Русская Америка. Битва за битвой

Глава 18

Месяц, прошедший после отправки посыльного капитана с посылкой засоленного генерала и двумя политическими письмами в Вашингтон, выдался на удивление спокойным. Дожди кончились, тучи разогнало ветром с океана, и над Русской Гаванью установилась та удивительная погода, когда небо кажется вымытым до синевы, а воздух, прозрачный и холодный, звенит как натянутая струна. Я пользовался каждой минутой этого затишья, чтобы навести порядок в делах, которые запустил за время осады.

Город медленно приходил в себя. Лавки открылись, верфь заработала в две смены, рынок наполнился товарами — небогатыми, но достаточными, чтобы люди не голодали. Рыбаки снова выходили в море, и свежая рыба, которой мы не видели больше месяца, появилась на столах. Дети, отвыкшие от улиц, бегали по площади, играли в казаков и американцев, и их крики, звонкие, беззаботные, были лучшей музыкой, какую я слышал за долгое время.

Пленные американцы работали. Это была идея, которая пришла мне ещё в первые дни осады, когда стало ясно, что три тысячи человек — это не только проблема, но и ресурс. Я не собирался кормить их даром. Рогов, которому я поручил организацию трудового лагеря, сначала отнёсся к затее скептически, но быстро оценил выгоду.

Бараки для пленных построили они же сами — из леса, который валили в предгорьях, из досок, которые пилили на верфи. Ровными рядами, в южной части города, за стеной, которую мы укрепили на случай бунта. Сто бараков, каждый на тридцать человек, с нарами, печкой и уборной во дворе. Вокруг — забор из заострённых кольев и вышки с часовыми. Кормили их два раза в день — кашей, хлебом, иногда рыбой. Не роскошь, но голодными не ходили. Всё же не хотелось мне показывать себя как англичане в войне с бурами, как начальник немецкого концлагеря, а уж тем более как японские империалисты.

Работали пленники от рассвета до заката. Строили дороги, не только железные, но и обычные гравийные, многие сотни вёрст которых нужны были по всей колонии. Восстанавливали мосты, которые были взорваны во время боевых действий или же путём тотальной партизанщины индейцев. Они рубили деревья и копали уголь. Рыли канавы для осушения болот, и на плечи их вовсе легли самые тяжёлые задачи, которые только удавалось придумать.

Я ввёл систему, которую подсмотрел в книгах по истории двадцатого века, но адаптировал под наши реалии. Каждый пленный получал паёк и кров. За хорошую работу — дополнительную порцию или право на прогулку за пределы лагеря под конвоем. За саботаж или неповиновение — карцер и урезанный паёк. За попытку побега — каторжные работы в каменоломнях без права на отдых. Система работала. За месяц не было ни одного серьёзного инцидента. Пленные, большинство из которых были простыми фермерами и рабочими, призванными под ружьё, быстро поняли, что сопротивляться бессмысленно, а работать выгодно. Всё же как ни посмотри, но на войну мобилизовали не южан, которые во многом знали, как воевать, а самых простых переселенцев, среди которых оказалось удивительно много ирландцев, с которыми часто говорил Финн. Причём слова его работали удивительно хорошо, и несколько человек решили твёрдо, что по освобождению вернутся на эту землю не как воины, а как мирные переселенцы.

Луков, наблюдавший за этой системой скептически, в конце первой недели признал:

— Умно. Они строят то, что разрушили. И мы экономим свои силы.

— Не только, — ответил я. — Они видят, что мы не звери. Что с ними обращаются по закону, а не как с дикими зверями. Когда они вернутся домой — а они вернутся, рано или поздно, — они расскажут, что русские не убивают пленных, не морят голодом, не пытают. Это лучшая пропаганда, чем любые листовки.

Мормоны, те, что остались верны нам, получили отдельный участок земли к юго-востоку от города, у самой реки. Бригам Янг, чей план с отравлением американской еды решил исход кампании, стал в городе настоящим героем. Люди, которые ещё месяц назад косились на его людей, теперь кланялись при встрече, крестились и благодарили. Я выделил мормонам лес на постройку домов, дал инструменты, обещал помочь с семенами весной. Бригам, высокий, сухой старик с горящими глазами, пришёл ко мне в кабинет через неделю после победы и сказал просто:

— Мы заплатили свой долг, господин Рыбин. Теперь мы остаёмся. Навсегда.

— Я и не сомневался, — ответил я. — Добро пожаловать домой.

Он пожал мою руку — крепко, по-мужски, и ушёл. Признаться честно, я раньше нет-нет да подозревал их, а теперь… Теперь согласился, что их принятие оказалось удивительно хорошей инвестицией, каких мало бывает.

Жизнь налаживалась. Но где-то в глубине, под этим слоем благополучия, жило беспокойство. Оно приходило по ночам, когда я просыпался от тишины и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию спящей Елены. Оно возвращалось утром, когда я смотрел на восток, туда, где за горами лежала Америка. Мы разбили их армию, убили генерала, взяли в плен тысячи солдат. Но война на этом не кончилась. Она просто перешла в другую фазу. Фазу, в которой решали не пушки, а перья, договоры и дипломатия.

Я ждал ответа из Вашингтона. Капитан Олдридж должен был доставить письма за два месяца, если повезёт с погодой и дорогами. За это время американцы могли прислать новую армию, а могли начать переговоры. Я готовился к худшему, но надеялся на лучшее.

Три корабля появились на горизонте на рассвете. Я стоял на стене, сжимая в пальцах подзорную трубу, и смотрел, как они медленно, словно нехотя, выбираются из утренней дымки, что клубилась над водой. Три шхуны с русскими флагами на грот-мачтах, с пушками, выставленными по бортам. Они шли со стороны Аляски — это было понятно по курсу, по оснастке, по той уверенной, неторопливой манере, с какой они входили в бухту.

Рядом на стене стоял Луков, опираясь на костыль, но уже без палки. Рана его затянулась, и старый штабс-капитан, вопреки всем прогнозам Маркова, не только выжил, но и быстро шёл на поправку. Он смотрел на корабли, и в его глазах, обычно насмешливых и колючих, светилось что-то вроде надежды.

— Неужели наши? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Наши, — ответил я. — Флаги русские. Идут с севера.

— А может, американцы под фальшивыми флагами?

— Не похожи. Слишком уверенно идут.

Мы спустились со стены и направились к пирсу. По дороге к нам присоединились Рогов, Обручев, Финн, Токеах. У пирса уже толпились люди — солдаты, матросы, простые горожане, привлечённые слухом о прибытии кораблей. Они смотрели на море, крестились, перешёптывались. Кто-то плакал — от радости, от облегчения, от того, что помощь наконец пришла, пусть и после того, как всё уже кончилось.

Шхуны бросили якорь в полуверсте от берега. От них отчалили шлюпки, и я насчитал в каждой по десять гребцов и по два офицера. Первая шлюпка ткнулась в причальные сваи, и на пирс ступил молодой капитан — лет тридцати, с холёным лицом, в безупречном мундире, с саблей на боку. За ним поднялись ещё двое — лейтенант и прапорщик, оба с ружьями, но без пафоса, скорее для порядка.

Капитан оглядел нас с той лёгкой надменностью, которая свойственна людям, привыкшим командовать, но не привыкшим к поражениям. Он искал взглядом осаждённый город, разрушенные стены, голодных людей. Вместо этого он увидел чистые улицы, работающие лавки, сытых детей, бегающих по площади, и толпу, которая смотрела на него с любопытством, но без страха.

— Господин Рыбин? — спросил он, делая шаг вперёд и отдавая честь по всей форме. — Капитан Александр Нелидов, командир отряда специального назначения, присланного Петербургом для оказания помощи колонии.

— Павел Рыбин, правитель Русской Гавани, — ответил я, протягивая руку. — Добро пожаловать, капитан. Только вы немного опоздали. Война уже кончилась.

Он пожал мою руку, но на лице его отразилось непонимание. Он обернулся к своим кораблям, потом снова ко мне, потом к толпе, которая всё ещё глазела на него с любопытством.

— Кончилась? — переспросил он. — Но в Петербурге говорили, что колония в осаде, что американцы подошли к самым стенам, что нужна срочная помощь.

— Так и было, — сказал я. — Месяц назад. Мы их разбили. Три тысячи пленных, почти все американские силы в Калифорнии. Генерал Конуэл мёртв.

Нелидов побледнел. Он смотрел на меня, потом на Лукова, потом на Рогова, и в его глазах я видел, как рушатся все его представления о том, что он здесь найдёт. Он готовился к героической обороне, к прорыву блокады, к тому, чтобы спасать умирающих от голода людей. Вместо этого он увидел город, который жил своей жизнью, и людей, которые не выглядели побеждёнными.

— Вы… вы говорите серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил я. — Пойдёмте, капитан. Я вам всё покажу. Ваших людей пусть размещают в казармах. К большому сожалению, у нас теперь много места.

Капитан понимающе кивнул, и мы вошли в город. Там я видел, как Нелидов крутит головой, рассматривая стены, батареи, траншеи. Он останавливался, чтобы задать вопрос, но я жестом предлагал ему идти дальше — всё увидит сам.

Первым делом я повёл его к лагерю военнопленных. Лагерь располагался в южной части города, за отдельной стеной, которую мы возвели специально для этой цели. Тридцать акров земли, обнесённые частоколом, с вышками по углам, с воротами, которые охранял усиленный караул. Внутри — ровные ряды бараков, построенных самими пленными, с печками, нарами, общим столом. Между бараками — утрамбованные дорожки, колодец, уборная. Порядок, чистота, никакой антисанитарии. А её допускать было нельзя: слишком опасное сие оружие, способное добить город, который не сумели уничтожить американцы.

Нелидов остановился у ворот, глядя на колонну пленных, которая строилась на утреннюю поверку. Три тысячи человек, одетых в одинаковые серые куртки, с номерами на груди, стояли в шеренгах, и над ними, на вышках, замерли часовые с ружьями.

— Это… это всё американцы? — спросил он, и голос его был глухим.

— Все до единого, — ответил я. — Те, кто выжил. Ещё тысячи убитых остались на поле боя. Эти сдались, когда поняли, что сопротивляться бесполезно.

— Но как? У вас было… сколько? Пятьсот? Тысяча?

— Четыреста в конце, — сказал я. — Но мы дрались не числом, а умением. И удачей. И помощью тех, кого они считали союзниками.

Я кивнул в сторону, где стояла группа мормонов в своих простых одеждах. Бригам Янг, узнав меня, приподнял шляпу в знак приветствия. Я помахал ему в ответ.

— Познакомьтесь, капитан, — сказал я. — Бригам Янг, глава общины мормонов. Это его люди отравили еду американцам перед решающим штурмом. Без них мы бы не выстояли. Они рисковали всем, чтобы помочь нам. Я считаю, что это герои, которых нужно наградить.

Нелидов смотрел на мормонов с удивлением. Он явно слышал о них как о сектантах, изгоях, беглецах из США, но не ожидал увидеть в них союзников.

— Они перешли на нашу сторону? — спросил он.

— Они сделали выбор, — ответил я. — И мы этот выбор уважаем. Бригам, подойдите сюда.

Старый мормон подошёл, держась прямо, с достоинством. Он не поклонился, не снял шляпу, только посмотрел на капитана спокойными, ясными глазами.

— Это капитан Нелидов, — представил я. — Прибыл с подкреплением из России. А это Бригам Янг, человек, без которого этого подкрепления, возможно, и некому было бы встречать.

— Рад познакомиться, — сказал Нелидов, протягивая руку.

— Взаимно, — ответил Бригам, пожимая её. — Надеюсь, вы привезли не только солдат, но и семена. Нам нужно много сеять весной.

Нелидов усмехнулся — нервно, но без насмешки.

— Семена есть, — сказал он. — И инструменты, и порох, и свинец. Всё, что смогли собрать на Камчатке.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь пойдёмте, капитан. Я покажу вам, как мы используем пленных.

Мы прошли через лагерь, и я рассказывал Нелидову о системе, которую ввёл. О том, что пленные работают на восстановлении дорог, мостов, зданий. О том, что за хорошую работу получают дополнительные пайки и привилегии. О том, что саботаж и побеги караются, но справедливо, без жестокости. О том, что мы не пытаем их, не морим голодом, не убиваем без суда. О том, что они — военнопленные, а не рабы, и что после окончания войны, настоящего окончания, с договором и обменом, они вернутся домой.

— Вы построили целую систему, — сказал Нелидов, когда я закончил. — Откуда вы знаете, как обращаться с пленными? В России такого нет.

— Я читал книги, — ответил я, и это было правдой, хотя книги эти ещё не были написаны. — И я думал о том, что будет, когда война кончится. Если мы покажем себя зверями, они запомнят это навсегда. Если покажем себя людьми, они расскажут дома, что русские не враги, а такие же люди. Это окупается больше, чем любая жестокость. И пусть жестокость запоминается в веках, а доброта — за десятилетие, но это десятилетие не станет для нас лишним.

Из лагеря мы пошли на поля. Они простирались к югу от города, за рекой, где раньше были болота и кустарник. Теперь там, на осушенной и расчищенной земле, работали сотни пленных. Они копали канавы, ворочали камни, таскали землю в тачках. Рядом, под присмотром солдат с ружьями, шла разметка будущих грядок. На склоне холма уже чернели свежевспаханные полосы — там, где земля была пригодна для озимых.

— Это будут поля, — сказал я. — Пшеница, рожь, ячмень, овощи. Мы расширяем пахотные земли, чтобы не зависеть от поставок из Китая и Мексики. Пленные работают здесь от рассвета до заката. К весне у нас будет достаточно еды, чтобы прокормить не только город, но и продавать излишки.

— Они не бунтуют? — спросил Нелидов.

— Пытались в первые дни. Потом поняли, что бунт — это карцер и голод, а работа — это дополнительная порция и право на прогулку. Человек — умное животное, капитан. Он быстро учится на своей выгоде. К тому же добрым словом и фузеей нам удалось им втолдычить, что в гневе мы опасны, а в доброте милы.

Нелидов замолчал, и я видел, как он переосмысливает всё, что видел. Он приехал спасать осаждённую колонию, а нашёл процветающий город, который не только выстоял, но и использовал победу для укрепления своей экономики. Я видел в его глазах уважение — не лесть, не подобострастие, а настоящее уважение человека, который понимает, что перед ним не просто везунчик, а системный мыслитель.

Вернувшись в Ратушу, я пригласил капитана к обеду. Елена накрыла стол в малой столовой, и мы ели суп из свежей рыбы, кашу с мясом, пироги с ягодами, запивая всё это компотом из сушёных фруктов. Нелидов ел жадно, с аппетитом человека, который долго питался в море солониной и сухарями.

— Хорошо у вас, — сказал он, отодвигая тарелку. — Не ожидал.

— А что вы ожидали? — спросил я.

— Разрухи, голода, болезней, — честно ответил он. — В Петербурге говорили, что колония на грани гибели. Что американцы блокируют порт, что запасы на исходе, что люди умирают от цинги. Я готовился к худшему.

— Худшее было, — сказал я. — Месяц назад. Мы сидели на голодном пайке, порох кончился, пули лили из свинца, снятого с крыш. Американцы штурмовали стены каждый день. Мы теряли людей, но держались. Потом удача повернулась к нам лицом.

— Удача, — усмехнулся Нелидов. — Я бы сказал, господин Рыбин, что вы сами куёте свою удачу.

Я не стал спорить.

После обеда мы вышли на крыльцо. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Внизу, на площади, уже зажглись огни. Люди возвращались с работы, дети играли в салки, женщины несли корзины с рынка. Обычная жизнь, которая ещё месяц назад казалась невозможной.

— Ваши люди, — сказал Нелидов, глядя на площадь. — Они выглядят счастливыми.

— Они выжили, — ответил я. — Это уже счастье. А остальное приложится.

Мы стояли молча, и я думал о том, что помощь из России пришла слишком поздно, чтобы изменить ход войны, но вовремя, чтобы помочь нам удержать победу. Триста солдат — это не три тысячи, но это триста пар рук, которые можно использовать для охраны пленных, для патрулирования границ, для строительства новых укреплений. Три корабля — это возможность возобновить торговлю с Аляской, привезти товары, которые мы не могли получить из-за блокады. Это был шанс, и я намеревался использовать его по максимуму.

На следующее утро я собрал совет. Луков, Рогов, Обручев, Финн, Токеах, Ван Линь, Бригам Янг — все, кто помогал мне управлять колонией. Нелидов, приглашённый как представитель метрополии, сидел в углу, слушал, не перебивая.

— Капитан Нелидов привёз подкрепление, — сказал я. — Триста солдат, три корабля, порох, свинец, семена, инструменты. Это то, что нам нужно для дальнейшего укрепления колонии. Но этого недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Американцы не успокоятся. Они вернутся. Может быть, через год, может быть, через два. Мы должны быть готовы.

— Что ты предлагаешь? — спросил Луков.

— Во-первых, расширить пахотные земли. Мы уже начали, но нужно больше. Пленные будут работать, пока не кончится сезон. К весне у нас должно быть достаточно зерна, чтобы прокормить всех без внешних поставок. Во-вторых, укрепить оборону. Построить новые форты на восточных холмах, установить дополнительные батареи на побережье. Чую, после подписания договора к нам пойдут новые сотни и сотни пленных.

— А что делать с пленными? — спросил Рогов. — Три тысячи человек — это три тысячи ртов, которые нужно кормить. Если мы их не используем, они станут обузой.

— Мы их используем, — ответил я. — Работа на полях, на стройках, на верфи. Те, кто хорошо работает, получают привилегии. Те, кто саботирует, — наказание. Система работает, и мы её сохраним.

— А если американцы потребуют их вернуть? — спросил Нелидов.

— Тогда мы будем торговаться, — ответил я. — Каждый пленный — это актив. За каждого можно получить выкуп. Мы не отдадим их за «спасибо». Не мой это выход.

Совет закончился, когда солнце поднялось над шпилем собора. Я отпустил всех, кроме Нелидова.

— Капитан, — сказал я, — у меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Вы видели, что здесь происходит. Вы видели пленных, поля, лагерь. Вы видели, как мы используем американцев для восстановления того, что они разрушили. Когда вы вернётесь в Петербург — а вы вернётесь, рано или поздно, — расскажите императору правду. Не то, что колония на грани гибели, а то, что она выстояла и готова развиваться. Нам нужна поддержка. Не солдатами — инвестициями, торговыми соглашениями, дипломатическим признанием, мастеровыми, крестьянами — всем. С собой вы повезёте золото, у нас его достаточно. И серебро, которое взяли в лагере американцев. Пусть поймут, что даже в войне мы не забываем про обязанности.

— Хорошо. Вижу, что вы человек удивительного дела. Пусть это так и останется. Сделаю всё, чтобы в столице помогли вам всеми силами.