Завет Петра. Аудит империи

Глава 11

Петербург.

29 января 1725 года, 18 часов 10 минут

Вопросов было море, и каждый второй — расстрельный, но один, самый шкурный, бил наотмашь, лишая сна и покоя. Мое здоровье. В прошлой жизни я привык, что любая инфекция сдается под натиском курса антибиотиков за пару сотен рублей. Здесь же я был заперт в теле титана, которое гнило изнутри, и медицина восемнадцатого века могла предложить мне разве что молитву да кровопускание. Так себе спасение. Вот только подобные мысли даже мне, императору не стоит говорить вслух.

Оставаться «овощем»? Стать живым памятником самому себе, пока свищи и воспаление дожирают плоть? Нет, такая перспектива меня не прельщала.

В голову лезли идеи, которые любому здешнему лекарю показались бы безумством, а человеку из будущего — жестом отчаяния. Плесень. Обычная зеленая дрянь на корке ржаного хлеба. Я помнил из школьного курса, что пенициллин выжали из грибков, но как соблюсти технологию в условиях заиндевевшего Петербурга 1725 года?

А никак! Синтеза не получится.

«Буду тупо экспериментировать», — решил я. Когда на кону стоит не просто жизнь, а способность быть мужчиной и самодержцем, брезгливость отправляется в топку.

Я отдал распоряжение разыскать самый черствый, заплесневелый хлеб. Слуги косились со страхом, шептались по углам — государь, мол, совсем умом тронулся, скверну жрать велит. А я лихорадочно перебирал в памяти обрывки знаний: малиновые косточки — там салицилаты, природный аспирин; соленые огурцы — молочная кислота, пробиотики… Слабая замена современным людям из XXI века препаратам, но это было лучше, чем ничего.

А еще капуста вытягивает гной… Буду пробовать все средства, ну и организм свой наполнять витаминами, а так же питаться нужно продуктами для повышения гемоглобина.

К полудню следующего дня, едва отогнав от себя секретарей с ворохом «государственных нужд», я занялся самолечением. Зрелище было то еще: император Всероссийский, запершись в опочивальне, сосредоточенно мазал пахучими составами свои самые интимные места. Туда, где багровел след от прокола и торчал самодельный катетер, я не подпускал никого. Боль была тупой, изматывающей, она сидела где-то в глубине таза, напоминая о себе при каждом вдохе.

Резкий, бесцеремонный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Застали врасплох на самом пикантном моменте.

— Чтобы пусто вам было, черти, — выругался я.

Но не сразу дозволил войти. Закончил самые сложные запланированные процедуры, только потом позволил войти, не особо заботясь, как выглядел и что «проветривал», ну или «выгуливал» некоторые царственные места моего тела.

На пороге возник Андрей Иванович Остерман. Мой вроде бы как верный, но уж что без сомнений, что он приторно-вежливый секретарь. Часто сосредоточенный и безэмоциональный, на этот раз он выглядел так, будто за ним гнались все черти ада.

— Что тебе⁈ — рявкнул я, успевая прикрыться пологом. Злость закипела мгновенно — интимность момента была грубо растоптана.

Остерман даже не поклонился. Лицо его было серым, губы дрожали.

— Да… Петр Толстой сбежал, — выпалил он, забыв про все свои дипломатические экивоки.

Мир вокруг меня на мгновение замер.

— Ты же… уда гангренная… — слова давались с трудом. — Твои люди… его охраняли! Ты отвечал за него!

Я начал подниматься с кровати, судорожно натягивая порты. Но стоило мне встать на ноги, как реальность поплыла. Перед глазами нахлынула багровая пелена, звуки города за окном превратились в монотонный гул. В челюсти появился странный зуд, зубы начали выбивать дробь, а руки… руки налились такой тяжестью, словно в вены залили расплавленный свинец.

Я кожей почувствовал: это оно. Не просто гнев, а та самая легендарная «падучая» или приступ ярости Петра, о котором писали историки. Неведомая, древняя сила вскипела в этом огромном теле, вытесняя мой разум. Я еще понимал, что происходит, но уже не владел собой. Мои мышцы жили своей жизнью, подчиняясь инстинкту разрушения.

— Бам!

Удар вышел страшным. Огромный кулак Петра — не мой, его — привыкший гнуть подковы и рубить мачты, врезался в лицо Остермана. Дипломата снесло, как пушинку. Он пролетел через пол-комнаты, выбивая паркетную крошку, проскользил задом о паркет, и с глухим стуком вписался головой в ножку массивного стола.

Я рухнул на край кровати. Легкие горели.

— Вдох… выдох… — командовал я себе, пытаясь нащупать остатки сознания.

Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица в клетке. Икроножную мышцу на левой ноге скрутило судорогой так, что я едва не взвыл. Боль внизу живота, потревоженная резким движением, вспыхнула с новой силой.

— Андрей Иванович… — просипел я сквозь стиснутые зубы, глядя на распластанное тело секретаря. — Подай… с того стола… лекарство.

Остерман, пошатываясь и прижимая руку к разбитому лицу, начал медленно подниматься. В его глазах не было обиды — только первобытный ужас перед зверем, который только что едва его не убил.

Я схватил склянку с валерианой и пустырником, которую приготовил заранее, и жадно присосался к горлышку. Горькая, противная жидкость обожгла горло.

Самоубеждение это было или реальное действие трав, но туман начал рассеиваться. Судорога отпустила ногу, оставив лишь ноющую боль. Я сидел, согбенный, тяжело дыша, и понимал: мне досталась не просто корона и больное тело оборотня. Может вот от таких людей и пошли суеверия про оборотней?

Мне достался демон, который сидит внутри этого великана, и усмирять его придется каждый божий день. Иначе я разрушу эту империю раньше, чем успею её спасти.

Я медленно опустил пустую склянку на стол. Гул в ушах стих, оставив после себя лишь звонкую, ледяную пустоту. Победа. Маленькая, незаметная для истории, но грандиозная для меня — я не просто подавил приступ, я удержал штурвал своего разума, когда его едва не сорвало штормом чужой, мертвой ярости. Почти… Ухо Остермана быстро наливалось даже не краснотой, а синевой, становилось огромным. Чебурашка… Чебурмен.

— Как так получилось, что та тварь сбежала? — спросил я. Мой голос прозвучал на удивление ровно.

Никакого рыка, никакой пены у рта. Обычный деловой тон человека, который обнаружил недостачу при инвентаризации.

Остерман, прижимая платок к уху, выпрямился. Его глаза, обычно скользкие и расчетливые, сейчас горели непривычным, почти человеческим огнем.

— Государь, ваше императорское величество… — он запнулся, оценивая мой тон. — Прибыли неизвестные к дому Толстого. Люди со стороны. Похожи то ли на наемных бойцов, то ли на лесных бандитов, а иные — вылитые малоросские гайдуки. Действовали слаженно, как по часам лучших голландских мастеров. Троих моих людей убили на месте. Опытных людей, государь. Тех, кто со мной огонь и воду прошел.

Я внимательно смотрел на него. Андрей Иванович не просто докладывал о провале — он скорбел. Но как опытный аудитор, я видел за этой скорбью не столько верность павшим, сколько страх перед потерей ресурсов. В его мире люди были инструментами. Потерять трех «универсальных исполнителей» в условиях назревающего переворота — это как потерять три ферзя в шахматной партии, где на доске остались одни пешки. Хотя… разве в будущем люди не инструменты, не ресурсы? Время течет, технологии меняются. Люди и отношение к ним — нет.

«Предательство», — мелькнула холодная мысль. В моем прошлом бизнесе такие «случайные» налеты на закрытые объекты всегда имели одну причину: инсайд. О месте, где держали Толстого, знал крайне узкий круг. Если туда пришли «гайдуки», значит, им нарисовали карту и выдали расписание смен караула.

— Остались ли у тебя еще люди, Андрей Иванович? — спросил я, и в моем голосе проскользнула почти жизнерадостная нотка.

Остерман вздрогнул. Его поразила не суть вопроса, а моя реакция. Император только что едва не размозжил ему голову, а теперь вел себя так, будто мы обсуждаем закупку пеньки.

— Дозвольте, ваше величество, провести следствие, кто мог сие сделать, — решительно проговорил он, и в его голосе лязгнула сталь.

Я не спешил с ответом. Более всего, из узкого списка посвященных в дело об аресте Толстого, попадает под подозрение Андрей Иванович Ушаков. Он уже назначен начальником Тайной канцелярии. Человек-тень. Тот, кто знает всё о каждом, но о ком не знает никто. Ну так все это представляется.

В моей практике кризис-менеджмента кадровый вопрос всегда был самым болезненным. Математика — жестокая сука, она не знает морали. Если твой финансовый директор — законченный мерзавец, который крадет скрепки и спит с секретаршами, но при этом филигранно выводит компанию из-под налоговой проверки и знает, где зарыты все «собаки» конкурентов — ты его не уволишь. По крайней мере, пока не вырастишь замену.

Об этом я думал, и не только сейчас. Круто взялся… Это как пилить большой сук, на котором сидишь. Понятно, что он гнилой и даже неумолимо становится трухлявым. Но пока ветка держит вес неразумного лесоруба. И ее нужно отпилить, спасая все остальное дерево, но только лишь когда переберешься на другую, прочную опору.

С кем я останусь, если сейчас начну рубить головы старой элите? Если отправлю на плаху всех «птенцов гнезда Петрова» за их воровство и предательства? Я останусь один в пустом дворце, а империя развалится на лоскуты прежде, чем чернила на указах высохнут.

— Ушаков мне нужен, — наконец произнес я, глядя в окно на серый петербургский рассвет. — Он тоже всегда действует тихой сапой, как и ты…

— Государь, я ничего не говорил о нем, — сказал Остерман.

Я резко повернулся и впился взглядом в глаза Остермана. Тот не отвел взора, лишь вытянулся во фрунт. Он и сам прежде всего подозревал Ушакова. И, как я понял по реакции, жаждал мести.

— Собери мне на него всё, что только можно. Оформи на бумагах. Факты, связи, счета, расписки, если найдешь. И вот что, Андрей Иванович… если не хочешь, чтобы твой язык украсил стену Петропавловки — держи рот на замке. Об этом разговоре — ни звука. Никому, — жестко говорил я.

— И забудь, Андрей Иванович, — отрезал я, чувствуя, как внутри разливается холодная уверенность. — Времена, когда меня нужно было «прижимать к груди» Катьки, дабы я не входил в Гнев, закончились. Теперь я сам буду решать, когда мне падать, а когда — подниматься. Работай! Уйди и призови мне служанку. После я позову тебя новые указы писать. Еще раз за кого просить станешь… потом за тебя просить будут.

Когда дверь за ним закрылась, я тяжело выдохнул и прикрыл глаза. «Бывшая супруга». Екатерина. Марта Скавронская. Женщина, которая еще вчера должна была взойти на престол в ходе первого из череды дворцовых переворотов. Ну уж нет. В этом аудите будет только один генеральный директор. И его имя — Петр. Единственный и Великий. Величие только желательно подтвердить. И чтобы ни у кого из историков в будущем не было шансов доказать обратное.

— Ваше величество, — в мои покои вошли сразу трое служанок.

— Остерман! Отчего Авдотью не призвал?

Бывший у входных дверях, Андрей Иванович пробормотал что-то не внятное, про то, что знать не знает, кто такая Авдотья. Ну и что-то еще.

— Все, заходи! Готов я к работе, — сказал я, успев одеться за время отсутствия Остермана. — Катьку из дворца никуда не выпускать!

«Мало ли… вдруг не справлюсь с собой», — мысленно подумал я. — «Пусть тогда успокоит.»

Память реципиента тут же накидала мне немало ярких образов, когда подобное случалось. Да и знания из истории подсказывали практически то же самое. Не врали историки, когда говорили, что Екатерина Алексеевна, та самая жёнушка, которая искренне считает, что я выпил у неё галлоны крови, — она и была способна успокоить меня при любом кризисе.

Катька словно бы убаюкивала меня своим голосом. А её огромная грудь становилась мягкой подушкой, я засыпал. И пробуждался совсем другим человеком — спокойным, уравновешенным, способным принимать взвешенные решения.

Ну а Меньшиков был из тех, кто не боялся моего гнева, кто привык получать по своей мордасе, когда у меня начинался приступ, но который умел хотя бы оградить меня от серьёзнейших преступлений. Ведь в таком состоянии я мог убить…

— Как видишь, я справился, — сказал я, а потом недвусмысленно посмотрел на стоящий неподалёку стол, о который я ударил головой Остермана, носить за которым ему придётся этой же головой работать. — А нынче нам нужно собрать все сведения об империи.

Остерман кивнул с предельно серьезным видом. В этот момент мы были с ним одной крови — два бюрократа, планирующие сложную партию против невидимого противника. Но затем он замялся, его взгляд стал просящим, почти испуганным.

— Говори уже, что хотел, — разрешил я, возвращаясь к кровати. — Ты же не только с вестями плохими, или без просьб? Да и не токмо дабы Ушакова изучать. Чай такое положение думал для себя использовать?

А как же! Император по-любому должен был оценить, что Остерман лишился своих людей. Появится чувство признательности. Ну и можно просить, что хочешь. И подобный подход никак не исключает того, что он действительно скорбел по своим людям.

Боль внизу живота снова начала пульсировать, напоминая, что я всё еще смертен и очень болен. Когда уже это закончится? Жить в постоянном ожидании всплеска боли.

— Ваше величество… — секретарь понизил голос до шепота. — А ведь я, грешным делом, уже хотел посылать за Екатериной Алексеевной. Вы же… вы ведь оставались в гневе, уж простите. Думал, сей час падучая накроет, и вы в беспамятство уйдете. И тогда, сами знаете, только светлейший князь Меньшиков да супруга ваша… простите, бывшая супруга, могли вас в чувства привести. Только они умели голову вашу к груди прижать и бурю унять. Посему и хотел я просить возвернуть Екатерину Алексеевну, кабы успокаивала вас.

Остерман сказал и зажмурился, ожидая нового приступа гнева и бывший готовым прочувствовать новый удар.

Я замер, расправляя одеяло. Вот оно. Главное отличие. Остерман привык, что Петр — это стихия, которой нужны «укротители». А я только что доказал, что укротитель теперь сидит внутри этой стихии сам. Тогда и сильно падает важность и полезность что Меншикова, да и Екатерины вместе с ним.

А из головы у меня не выходили мысли об Александре Даниловиче Меньшикове. Вот сука же он! И эта абсолютно нерациональная привязанность императора к такому проходимцу, с одной стороны, вызывала у меня недоумение, но всё же я находил доводы, почему это было именно так.

В моей прошлой жизни такие «эффективные менеджеры» обычно заканчивали в СИЗО или на Кипре с обнуленными счетами. Почему Петр его терпел? Почему вешал Гагарина за копейки, а Меньшикову прощал миллионы? Ответ был прост и страшен: личная преданность в условиях тотального дефицита кадров. Но я — не Петр. Для меня лояльность без прозрачности — это просто отложенный убыток.

Вот потому, что Александр Данилович был все же эффективным менеджером. Он умел выкрутить любую ситуацию себе на пользу, не забывая все же про Отечество. Был необычайно смел, знал много тайн, поставлял и согласовывал тайные встречи Петра с девицами, балагур… Еще и помогал сдерживаться во время приступа Гнева.

И чтобы мысли эти выкинуть из головы, я перешел к работе, хотя император работает даже спящим. Порой, так и когда мертв.

— Пиши, — скомандовал я, меряя шагами комнату. — Указ губернаторам. Разослать по всем губерниям незамедлительно. Обязать прислать отчеты о состоянии дел в скорейшие сроки. И не просто «все хорошо, государь», а по форме, которую я приложу.

Я начал диктовать пункты, которые в этом веке звучали как пришельцы из будущего: количество дворов, число душ мужского и женского пола, объем собранных податей, недоимки, состояние складов и посевов.

— За недостоверные сведения, — я выделил эти слова голосом, — с каждого губернатора взыщется по всей строгости. Имущество — в казну, самого — на плаху. И припиши: «Сказки» мне не надобны. Мне надобны цифры.

Я понимал, что полноценная ревизия сейчас — задача почти невыполнимая. До Елизаветы с ее переписью еще десятилетия. Но мне нужно было с чего-то начинать. Историки спорили: убыло население при Петре или прибыло? Для правителя это не просто статистика. Это вопрос жизнеспособности предприятия под названием «Российская империя». Если народ бежит или вымирает — значит, бизнес-модель дефектна.

А финансы? Это же был сущий кошмар. Подушная подать собиралась как попало, через пень-колоду. Я, человек, привыкший к годовым отчетам и балансам, чувствовал физическую тошноту от того, что не мог понять: сколько денег у меня, у России в условном сейфе?

Империя жила на ощупь.

— Нам нужен Государственный банк, Андрей Иванович, — произнес я вслух, скорее для себя. — И бумажные деньги. Медь таскать возами — это не экономика, это логистический ад.

Остерман замер, перо зависло над бумагой. Для него «бумажные деньги» звучали как алхимия. Но я уже видел перспективу: создание внутреннего рынка, регулируемое потребление, кредитование мануфактур…

Вся моя натура аудитора вопила от негодования. Хаос! Повсеместный, густой, как питерский туман, хаос. И коррупция — это не просто жадность чиновников, это естественное следствие отсутствия системы учета. В мутной воде воровать сподручнее.

— Система, — прошептал я. — Мне нужна прозрачная система.

Я посмотрел на Остермана. Тот смотрел на меня как на безумца, но писал. Писал быстро, боясь пропустить хоть слово.

— Что сие за зверь такой, государь, система?

— Порядок, как в армии Устав.

А ещё сбор податей, прежде всего подушной, как я уже понял, производится из рук вон плохо. Мне никто не может сказать, пусть я, конечно, и всех поголовно не спрашивал, сколько держава моя имеет прибыли.

Меня же, как человека, который любит цифры, наверное, наряду с теми болезненными ощущениями, которые никак не проходят, но с которыми уже можно мириться, вызывает дрожь и негодование, что составить бюджет Российской империи пока просто невозможно.

Как жить без того, чтобы сводить кредит с дебетом? Как контролировать производство и иметь стратегические планы развития, если не знать, что в финансовой сфере творится в империи?

Огромное количество экономических знаний, которые были у меня в голове, просто вопили о том, что они жаждут применения. А вся проблема в том, что всё развивается хаотично, бесконтрольно. В том числе и отсюда прорастает та чудовищная коррупция, которая существует в России. Когда нет системы, стоит ли ждать от людей, склонных к порокам и наживе по своей природе, что они вдруг станут честными?

Я снова почувствовал резкую боль в паху, но на этот раз она не вызвала ярости. Только холодную, расчетливую решимость.

«Ну что, коллеги-акционеры компании „Российская империя“, — подумал я, глядя на пустую кровать императора, — аудит начинается. И поверьте, результаты вам очень не понравятся».