Завет Петра. Аудит империи

Глава 14

Петербург. Зимний дворец.

29 января 1725 года.

Что бы я ни делал, как бы ни пытался сосредоточиться на мыслях, взгляд то и дело цеплялся за этот хрустальный графин с водой, который ранее стоял на краю стола. В мыслях по прозрачному пузатому стеклу по-прежнему сползала тяжелая капля конденсата.

Кому нужно меня травить я понимал. Тут хватает подозрений. Тот же Меншиков мог закладок оставить много. Иностранцы, опять же. Для них Петр, тот, который может обратить внимание на океанский флот и активно включиться в колониальную гонку, не нужен. Личные мотивы могут быть у многих.

Меня занимал вопрос скорее иного порядка: а как сделать так, чтобы не травили, не стреляли, чтобы служба охраны первого лица работала, а недруги убоялись действовать? И таких спецов, как я посмотрю, тут нет.

Тяжелые двери кабинета тихо закрылись. Остерман ушел, и я вызвал… Впрочем, какое к черту «вызвал» или «пригласил»? Я — император. Я повелеваю! По моему короткому приказу в кабинет неслышной тенью вошел Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Он тоже числился в моем секретариате.

Остерман на данный момент сильно важная для меня персона, чтобы только лишь использовать его, как писаря. Впрочем, Бестужев тоже мог бы стать важным и войти в мою команду. В иной реальности он же стал важным человеком в империи.

Я мерил кабинет шагами. Сапоги глухо стучали по дубовому паркету. Я надиктовывал Бестужеву костяк будущей военной реформы, намеренно делая долгие, звенящие паузы. В эти моменты тишины я не только просчитывал в уме, как новые жесткие правила лягут на проржавевшую государственную систему, но и цепко, исподтишка присматривался к реакции сидящего за столом человека.

Подойдет? Справиться? Мне позарез нужна была новая команда. Затевать очередной кровавый виток реформ в России со старыми, заплывшими жиром людьми было просто нелогично. Старые элиты предстояло безжалостно прижать к ногтю, пустить кровь, дабы новые выдвиженцы даже в мыслях не держали творить всякие бесчинства и воровать в товарных масштабах.

Ведь те реформы, что уже были осуществлены, проводились голодными волками, желавшими стать вровень, или выше, бояр. Стали… обросли барахлом, семьями, порочными удовольствиями, расслабились.

— … Рекруту по достижении срока службы в пятнадцать лет предоставить выход, — чеканил я, остановившись за спиной секретаря. — И полный переход в сословие однодворных владетелей. Пиши, Бестужев!

Гусиное перо заскрипело по бумаге, но на секунду запнулось. Я отчетливо увидел, как Алексей Петрович Бестужев болезненно поморщился. И это было показательно. Хитрый лис Остерман смог бы сразу что-нибудь возразить, облечь протест в словесные кружева. А вот молодой Бестужев-Рюмин — вряд ли.

Я прекрасно знал, что в будущем этот человек способен вымахать в одного из достойнейших канцлеров Российской империи. Да, смущала история из моего знания будущего: брал деньги у англичан, даже не стеснялся этого и сам признавался Елизавете Петровне в своих грешках. Но в целом он был исполнителен и умен. Он вполне мог стать тем, кто встанет плечом к плечу со мной на этой стройке. И в моей «работе над ошибками».

Ему было чуть за тридцать. Возраст самого расцвета для мужчины, но Бестужев совершенно не походил на тех мордатых, краснощеких, пропахших порохом, вином и конским потом птенцов моего гнезда, что привыкли рубить сплеча.

Худощавый, тонкокостный, с безупречной, почти кошачьей грацией в скупых движениях. Бледное, лишенное даже намека на загар лицо казалось вылепленным из дорогого саксонского воска. Тонкие, плотно сжатые, слегка брезгливые губы, длинный нос с аристократической горбинкой и высокий лоб, скрытый под безукоризненно завитым, напудренным по последней лондонской моде париком.

Он не мог быть саблей, которой рубят с плеча. Он способен, как я думаю, стать стилеттом. Тонким, смазанным ядом, который всаживают под ребро с вежливой улыбкой и изящным поклоном.

— Говори, Алексей Петрович. Что смутило тебя? — ровным тоном потребовал я.

Бестужев замер. Перо зависло над чернильницей.

— Не смею, ваше императорское величество… — осторожно начал он, не поднимая глаз.

— Говори, собака сутулая! — рявкнул я так, что голос зазвенел не просто металлом, а гулом всех металлических вещей, находящихся в помещении.

Эта фраза, этот звериный, агрессивный напор вырвались сами собой. Та самая петровская манера, которая нет-нет да и проскакивала у меня из-за странных отголосков памяти, въевшихся в подкорку сознания моего реципиента.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин физически смутился. Он резко сгорбился, втянул голову в плечи и стал казаться чуть ли не вдвое ниже. Он нервно поджал нижнюю губу и, кажется, даже надкусил ее до крови. Видимо, в моем присутствии этот человек не привык рассуждать и вести светские беседы. Но давление сработало.

— Государь… — Бестужев сглотнул, всё же решаясь поднять на меня напряженный взгляд. — А землю… где тем рекрутам давать прикажете? Да уже токмо за то, что слова «дать землю»…

Он нервно перебрал пальцами край листа. Я слушал, не перебивал. Да и сам догадывался, что земля, если покуситься на нее, то не простят никому, даже если я буду облажусь войсками.

Между тем, Бестужев продолжал:

— Да и как же это — отпускать рекрутов в однодворцы? Что ж смогут они сделать, когда от земли, от сохи уже оторванные? И пахать толком не смогут. А вот воевать, убивать — уж уметь будут отменно. Лихие люди на дорогах появятся, ваше величество…

Я хмыкнул, подойдя к столу, где был до этого злополучный графин, исполняясь жаждой. Вот налил бы с него воды сейчас. Хорошо, что отдал на проверку. И если… То Авдотья? Может Грета? Прокопович с Остерманом? Круг подозреваемых не так и велик.

Бестужев озвучил ровно то, что я и сам прекрасно понимал. Именно этот железобетонный аргумент мне выкатят старые бояре, если я начну спрашивать их мнения. Вооруженные, умеющие убивать мужики без куска хлеба — это прямая дорога к бунту.

Я поставил на место пустой стакан, выдохнул разочарованно, отмечая суховея во рту. Но к работе…

— Земли хватает. Никто покушаться на помещичье, если земли обрабатываются, не станет. Но на пустынные земли… — сказал я.

Если в начале двадцатого века в европейской части России возникнет катастрофическая ситуация с нехваткой пахотных земель, то сейчас подобного дефицита и в помине не наблюдалось. Тем более что я собирался создать огромный Земельный Фонд под своим непосредственным, ручным контролем.

Я подошел к большой карте империи, развернутой на специальном столе. Пётр Алексеевич, мой реципиент, конечно, сильно сузил права Русской православной церкви. Вот, даже патриарха избирать запретил, Синод вместо него учредил. Однако огромные, бескрайние земельные угодья, насколько я успел узнать из отчетов, всё ещё находились в глухом владении монастырей.

Провел пальцем по плотной бумаге карты. Я был не против, чтобы так оно шло и дальше. И земля принадлежала бы монастырям. На этом этапе вполне можно обойтись без кровавой и масштабной секуляризации церковных владений. Зачем плодить врагов в рясах? Им и так придется со многими моими новшествами и поворотами в религиозной политике смириться. Но в отношении землепользования я собирался жестко, огнем и мечом, внедрить один лозунг: ни пяди необработанной земли.

Если у монастыря есть кому пахать — крестьяне, сами монахи с мотыгами да с плугами выйдут на работы, наемные люди — пусть земля остается за ними. Но если нет? За то короткое время пребывания в этой эпохе я уже успел выяснить: по всей матушке-Руси стоят сотни монастырей, вокруг которых земля просто тупо зарастает бурьяном. Простаивает. Но при этом пузатые церковники ни под каким видом не хотят отдавать её государству.

И мой предшественник знал об этом. Мало того, он даже собирал сведения в своих поездках, от губернаторов, вот… от Меншикова. Так что не мудрено было бы, если он прожил еще лет пять. Ряд монастырей точно лишились бы своих земель.

Я сжал кулак и глухо ударил костяшками по нарисованной карте. Отдадут. Никуда не денутся.

— Так что при помощи нового, казенного земельного фонда непременно сыщутся те пустующие десятины, которыми можно будет наделять отслуживших. Бумагу возьми, закончилась, еще писать станем, Андрей Петрович, — я снова мерил шагами кабинет, заложив руки за спину. — А что до того, что рекрут, дескать, от сохи отвыкнет и землю обрабатывать не сможет… Так насильно никто в поле гнать не станет. Токмо лишь по их желанию и воле. Чувствует в себе мужик силу, понимает, что руки помнят, как на земле работать — пусть работает. А государство ему на первых порах подсобит: наделит землей, даст корову со двора, сруб поставить поможет.

Я сыпал аргументами, но по факту — я не спорил с Бестужевым. Я словно бы вел диалог с самим собой. Это был классический мозговой штурм вслух, попытка нащупать слабые места, проговорить идею, чтобы понять: правильно ли я всё же поступаю, или такая реформа для этой дремучей системы преждевременна?

Червь сомнения точил изнутри. Почему раньше, в моей истории, подобного в России никто не делал? Почему никто из венценосцев не озаботился тем простым фактом, что государство может в лице бывших рекрутов получить невероятно серьезную, вооруженную и лояльную опору на местах? Они же обеспечат такое правильное, жесткое воспитание своих детей, что ни о каких пугачевщинах и революциях даже речи быть не сможет.

То есть были такие примеры, например, поляки усаживали на земли так называемых «осадников» — бывших офицеров.

К тому же, как мне казалось, человек, оттрубивший на суровой воинской службе пятнадцать лет, намертво привыкнет к армейской дисциплине, к порядку. Он вполне может стать организованным элементом в деревне. Одно это будет способствовать тому, что такой мужик не сопьется, не пойдет по миру с сумой. Он сможет постоять за себя перед любым зарвавшимся соседом и со временем превратится в крепкого, зажиточного хозяйственника — кулака в хорошем смысле этого слова.

Это ли не путь к освобождению от крепостничества? Да, такой себе, скажем, что есть шоссейная, но ты решил пройтись по болотам и лесам. Но главное, что на месте не стоишь, двигаешься.

— Посему, — я остановился у окна, — учредить в каждом полку обязательное обучение для старослужащих, коим до выхода в отставку год-два остается. Рассказывать и показывать, как правильно пахать землю по новым методам, как растить скотину, ну и прочие премудрости ведения крепкого хозяйства. Записал?

— Не можно, ваше величество, никак не можно, с вашего позволения… не гневитесь, — сказал Бестужев.

Я притянул свой палец ко рту в жесте. Чтобы он молчал. Было важно, чтобы именно я догадался почему нельзя такое осуществлять.

— Оттого, что Вотчинная коллегия в Москве? А сам Алексей Григорьевич Долгоруков, президент этой коллегии, там же, на службе? — спросил я.

И понял… Это клоака. Вот где навозная яма, которую разгрести, как считал Петр Великий, невозможно. Он принял закон о наследовании, который вызвал негодование у элит, но понял что еще один шаг в сторону ограничения дворян… Бунт? Потому и не переводил из Москвы единственную коллегию вне Петербурга, Вотчинную.

Но я не собирался забирать исконные земли у бывших бояр. Кстати… а ведь Долгоруков официально с титулом «боярин». А вот что присвоили незаконно…

Еще я не стал говорить Бестужеву — да и вообще пока никому в этом времени не озвучивал — одну глобальную, стратегическую мысль. Было у меня четкое понимание: если Россия в ближайшее время не добьется абсолютной победы на юге и не вырвет с корнем саму опасность со стороны Крымского ханства, ни о каком серьезном рывке в развитии империи можно и не мечтать.

Дикое поле, бескрайние черноземы, будущий Донбасс, залежи угля, металлы и очень много чего еще «вкусного», скрытого под землей — всё это должно быть нашим. Безоговорочно. Сюда и нужно селить боевитых крестьян, да и ружья оставлять им, что-т о вроде военных поселений делать, или казачьих станиц. Кстати, и противовес казачеству хороший.

Я снова, уже в который раз за этот час, подошел к столу и уставился на то место, где ранее стоял хрустальный графин с водой.

Я резко развернулся, сделал несколько быстрых шагов в сторону тяжелой дубовой двери, распахнул ее и высунулся в коридор, рявкнув:

— Дежурного офицера ко мне!

Через секунду передо мной вытянулся гвардейский майор Петр Салтыков.

— Воду пробовал кто? — спросил я.

— Отправили в крепость за смертником, ваше величество. Медику Блюментрост сказал, что вероятность имеется, что вода травленная. Или прикажете кому выпить? — поедая меня глазами спрашивал Салтыков.

Вот так решить судьбу человека, который продегустирует и с немалой вероятностью помрет? Нет, нельзя, даже мне.

— Майор, а кто сегодня отвечает за пробы моей еды и питья? — тихо, но с металлом в голосе спросил я.

— Никак нет, не могу знать, ваше императорское величество! — браво, поедая меня преданным взглядом, отчеканил он.

— Должен, Салтыков… Должен!

— С того, как вы перестали есть, прислугу кухонную прогнали, собирают сызнова, — снова браво, громко, чеканя каждое слово.

Вот только эта показная гвардейская лихость сейчас показалась мне до зубовного скрежета неуместной.

— Мне ответы точные нужны, майор, а не лихие заходы с выкатыванием глаз, — холодно осадил я его. — Прислугу мою. Зови ее сюда. Живо. Ничего не говори про яды. Скажи только, что еду давно жду нужную мне. Ты же никому не сказал про воду?

— Блюментросту, ваше величество, боле никому. И он не скажет. Это жа покушение…

— Выполнять мою волю, — гаркнул я и, дописывающий мое имя Бестужев, дернулся и поставил кляксу на документе.

Майор побледнел и испарился. Я прикрыл дверь. И вообще, какого черта так долго готовится моя еда? Прошло больше часа с тех пор, как я отослал на кухню их жирные разносолы с супами и потребовал принести нечто простое. Неужели на огромной императорской кухне не нашлось горсти обычной гречки и куска жареной печени?

Словно услышав мои мысли, в дверь тихо постучали. В кабинет скользнула уже не моя личная служанка, уличенная в предательстве, но женщина, которую я также имел возможность видеть. Возможно, она также была приближенна к обслуживанию моих покоев. В руках она держала тяжелый серебряный поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Оттуда вкусно пахло жареным мясом.

Я не смотрел на поднос. Я смотрел ей в глаза. Только бросил взгляд на то, что еще одна служанка, заглянув в покои, выскочила, но вернулась почти моментально и с новым графином с водой.

Бестужев… не его это сцена.

— Алексей Петрович, ступай в мой кабинет, займись приведением дел в порядок и перепиши указ мой, поставь писарей, кабы они переписали и в печать отправляй в газету нашу, — сказал я.

— Так как же… быстро, ваше…

— Исполняй! — сказал я.

Посмотрим, кто прибежит ко мне говорить от армейцев и какие в армии настроения. Такой указ много проблем обнажит. Если уж что, доработаем после основательный закон.

Я повернулся к Авдотье, хищно усмехнулся.

— Пей! — негромко потребовал я, указывая пальцем на обновленный графин с водой, уже стоящий на столе.

Не нужно быть великим психологом или глубоким знатоком человеческих душ, чтобы за долю секунды понять и физически прочувствовать тот липкий, животный страх, который сковал стоящую передо мной женщину.

Ее лицо мгновенно стало пепельно-серым. Мышцы лица неестественно перекосились, будто прямо сейчас, на моих глазах, у нее случился инсульт. Глаза расширились от ужаса. Руки, держащие поднос, мелко, а затем крупно задрожали.

Серебро предательски звякнуло. Она не удержала вес. С оглушительным грохотом поднос вырвался из ее ослабевших пальцев и рухнул на наборный дубовый паркет. Фарфоровая тарелка разлетелась вдребезги.

Я стоял молча, с ледяным спокойствием наблюдая, как по дорогому паркету рассыпаются дымящиеся крупинки вареной гречки, смешиваясь с подливой от печени. Тишина в кабинете стала звенящей. Только Бестужев за спиной судорожно втянул воздух.

— Иди, Бестужев! — прикрикнул я на него.

Дверь захлопнулась… Может ввести строгий к исполнению придворный этикет? Сколько шагов, как смотреть, стоять, дышать… Во Франции такой уже должен быть. А у нас, словно и не просвещенный абсолютизм вовсе.

— Я так понимаю, — медленно, процеживая каждое слово, произнес я, глядя на трясущуюся служанку, — поужинать мне сегодня так и не удастся?

Я медленно перевел тяжелый взгляд с рассыпанной по паркету еды на застывшую служанку. Вот вправду же… обидно за гречку и печень. Есть хочу! Причем чего-то с кровью, как бы это не звучало зловеще.

На звуки в спальню уже вбежала стража. Два гвардейца, один из которых был Степан Апраксин, пасынок Ушакова, ждали приказов.

— Взять ее. И вытрясти всё, — мой голос прозвучал неестественно ровно, даже буднично, но в звенящей тишине кабинета он хлестнул, как кавалерийский кнут. — И в этом кувшине вода может быть отравленная отравленная. И эта тварь об этом знает.

Только стала приходить в себя Авдотья, как услышала мои слова и тут же, словно из нее рывком выдернули невидимый стержень, служанка рухнула. Прямо туда, коленями на испачканный паркет, в рассыпанную гречку и куски жареной печени с луком. Она судорожно дернулась, закатила глаза так, что остались видны лишь белки, и с глухим стуком завалилась на бок, теряя сознание от нахлынувшего животного ужаса.

Два дюжих гвардейца из наружного караула, не церемонясь, жестко подхватили обмякшее тело подмышки и, волоча ее по полу, словно куль с тряпьем, потащили прочь в коридор.

Я повернулся к помертвевшему дежурному офицеру. На лбу Апраксина выступила испарина — он прекрасно понимал, чья голова сейчас висит на волоске за такой промах в охране.

— Апраксин… твой же отчим Ушаков? — я сделал к нему шаг, глядя в упор, прямо в расширенные от страха зрачки. — Всё, что она знает, каждое имя, которое она прячет в своей дурной башке — я должен узнать. Не позже, чем через час. Иначе в пыточную пойдешь ты. Исполнять!

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — сглотнув, выпалил обрадованный Апраксин, развернулся на каблуках и исчез за дверью.

Тяжелые дубовые створки глухо захлопнулись. Я остался один.

В воздухе всё еще висел аппетитный, домашний запах жареного лука и мяса, но теперь к нему стойко примешивался ледяной привкус чужой ненависти и близкой смерти. Я медленно подошел к столу и снова уставился на то место, где стоял графин. Новый уже, но опять же, возможно отравленный. Вода в нем казалась кристально чистой, искрящейся в свете канделябров. Смерть во дворцах всегда рядится в невинные, изящные одежды.

— Охранники, мать их… А то, что в комнате теперь может быть много яда и не подумали? — сказал я, пиная ногой кусок печенки.

Нужно было остановиться, выдохнуть и очень крепко подумать. Вычислить, кто именно начал двигать фигуры на этой доске, играя против меня.

Казалось бы — я Император Всероссийский. Самодержец. Вершина пищевой цепи в этом огромном, неповоротливом государстве. Но прямо сейчас параноидальная чуйка вопила в полный голос, да и холодный логический разум вторил ей, убедительно доказывая: считать себя в полной безопасности я не могу. Толстые каменные стены дворца, верные полки и сотни рослых гвардейцев у дверей абсолютно бессильны против одной запуганной или подкупленной кухарки с щепоткой мышьяка в кармане.

Я оперся костяшками пальцев о столешницу, чувствуя, как внутри закипает глухая, темная злоба.

Кто еще так сильно расстроился от того факта, что я выжил после недавней болезни? Кто настолько отчаялся, загнан в угол или, наоборот, вконец обнаглел от собственной безнаказанности, что готов пойти ва-банк? Кто решился покуситься на самое, мать его, святое, что только есть в этой, повязанной на сакральности власти империи?

На мою жизнь?