Завет Петра. Аудит империи

Глава 10

Петербург. Зимний дворец.

29 января 1725 года, 6 часов 30 минут.

Когда дверь за последним майором закрылась, в комнате остался лишь Ушаков, тенью застывший у портьеры.

— Андрей Иванович, — не меняя тона, обратился я к главе Тайной канцелярии. Уже главе, но пока я об этом промолчу. — Почему я до сих пор не слышу доклада о том, когда выйдет экстренный номер «Санкт-Петербургских ведомостей»? Почему я не прочитал гранок ни одной заметки? Скажи мне, я всё должен придумывать сам? Или ты всё же сослужишь мне службу и начнешь предлагать решения своему Императору, а не только тупо исполнять приказы? Дурни мне не нужны!

— Виноват, Ваше Величество, — Ушаков поклонился, но в его белесых глазах не было страха, только напряженная работа мысли. — До сего не додумался.

— Двух самых расторопных писарей ко мне немедленно! — припечатал я. — То, что я им надиктую, завтра до полудня должно выйти в газетах. Тираж увеличить в три раза. Ты меня понял, или видишь непреодолимые трудности в этом поручении?

Последний вопрос прозвучал с откровенной угрозой. В этот момент я был готов прямо сейчас отправить Ушакова в отставку или в Петропавловку. Да, он знал мою маленькую тайну. Но это уже переставало быть уязвимостью.

Спектакль с моим «чудесным воскрешением», который я разыграл перед высшим светом, сработал безупречно. Придворные уже шептались, считая меня чуть ли не божеством, победившим смерть. Новости о моем выздоровлении расползались по полкам и улицам, обрастая невероятными, мистическими подробностями, которых и в помине не было.

Пиар-кампания запустилась сама собой. Теперь мне оставалось только оседлать эту информационную волну. Взять под контроль прессу и вбить в головы подданных новый нарратив: Император не просто выжил. Император переродился. И горе тому, кто встанет на его пути.

Я смотрел на склоненную голову Ушакова и думал о том, что управу на начальника Тайной канцелярии я найду быстро. Этот человек с холодными рыбьими глазами должен усвоить одну простую истину: как только его КПД (коэффициент полезного действия) упадет, как только он перестанет быть мне безоговорочно нужным — он умрет. Зачем мне оставлять в живых носителя стольких опасных секретов, если он не справляется с поставленными задачами? Незаменимых в моей новой корпорации нет.

— Всё сделаю, государь, — голос Ушакова был мягким, вкрадчивым. — Работников типографии нынче же с постелей подыму. Коли спят они в такое-то судьбоносное время… Всё будет. И слова твои в точности напечатают, и тираж газетных листков утроим, красок и бумаги не пожалеем.

— Всё, я понял тебя. Действуй, — я устало махнул рукой, но тут же вперил в него жесткий взгляд. — И еще. Я приказал майорам арестовать Петра Толстого. Но ты — ответственный за разработку. Если я узнаю, что старого лиса кто-то предупредил, и он успел бежать за границу или сжечь бумаги…

— Верные только мне люди нынче глаз с него не спускают, — поспешно, с едва уловимой ноткой подобострастия заверил меня Ушаков. — Ему и шага ступить не дадут, Ваше Величество. Как мышь в мышеловке сидит.

Я кивнул, скрывая гримасу отвращения. Ушаков сдавал всех. Сдавал своих вчерашних союзников, товарищей по застольям, тех, с кем еще утром делил власть. Мне абсолютно не нравился этот человек. Но сейчас он был идеальным инструментом. Вынужденная, грязно работающая фигура на моей шахматной доске.

— Катька как? — спросил я, собираясь отпустить его.

— Заперта, Ваше Величество. Под крепким конвоем, — отвечал Ушаков.

В Холмогоры думаю отправить ее. Так сказать, с туристической путевкой, длинною в жизнь. Пусть посидит там, в северной глуши, подальше от столичных интриг. Я не стал бросать ее в сырые казематы Петропавловки или тянуть на дыбу, как того требовали бы нравы этого века. Но чуть позже, когда следствие состоится.

Как бы там ни было, мой предшественник сам своими руками короновал Екатерину. Она была провозглашена Императрицей Всероссийской. А я, как опытный антикризисный управляющий, прекрасно понимал: нельзя публично унижать и пытать топ-менеджера такого уровня — это нанесет колоссальный репутационный ущерб самой компании. Десакрализация власти недопустима. Хватит с этой империи того, что настоящий Петр пытками убил собственного сына и наследника, а первую жену изуродовал монастырским заточением.

Мне предстоит не только провести масштабную работу над ошибками предшественника, но и постараться не наделать собственных. Вряд ли удастся пройти по крови и не запачкать ботфорты, но минимизировать риски я обязан. Так что Катька может жить в изгнании, но я не сниму с нее привелеи императрицы.

Пусть не будет фрейлин, или мало их, но в остальном, хоть двор свой в Холмогорах пусть устраивает. Это если не обнаружится явных доказательств ее измены Престолу. Хотя… можно же найти. Подумаю еще. С дочерьми ссориться не хочу. Именно эта главная причина. Семью нужно сплотить.

Скорей бы уже закончился этот этап жесткого силового захвата. Я до зуда в пальцах хотел расчистить стол и начать то, ради чего вообще всё затевалось — грандиозную, тотальную аудиторскую проверку всей Империи.

Но пока мне нужно было выиграть информационную войну. Захватить умы людей, используя все доступные медиаресурсы XVIII века.

Первый канал — вирусный маркетинг. Слухи. Я уже запустил их через верных служанок и того же Ушакова. Сплетни о том, что «Государь восстал одром, грозен зело и воров насквозь видит», разлетались по Петербургу быстрее лесного пожара.

Второй канал — официальный рупор. Государственная пресса. Благо, инструмент для этого у меня был: газета «Санкт-Петербургские ведомости». Правда, сонная редакция газеты, привыкшая перепечатывать европейские новости о погоде и урожае брюквы, еще даже не догадывалась, что с завтрашнего утра их уютный мир рухнет.

Они еще не знали, что такое настоящая государственная пропаганда. Что ж, придется преподать им первый урок. Завтра Петербург проснется в новой информационной реальности.

А вот со второй дочкой пообщаться пришлось как-то холодно, отстраненно. Когда тяжелые дубовые двери тихо отворились и в покои неслышным шагом вошла Анна Петровна, я поймал себя на странном внутреннем противоречии. Нет, память тела подсказывала, что Петр её искренне любил, но почему-то воспитывал в глухой, удушающей строгости, требуя крайней порядочности и послушания. Он словно выстраивал вокруг неё глухую стену замшелого Домостроя, что категорически противоречило его же собственным, насаждаемым огнем и мечом веяниям в области эмансипации женщин.

Она остановилась в нескольких шагах, опустив глаза, затянутая в строгое платье. И всё равно, сквозь ледяную корку отчуждения, в груди шевельнулась какая-то щемящая теплота. В своей спокойной, сдержанной красоте она не была шаловливой, не приносила отцу никаких хлопот и неудобств. Но человеческая природа парадоксальна: как известно, именно блудных, непутевых сыновей любят больше. Так же выходило и с дочерьми. Тех, которые чудят, не подчиняются правилам, искрят эмоциями — таких сущих ангелочков во плоти, как Елизавета — вот таких любят до беспамятства.

— Дочь…

— Батюшка, — склонив голову сказала Анна.

Я сделал два тяжелых шага навстречу. Они дались мне не без труда. Сапоги гулко ударили по наборному дубовому паркету. Остановившись вплотную, я протянул руку и мягко, но настойчиво приподнял ее за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

В ее темных, глубоких, по-настоящему петровских глазах мелькнуло смятение. Она привыкла к дистанции. Привыкла к тому, что государь-батька всегда где-то далеко: строит корабли, рубит головы, пишет законы или гневается.

— Оставь политесы, Анюта, — тихо произнес я, вглядываясь в ее тонкие, умные черты лица. — Что читаешь нынче? Всё французские романы или что потяжелее?

— Лейбница, батюшка… И записки по механике, что вы привезли, — чуть слышно ответила она. Губы ее дрогнули, но взгляд она не отвела.

Господи. Какая же она умница. И какую беспросветную, короткую судьбу уготовила ей реальная история. Выдать замуж за тщеславного голштинского герцога, отправить в продуваемый всеми ветрами Киль, чтобы она тосковала по родине и угасла там в двадцать лет от родильной горячки, произведя на свет будущего полоумного Петра III?

Ну уж нет. Пока я нахожусь в этом теле и правлю этой империей, такому не бывать.

Я вдруг усмехнулся и неожиданно для нее — да и для самого себя — шагнул еще ближе и крепко обнял.

Анна замерла. Оцепенела, словно птица, пойманная в силки. Жесткое сукно моего камзола царапнуло ее нежную щеку. Несколько долгих секунд она стояла, вытянувшись по стойке смирно, а затем вдруг робко, неуверенно подняла руки и обхватила меня в ответ. Ледяная корка дала трещину.

— Слушай меня внимательно, дочь, — проговорил я, глядя поверх ее аккуратно уложенных волос в высокое, заиндевевшее окно дворца. — Я знаю, что редко бываю ласков. Всё дела, суета, империя эта треклятая тянет жилы… Но ты должна знать одно.

Я отстранился, положив тяжелые ладони ей на хрупкие плечи, и заглянул прямо в расширившиеся от удивления глаза.

— Если не желаешь, то можешь за голштинца того не выходить. Твое счастье мне дороже. А мы и так Голштинию в кулаке держать станем. Ведаю я, — а я действительно это знал. — Что к Петру, внуку моему ты прикипела. Так и возьми над ним воспитание. Стань матерью ему. А голштинец… Пущай в России живет, коли что.

В ее глазах блеснули слезы. Для восемнадцатого века это были слова немыслимые, почти еретические. Дочь монарха — это высший сорт дипломатической валюты, инструмент большой игры. А тут — такие речи.

— Батюшка… Вы в своем уме ли? То есть… простите, государь, я не то хотела сказать… — она испуганно запнулась, прижав тонкие пальцы к губам, пораженная собственной дерзостью.

Я рассмеялся. Искренне, раскатисто, так, что звякнули подвески на канделябрах.

— В своем, Анюта. В кои-то веки — абсолютно в своем. А теперь ступай. И скажи своим учителям, чтобы добавили тебе в расписание политэкономию и географию. Моей Империи нужны не только послушные принцессы, но и умные советницы.

Она плавно присела в глубоком, безупречном реверансе. Но когда Анна подняла голову, на ее губах играла совершенно иная улыбка — живая, теплая и полная безграничной преданности.

Я коротко кивнул Анне, отпуская её, и стал собираться с духом. Пора было полноценно выходить к людям.

Петербург

29 января, 8 часов 20 минут

Гвардейские офицеры пили. Вернее, они пытались опохмелиться в полутемной, пропахшей кислым вином и табачным дымом зале полковой канцелярии, но делали это так неумело и нервно, что процесс стремительно перерастал в новую пьянку — еще более беспробудную и мрачную, чем накануне.

Именно что мрачную. Гвардия была растеряна. Буквально сегодня утром, стоя на плацу и слушая щедрые посулы светлейшего князя Меньшикова, эти люди в зеленых и синих мундирах чувствовали себя истинной властью. Они мнили, что преторианцы, янычары, те, кто решает судьбу престола огромной Империи.

Ведь кто они при Петре? Элита военная, но именно что военная, а нисколько не политическая. Не решает кому сидеть на троне. Власть опьяняет. Однажды поверив, что от тебя зависят судьбы, сложно после отказаться от такого тянущего за собой шлейф из пороков, чувства.

А еще деньги… Многие уже мысленно распределяли между собой поместья, золотые табакерки и новые чины, которые неминуемо должны были посыпаться на них, как из рога изобилия, едва Екатерина наденет корону. Бывшая никем, но ставшая императрицей Всероссийской должна понимать, что ее власть иллюзорна и нужно задобрить всех и каждого, кто добыл трон.

От власти, как правило не отказываются, если только ты уже ощутил ее сладкий, дурманящий аромат. Когда ты понял, что можно не быть безмолвным винтиком военной машины, слепо подчиняющимся приказам жесткого Государя, а можно самому стать вершителем судеб, лишь издали наблюдая за тем, кто именно будет греть трон.

А теперь этот карточный домик рухнул. Мертвый Император оказался жив. И он смотрел на них из окон дворца так, что кровь стыла в жилах.

— Нужно Александра Даниловича выручать… — вдруг прохрипел в повисшей тишине осипший голос поручика Антона Ивановича Манджарова.

Только что в зале стоял гул голосов и звон металлических кубков, но после этих слов установилась звенящая, зловещая тишина. Манджаров, бледный, с расстегнутым воротом рубахи, просто озвучил мысль, которая ядовитым облаком висела в спертом воздухе. То ли он был пьянее остальных, то ли просто оказался самым отчаянным, понимая, что взял от Меньшикова слишком много серебра, чтобы Государь оставил его в живых.

— Мы птенцы Петра! — взвился с места молодой подпоручик Павел Воронцов. Он с такой силой ударил своим медным кубком о дубовый стол, что рубиновое вино брызнуло на измазанную скатерть, словно кровь. Глаза юноши горели яростью. — Скотина! Ты измену Государю предлагаешь⁈

Манджаров тут же вскинулся, опрокинув тяжелый стул. Его рука хищно метнулась к поясу и недвусмысленно легла на эфес шпаги.

— Заткнись, щенок! — прорычал поручик, обнажая клинок на ладонь. — Петр при смерти! Нам глаза отводят! Если светлейшего в застенок бросят, завтра нас всех поодиночке Ушаков на дыбу утащит! Сказывали, что это он подставил всех. Он — зло. Светлейший в Полтавской битве решил… Он за отца был. Кто со мной, братцы⁈ Кто выручать Светлейшего?

— Не позволю! Сие супротив самого императора! — возражал поручик Воронцов.

Рядом с ним уже были некоторые офицеры. Причем цвет мундира не имел значения. А ведь семеновцы часто спорили с преображенцами.

— Государь всегда со Светлейшим. Не быть такого, что супротив его пойдет. Сам князь сказывал о том, — продолжал Манджаров.

Но даже он, даже в изрядном подпитье не решался сказать, что императора подменили, или в него бесы вселились. Вот только это и без слов понимали те, кто выступал на стороне Манджарова.

Зал раскололся надвое. С лязгом стали вылетать из ножен шпаги. Половина офицеров, те, у кого карманы оттягивало меньшиковское серебро, качнулась к Манджарову. Другие, верные присяге или просто напуганные до смерти воскрешением царя, сплотились вокруг молодого Воронцова. Воздух заискрил. Еще секунда — и зеленое сукно мундиров окрасится красным. Гвардия собиралась резать гвардию.

Двойные двери распахнулись с такой силой, что ударились о стены с пушечным грохотом.

— Шпаги в ножны! — Голос ударил по барабанным перепонкам, как раскат грома.

На пороге, в сопровождении десятка гренадеров с примкнутыми штыками, стоял секунд-майор Степан Салтыков — один из тех шести, что только что вышли из спальни Императора. Следом за ним в залу шагнул его товарищ, секунд-майор Алексей Мещерский. Их лица были бледными, но в глазах горела абсолютно непреклонная, холодная решимость людей, получивших приказ от самого Бога.

— Господа, я призываю вас к порядку! — процедил Салтыков, чеканя шаг. Он вошел прямо в центр зала, не обращая внимания на обнаженные клинки, направленные друг на друга.

— Майор! — крикнул Манджаров, не опуская шпаги. — Светлейшего арестовали! Нужно поднимать полки…

Салтыков даже не замедлил шага. Подойдя к Манджарову вплотную, он неуловимым, отработанным движением ударил тяжелой рукоятью плети поручику по запястью. Манджаров взвыл, шпага со звоном покатилась по половицам. В ту же секунду два гренадера заломили бунтовщику руки за спину.

— Светлейший вор арестован по личному приказу Государя Императора, — чеканя каждое слово, произнес Салтыков. В мертвой тишине его голос резонировал, как колокол. — Император жив, в твердом уме и гневен зело.

Салтыков обернулся к Мещерскому, и тот бросил на залитый вином стол два тяжелых, звенящих холщовых мешка. Мещерский развязал тесемки, и на стол водопадом хлынуло серебро.

— Серебро, что раздавал вам сегодня Меньшиков на площади, — это украденная им полковая казна, — громко, так, чтобы слышал каждый, объявил Салтыков, в точности повторяя слова Петра. — Это ваши деньги. Деньги за недопоставленное сукно и порох. Государь изъял их у казнокрада и возвращает вам.

Салтыков обвел тяжелым взглядом притихших офицеров. Тех, кто еще держался за эфесы, словно ветром сдуло — руки опустились, шпаги скользнули обратно в ножны.

— А теперь слушайте приказ Государя, — Салтыков выпрямился, и в этот момент в его фигуре проступила пугающая тень самого Петра. — Выступаем немедля. Патрули на каждый проспект, на каждый мост. Город взять под караул. Услышу хоть каплю сомнения или перешептывания — отправлю в Сибирь. В город призваны полки, Ладожский, Новгородский, иные. Так что… не хотите, кабы они гвардией названы были? Служите справно!

Майор сделал паузу и усмехнулся той самой жестокой усмешкой, которой наградил их четверть часа назад царь:

— Или, может, кто-то из вас думает, что на гвардию нет управы? Государь велел передать: кто нынче ослушается, завтра проснется офицером армейского пехотного полка. И никаких гвардейских привилеев. Все уяснили⁈

— Виват Государю Императору! — первым пришел в себя подпоручик Воронцов, вытягиваясь во фрунт.

— Виват! — нестройно, но с явным облегчением грянули остальные офицеры. Раскол был преодолен. Страх перед царским гневом и перспективой потерять гвардейские привилегии оказался сильнее любой жадности.

— Воронцов! — рявкнул Салтыков. — Берешь десяток и отводишь господина Манджарова в Тайную канцелярию. Передашь лично генералу Ушакову. Остальным — строить роты! Время пошло.

Гвардейская машина, скрипнув шестеренками и сбросив с себя пьяный дурман, наконец-то начала работать так, как ей и было предписано — безжалостно и точно.