Завет Петра. Аудит империи

Глава 19

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Тяжелые створки за моей спиной глухо захлопнулись, отрезая путь к отступлению. Да я и не собирался. Скорее закрытые двери — от отсутствие возможности сбежать тем, кто тут уже находился.

«Ближе! Ближе, бандерлоги!» — слова из «Маугли» так и рвались наружу.

Чуть сдержался.

Человек двадцать, или чуть больше, я не стал считать. Столько высших сановников империи было собрано и усажено на стулья в небольшом Тронном зале. Я, чей разум привык к картинкам колоссальных, сияющих золотом дворцов Романовых из будущего, на мгновение растерял ожидаемое ощущение грандиозности.

Скудненько. Тесновато. Как-то… по-бедному.

В своей прошлой жизни, будучи принципиальным аудитором, я ненавидел, когда корпорации вбухивали миллиарды в ненужные представительские здания, и закрывал такие стройки не дрогнув рукой. Всякие места для тимбилдингов, банные комплексы и прочее. Или в офисах фонтаны, дорогие кусты и деревья, мебель по спецзаказу от дизайнеров.

Но сейчас, стоя здесь, я физически осознал: великая империя не имеет права не иметь великих дворцов. Дворец — это фасад государства, его пиар и его броня. Никто в просвещенной Европе не поверит, что ты Император, если ты принимаешь послов в скромной, пусть и богато украшенной, хижине. Так что построим. Вот Зимний и будем строить.

Молчание затягивалось, становясь густым, как патока.

Я стоял, тяжело опираясь на набалдашник трости обоими руками. Поза была словно бы вальяжная, превосходства. Вот только мне так было проще всего распределять и болезненные ощущения и равновесие.

По обе стороны и за спиной — монолитная стена моих гвардейцев. По правую руку замер генерал Матюшкин, напряженный, как взведенный курок. Ощущение было такое, словно я без бронежилета шагнул на территорию вражеского картеля для переговоров. Но ведь не все же здесь хотят моей смерти? Или все?

Я начал медленно, словно объективом камеры, сканировать лица.

Фельдмаршал Репнин — глаза опущены, но под кожей ходят желваки. Брюс — смотрит цепко, изучающе, как чернокнижник на новую жабу. Два Голицына. Старик буравит меня взглядом, в котором откровенно плещется жажда моей крови. Долгоруков… и ведь должен был сидеть в Москве, старый интриган, но нет — приполз в Петербург плести свою ядовитую паутину.

Взгляд скользнул дальше и наткнулся на знакомую физиономию. Ушаков! Вот же навозная муха! Какого дьявола? Мне же докладывали, что его нигде нет, а этот глава сыска преспокойно сидит здесь, слившись с интерьером. С одной стороны, казалось, таким и должен быть человек, возглавляющий тайную службу. Но вот только не со мной! Иначе пусть бы интриговал… в каком якутском племени в условиях вечной мерзлоты.

В дальнем углу, словно стайка экзотических, но перепуганных птиц, жались иностранные представители. Я впился в них взглядом, пытаясь через «базу данных» прежнего Петра идентифицировать лица. Но операционная система дала сбой. То ли память тела подвисла, то ли сам император не так часто снисходил до личных бесед с этими пешками, чтобы помнить их в лицо.

«Ну что, господа акционеры, — хищно подумал я. — Начнем наш спектакль?»

Первое правило кризис-менеджмента при враждебном поглощении: сломай логику противника. Выбей почву из-под ног до того, как они откроют рот. Человека, которого я сейчас искал глазами, я не знал в лицо. Пришлось бить наугад.

— Сэр Кардиган! Подойди ко мне! — мой голос, усиленный луженой глоткой Петра, разорвал тишину зала, как пушечный выстрел.

За спинами четырех высокопоставленных иностранцев вздрогнул и засуетился неприметный человек. Темный камзол с серебряными пуговицами, белоснежный парик — типичная униформа европейского дельца. Он затравленно оглянулся. На него скрестились десятки оловянных, недоумевающих взглядов — как иноземцев, так и русских вельмож.

— Я жду! — рыкнул я и с силой впечатал трость в паркет. Звук вышел хлестким, как удар плети.

Это был даже не посол. Всего лишь представитель английской Ост-Индской компании. На его лице читалась абсолютная паника: он не понимал, зачем его вообще позвали на политическое собрание, где явно не пахнет торговыми договорами. Сглотнув, он на негнущихся ногах сделал несколько шагов в мою сторону и замер.

Все присутствующие в зале следили за каждым несмелым шагом англичанина, словно провожали того к чудовищу с огромной пастью. Прям сейчас и сожру… Нет, изжога замучает. Я на правильном питании, только верноподданными почуюсь.

— Подержи, — коротко бросил я Матюшкину, не глядя протягивая ему трость.

Генерал машинально перехватил палку.

Англичанин стоял прямо передо мной, бледно улыбаясь. Я сделал неуловимый полушаг вперед, перенося вес тела.

— Бум!

Хук слева был справный. Никто даже не успел моргнуть. Колоссальная мышечная масса 52-летнего Петра Великого, помноженная на идеальную, вбитую годами тренировок биомеханику удара из моего XXI века. Чистый, безжалостный хук с заворотом корпуса. Кулак размером с пивную кружку со страшным хрустом впечатался в челюсть британца.

Глаза Кардигана закатились. Он даже не вскрикнул. Словно тряпичная кукла, из которой вынули стержень, англичанин рухнул замертво прямо к моим ботфортам. Паркет жалобно скрипнул под весом упавшего тела.

Зал перестал дышать. Время остановилось. Бить своих, наверное, можно. А вот по мордасам иноземцев хлестать? За что им такая честь?

— Давай назад трость, — абсолютно спокойным, будничным тоном сказал я, забирая свою опору из окоченевших рук Матюшкина.

Я не спешил ничего объяснять, стоял над поверженным телом, опираясь на трость, и холодно смотрел на замерших в первобытном ужасе вельмож.

Пусть их мозг сейчас закипит. Пусть попытаются осознать произошедшее. Пусть ищут скрытые смыслы, тайные заговоры и политические мотивы там, где их нет. Они не найдут ответов, и от этого растеряются еще больше. Кто готов к неожиданностям — тот вооружен. Но как, черт возьми, защититься от безумия, которое на самом деле является холодным, математически просчитанным ходом?

Шахматная доска перевернута. Теперь играем по моим правилам.

Прямо сейчас в этом зале никто, кроме меня, не понимал вообще ничего. Их картины мира с треском рушились.

— Князь Дмитрий Михайлович Голицын, — мой голос разрезал тишину, как скальпель. Я вперил взгляд в старого интригана. — А не желаешь ли и ты выйти ко мне… вот как этот сэр?

Я замер, превратившись в слух и зрение. Мой внутренний сканер работал на пределе. Князь Долгоруков вздрогнул и покосился на своего престарелого подельника с немым ужасом: что тот будет делать? Шагнет, чтобы быть битым при всех? Упадет в ноги?

Михаил Михайлович Голицын, фельдмаршал, так же присутствующий здесь, дернулся всем корпусом. В его глазах полыхнула ярость от того, как унижают главу его рода. Да, русское дворянство уже начало осознавать свою силу. До екатерининского «Манифеста о вольности» еще десятилетия, но эти люди — представители древних боярских родов. Копни их родословные, и они окажутся по знатности вровень, а то и выше спорных Романовых. Гедыминовичи Голицыны осознавали себя старшими даже царей, но молчали, конечно.

У ног тихо застонал приходящий в себя англичанин.

— Сука, — процедил я сквозь зубы и, не глядя, с оттягом пнул Кардигана тяжелым, окованным металлом носком ботфорта под ребра.

В повисшей тишине отчетливо, тошнотворно хрустнула кость. Посланник булькнул и снова отключился.

— Первое, — я чеканил слова, глядя поверх голов. — Повелеваю: с сего дня прекратить любые сношения с английской Ост-Индской компанией. Все аглицкие корабли в наших портах немедленно арестовать и досмотреть с пристрастием на предмет связи с оной компанией! Пока я не получу предложений, извинений и свою виру, не бывать более торговле.

Я не такой уж и не понятливый, чтобы разрушить торговые отношения с Англией. Вот только мы им сейчас нужны больше, чем они нам. Англичане даже железо с медью покупают у нас, не говоря уже о пеньке, зерне и многом другом. Так что приползут. А России нужно срочно пересматривать торговлю с иноземцами. А то получается, что в одну калитку. Они торговать у нас могут, а мы торговое представительство в Англии открыть нет.

Еще я бросил эту абсурдную, сумасбродную бомбу с англичанином намеренно и по другой причине. До того, как соизволил объяснить причину жестокого избиения неприкосновенного дипломата. Мне нужна была их реакция на чистый управленческий шок.

Я скользил взглядом по лицам. Кто скривился? Кто побледнел? На тех — особый прицел. Но еще внимательнее я смотрел на тех, кто сохранил идеальный «покерфейс». Демонстрировать абсолютное безразличие, когда на твоих глазах император ломает ребра послу и рушит международную торговлю — невозможно. Если человек спокоен, значит, он играет в свою, куда более страшную игру. И как бы он не был опаснее любого, кто фонтанирует эмоциями.

— Сэр Кардиган, — наконец бросил я кость изнывающей от ужаса аудитории. — Он состоял в тайном сговоре с Матроной Балк, в девичестве Монс. Они вдвоем совершили попытку отравить меня ядом.

Зал дружно, со свистом втянул воздух. Хоть понятно было, за что прилетело англичанину.

— Посему повелеваю! — рявкнул я, нависая над столом. — Лишить всё семейство Монсов всех чинов и званий! Всё их движимое и недвижимое имущество, все до последней полушки — изъять в государеву казну. А само блудливое семейство — с глаз моих долой. В кандалы — и в самый дальний сибирский острог! Матрону уже везут, иных после.

Вельможи молчали, вжав головы в плечи. Вряд ли кто-то из этих напуганных заговорщиков, идя сюда, предполагал, что я с порога начну с масштабных репрессий. Впрочем, разве безжалостная зачистка предателей — это репрессии? Это санация предприятия. Любой кризис-менеджер сперва очищает предприятие от ржавчины, зачищает, а уже потом начинается полировка и все нужное для блеска и прочности.

— Саму Матрону на дыбу не вздерну и головы не отрублю лишь потому, что баба, — брезгливо добавил я. А затем медленно, словно поворачивая орудийную башню, обвел зал тяжелым взглядом. — Но вы не бабы. Вас и на дыбу и на кол!

Я смотрел на всех, но мой прицел намертво зафиксировался на троице: старый князь Голицын, сидящий по правую руку от него князь Долгоруков и замерший чуть позади Юсупов. Вот они. Ядро оппозиции. Те, кто сегодня ночью решил меня закопать.

Я шагнул к ним ближе. Оперся на трость.

— А теперь слушайте меня внимательно, — мой голос упал до змеиного шипения, которое в абсолютной тишине должно было пробирать до костей. — Если кто еще удумал против меня чего дурное… Покайтесь. Придите ко мне сами, пока за вами не пришли мои гвардейцы. Но знайте: индульгенция стоит дорого. Прощение за измену государю я оценю ровно в один миллион рублей серебром. С каждого рода. И кто умыслил крамолу, те этот миллион имают.

Я не отрывал взгляда от побледневшей троицы. Их глаза расширились от чудовищной, немыслимой суммы.

В моей голове калькулятор уже хладнокровно плюсовал эти гипотетические миллионы к тем огромным активам, что прямо сейчас выбивали из Меншикова и Толстого. Казна наполнится так, как Петру и не снилось. Вот и капитал получится для нового, существенного, на новой основе, рывка.

А еще прямо сейчас, на глазах у всех, я виртуозно подставлял Андрея Ивановича Остермана, заставляя заговорщиков думать, что именно он сдал их с потрохами. Как раз его нет, считает прибыли от конфиската. И это еще больше вызывает подозрений, кто именно проболтался. Ну если они поняли, что я знаю о заговоре.

Когда два тигра дерутся в долине, умная обезьяна сидит на горе и ждет. Я не собирался быть обезьяной. Я был тем, кто запер этих тигров в клетке, облил бензином и теперь небрежно чиркал спичкой. Еще не решил, поджигать ли, но уже все готово к аутодафе — сожжению.

Разделяй и властвуй. Стравливай своих потенциальных врагов и меньше получишь реальных.

— А ежели кто с повинной не придет… — я выдержал ледяную паузу, позволив им заглянуть в бездну. — То искоренять буду с семенем! Всё имущество — в казну. Дети, жены, родственники — все в кандалы пойдут. И коли уж я был спасен самой Пресвятой Богородицей и оставлен царствовать в богоспасаемом отечестве нашем, то, поверьте, я вымолю у Всевышнего имена тех, кто посмел на Помазанника Божьего пасть свою грязную разинуть!

Мой рык отразился от высоких сводов зала. Громогласно. Театрально? Возможно. Но как опытный переговорщик я четко чувствовал аудиторию: именно эта архаичная, жестокая риторика сейчас ложилась в их сознание идеальным бетонным блоком.

Мой взгляд, словно луч поискового прожектора, выхватил из полумрака Ушакова. Глава Тайной канцелярии изо всех сил старался слиться с гобеленами, прикидываясь ветошью. Но когда хищник такого ранга пытается стать невидимым, это привлекает еще больше внимания, чем напудренный парик расфуфыренного французского посланника.

— А ты чего сидишь, Андрей Иванович? — бросил я небрежно, но так, что Ушаков вздрогнул. — Или посчитал, что если зарезал в казематах Петра Толстого, так и концы в воду? Дела с концом? Спрошу и за это с тебя. А то выходит, что боярство за здорово живешь под нож, как скот.

Зал дружно ахнул. Лицо начальника сыска мгновенно стало цвета непропеченного теста. Я вскрыл его карты при всех. Но не только это. А еще он стал токсичным для всех. Теперь не будет приглашений Ушакову на посещение домов, не сможет с кем войти в сговор. Тут или мой цепной пес, или… Посмотрим еще на этого деятеля.

— А ну, живо! — я с силой ударил тростью в пол. — Мчать к этому английскому сэру домой! Перевернуть всё вверх дном. Изъять все бумаги, шифры, векселя. Составить мне полную сводку-корреляцию: с кем этот гусь шептался, кому фунты стерлингов ссужал. Мне нужно знать всё! Выполнять!

Стоявший неподалеку в качестве моего секретаря Алексей Бестужев предательски дернулся. Я скосил на него глаз. Неужели этот хитрый лис уже начал брать взятки у бриттов? Очень похоже. История повторяется.

Воздух в зале стал тяжелым от липкого, животного страха. Этот чужой ужас почти физически оседал на моей коже, отчего мне мучительно, до одури захотелось достать из кармана современную бактерицидную салфетку и тщательно вытереть руки. Ощущение было такое, словно я по локоть залез в выгребную яму.

— Читай владыко! — потребовал я от Прокоповича.

Он нехотя взял пергамент, развернул. Зыркнул на меня негодующим взглядом. Но, нет, в одной связке мы. Так что не подвидет. Иначе выходит, что Феофан соврал. И с чем? С обрядом христианским? Не «воскрешал» меня?

— Прошение составлено о том, что… — Феофан еще раз бросил на меня взгляд, но я был непреклонен. — Признать чудо выздоровления от хвори смертельной. Чудо сие записать и завтра во всех храмах стольного града Петербургу, а после и по всей империи, повинны состояться службы с благой вестью о выздоровлении государя и о явлении к нему Пресвятой Богородицы. Всем на том молиться и Господа благодарить. Господь даровал императору второе дыхание для очищения Руси от скверны, коя расползлась и повинна была захватить умы добрых христиан. Всякий, кто помыслит против Императора — идет против Бога и будет предан анафеме.

Вот так!!! Шок? Да. Но теперь пусть попробуют. И вовсе у меня есть мнение, что меня чуточку, но траванули. Так сказать, ускорили исход. И больше ощущать ту БОЛЬ я не намерен.

Прониклись… вижу по лицам. Смущены, растоптаны, шокированы. Но так и должно было быть.

Вот только расслабляться рано. Главное правило кризис-менеджмента: никаких долгих монологов и дискуссий. Выдвинул условия — ушел. Начнешь уговаривать — решат, что слаб.

— Россия немедленно возвращается на путь развития! — мой голос зазвенел сталью. — То, что мы с таким потом и кровью строили, вы за год моего нездоровья пустили по ветру! Флот наш славный у причалов гниет! Железо варим тоннами, да только качество его уже английскому уступает! Разучились быть мастеровыми⁈ Ничего, я напомню. И спрашивать буду без жалости.

Я окинул презрительным взглядом их расшитые золотом камзолы.

— Но тот, кто будет открывать новые мануфактуры, верфи, заводы да фабрики — тому от меня будет почет в первую степень! В ваши древние грамоты и родовитость я, как и прежде, в расчет не беру! Лишь по делам вашим воздастся. А кто будет упорствовать в лени, кто забыл, как мы Империю на дыбы поднимали — тому рядом со мной места нет. Кто готов пахать и строить — тому со мной по пути. Разжирели вы все вконец, господа, а толку от вас и нет нынче. На сим откланиваюсь. Но пусть каждый ждет: я вызову любого, когда сочту нужным. Хоть завтра, хоть посреди ночи. Быть всем здесь!

Я замолчал, с трудом переводя дух. Адреналин начал стремительно отступать, и в прорехи стальной воли тут же хлынула боль. Слабость свинцом налилась в ногах, делая их ватными. Тело кричало о пощаде. Но сбавлять обороты было нельзя.

— И последнее! — рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах жалобно звякнул. — Завтра всем офицерам, с первыми петухами, явиться и выстроиться на набережной! Всем, без исключения. Будь то Гвардия или любой пехотный, али драгунский, конный полк в двадцати верст окрест от Петербурга. Кто явится с похмелья, кто придет неопрятным — сорву эполеты и разжалую в солдаты прямо в строю! Дозволяется не прийти лишь тем, кто стоит в карауле.

Сказал — и, не дожидаясь реакции, резко развернулся на каблуках.

Слуги едва успели распахнуть тяжелые двери. Я уходил быстро, жестко печатая шаг. Никто не должен был успеть выдохнуть. Никто не должен был задать мне ни единого вопроса. Пусть глотают этот раскаленный свинец так, как я его влил им в глотки.

Пусть теперь эти интриганы — Голицын, Долгоруков и вся их свора — мечутся в панике. Пусть ломают головы: собирать миллион отступных или поднимать бунт. Они будут нервничать, ошибаться и сдавать друг друга.

А я буду готов. Первое правило выживания при враждебном поглощении: меняй локацию. Прямо сегодня ночью я сменю свои покои на совершенно другое помещение. Обойдемся без ночных визитеров с шелковыми удавками. А сообщу я об этом новом месте лишь паре самых преданных офицеров. И сделаю это ровно за минуту до сна.

Ваша ночь будет долгой, господа заговорщики. Очень долгой.