Проклятие Вороньей пустоши

11

Он и впрямь стал мастером. Как вернулся из леса, на глазах меняться начал. Окреп, возмужал – родители нарадоваться не могли, хоть и понимали, не просто так сынишка в лесу седьмицу провёл, случилось с ним там что-то необычное, пугающее. Что – не говорит, отмахивается, заблудился, мол, плутал по лесу неделю. Какое плутал! Не выжил бы, ох, не выжил бы. Самая первая роса доконала бы его, свалив прямо там с тяжёлым воспалением лёгких.

Но вернулся. Живой, невредимый, окрепший даже, вот только другим он стал. Эта неделя будто стесала с мальчишеского лица улыбку, затуманила лёгкой грустью взор. Раньше с завистью смотрел он на весёлые потасовки старших братьев, теперь же, взгляд его наполнился едва ли не стариковской мудростью, возня братьев воспринималась свысока, он наблюдал за ними, как древний старик наблюдает за потешными играми внуков. Родителей пугали перемены, произошедшие с сыном, они поглядывали на него с опаской, но время шло – успокоились.

А мальчишка, едва окрепнув, начал уходить в лес. На полдня, на день, когда и по нескольку дней пропадал. Да в кузню захаживать начал не с простым любопытством – работать. Начали появляться в горницах красивые вещицы – резные подсвечники, склянки, опутанные тончайшей металлической вязью, шкатулки, сундучки. Соседи, захаживая в гости, только диву давались, а мать нарадоваться не могла.

Отец лишь фыркал, пряча усмешку в бороде. Красиво. Безусловно красиво, настоящим мастером сынишка растёт, но кому, скажите на милость, в деревне могут понадобиться эти финтифлюшки?! Люд в деревне простой, небогатый, не привыкший к красоте и изыскам, рабочим людям всё одно, что грубый подсвечник, что тонкой, ювелирной работы. Грубый предпочтительней даже, его хоть в руки брать не страшно, не сомнётся от неловкого движения.

И в город, на базар, поделки сына не вывозил кузнец, почему-то стеснялся. Не мастерства сынишкиного, вовсе нет, он боялся быть осмеянным с таким вот непрактичным товаром.

Да кабы знать… Жена всё же уговорила его взять на базар несколько поделок Тихона, он, поворчав для приличия, уступил, уехал, а назавтра вернулся с деньгами и продуктами, сластями для детей – весёлый и слегка поддатый.

– Ну, Тихон! – похлопав по шее лошадь, обернулся он к сынишке, в ожидании застывшему на крыльце. – Порадовал батьку, не ожидал. Всё продал! Все твои поделки до единой! Мать! Накрывай на стол, гуляем сегодня!

А дальше заказы сыпались как из рога изобилия. Тихон всё свободное время проводил в кузне, вот только лес манил его по-прежнему, нет-нет, да уйдёт снова, и привычка завелась странная, вечерами сидеть на бревенчатом порожке кузни, с тоской наблюдая за тем, как догорает, путаясь в листве, летний вечер, как умирает в белёсой изморози холодное зимнее солнце, как в рыжих всполохах осенней листвы уходит на покой очередной день.

О чём думал он? Какие дальние дали видел перед собой?

Родители с опаской поглядывали на сына, им казалось, что в эти моменты он и сам находится где-то далеко, за гранью человеческого понимания, ему одному доступной. Соседи шушукаться начали, поползли по деревне тихие разговоры. В шутку ли, нет ли, да обронил кто-то страшное слово «ведьмак», сторониться Тихона начали. Хоть и заказывали ему кто калитку к новому забору выковать, кто шкатулку в подарок невесте, хоть и видели, что зла ни намеренно, ни случайно никому не причинил, а сторонились. Так надёжнее.

Он и не нуждался в обществе односельчан, молчал почти всё время, из дома лишний раз старался не выходить. Лишь в кузню, но она рядом, да в лес. Так было до той поры, пока Тихон не увидел её. Необыкновенно красивая рыжеволосая девушка сидела на мостике, что над речкой Бунтаркой, и беспечно болтала босыми ногами. Совсем по-детски, пытаясь кончиками пальцев дотянуться до воды. Склонила голову, прижавшись лбом к низеньким перилам, будто разглядывала что-то в речушке. Да что там могло быть интересного? Неширокая, неглубокая, вот только вода в той речке была ледяной даже жарким летом, и водоросли стелились по дну пышным ковром. Ничего примечательного.

Тихон приблизился настолько, что не заметить его стало невозможно, но девушка даже головы не подняла. Парень с трудом оторвался от её лица, перевёл взгляд на воду. А! Вот что она потеряла. Под мостиком, зацепившись за корягу, невесть как оказавшуюся в речушке, беспомощно трепыхался под сильным течением венок из ярко-синих полевых васильков. Девушка тщетно пыталась достать его.

– Здравствуй, красивая! – набравшись храбрости, шагнул к девушке Тихон.

Она вскинула голову, глянула на него ярко-зелёными глазами, откинула за спину толстенную золотисто-рыжую косу, смешно наморщила носик.

– И тебе здравствуй!

– Не напугал я тебя? – залюбовался девчонкой Тихон. – Ежели что, прости, не с умыслом я, помочь хотел…

Ухватившись руками за перила, девчонка откинулась назад, звонко рассмеялась, потом снова прильнула к перилам, хитро подмигнула и, чиркнув по воде пальцами, обрызгала потянувшегося к воде незнакомого парня.

– Да нет. Не достать я венок хочу, толкнуть бы, чтобы дальше по реке плыл.

Тихон кивнул, подцепил венок костылём, опустил его на воду. Вода подхватила цветы, закружила, стремительно понесла куда-то вдаль. Парень и девчонка задумчиво смотрели вслед исчезающему за поворотом речушки венку.

Тот день положил начало их странной дружбе.

Они встречались каждый день, в любую погоду. Просто приходили на мостик в одно и то же время и несколько часов проводили там, глядя на воду. Иногда разговаривали. Много, перебивая друг друга, иногда молчали, не проронив кроме короткого «здравствуй» ни звука. Он не умел общаться с девушками. Да и не только с девушками, он вообще не умел общаться, всю жизнь чувствовал себя изгоем, сначала из-за болезненности, потом из-за свалившегося на него дара. От которого и рад бы отказаться, да не в силах.

– Ты и правда ведьмак? – щурясь на солнце, спрашивала она, не выказывая при этом и тени страха.

Он смущённо пожимал плечами:

– Люди говорят…

– Да люди болтают, им бы брехать только. А сам что скажешь? – она смотрела пытливо, не отступится, покуда ответ не получит.

– Не ведаю. Мне не ведомо, что люди говорят, а сам… Не ведьмак точно.

– Кто же, Тишенька?

– Кузнец я, Анюта. Просто кузнец, – и улыбнулся открытой, искренней улыбкой. – А люди сторонятся из-за того, что один всё время.

– Так ли?

– Да, Анютка. Ты не бойся меня, оговор всё.

Так и общались всё лето, до самого последнего августовского денька, когда, сидя на мостике, Анюта выдохнула, неловко коснувшись плеча парня:

– Уезжаю я сегодня. До будущего лета уезжаю.

– Уже? – в голосе Тихона сквозило отчаяние. Он обвёл взглядом изрядно поменявшую цвет кромку леса, вздохнул тяжело, как-то по-стариковски, – Стало быть, долго не увидимся.

Она вскочила на ноги, обняла его коротко и порывисто, легко, будто бабочка крылом задела, поцеловала в щёку и бросилась бежать. А он застыл, глядя ей вслед, потрясённый и несчастный, понимая, что целый год – это слишком много. Забудет. Как есть забудет! Он медленно пошёл к кузне, и хромота его почему-то сейчас сильно бросалась в глаза. Он будет приходить сюда каждый день, и осенью, когда туманы опустятся на сонную деревню, и серый дождь безостановочно будет стучать по потемневшей реке, и зимой, когда речушка заледенеет и укутается в плотную белую шубу, и весной, когда снова весело и споро понесётся куда-то, унося остатки льда, мутный поток. Он будет стоять на мосту, вглядываясь вдаль, будет вспоминать их посиделки и тот короткий поцелуй, которым она одарила его на прощание.