Дима с экрана левому мастифу.

– Да. Позавчера он встречался в «Огороде» с Козловым, который специально приехал из Москвы, – доносилось справа.

– Ох… – левый мастиф покачал головой. – Слушай, он без образования, ему всего лишь девятнадцать. Пойдёт в хороший вуз, выучится на нормальную профессию. И с тем, и с другим, обещаю, мы поможем!

– Урод! – в сердцах выкрикивал правый. – Ты уверен? И до чего же они договорились?!

– Он хочет остаться, – уговаривал левого мастифа Дима-на-экране. – Хотя бы так, рядом с командой. Секретарём, офис-менеджером, да кем угодно. Неужели в нашем клубе не найдётся чего-нибудь для него? Я понимаю, что как футболист он…

– «Спартак» ждёт его, – вздыхал собеседник правого. – Контракт почти в полтора раза больше, бонус в два ляма, квартира, машина…

Картинка дёрнулась и изменилась. Те же кабинеты, но мастифы теперь были одни. Собеседники исчезли.

– Посмотрим, что можно сделать. Я тебя услышал. Хотя наглости, конечно, не занимать… – покачал головой левый.

– Ну-ну! Будет ему «Спартак», сучёнышу! Ничего, ты у меня попляшешь! Контракт в полтора раза больше?! Машина?! – правый выжал кнопку коммуникатора. – Ко мне срочно Иванова и Кацмана.

Картинка вновь дёрнулась и сменилась на новую, но Дима этого уже не видел…

…Гриньков отдаёт пас вразрез наискосок. Дима ракетой вылетает из ворот, скользит по траве на перехват, уже видя, кому адресована передача… понимая, что неправильно рассчитал траекторию, что столкновение неизбежно…