Русская Америка. Битва за битвой

Глава 6

Ноги сами несли меня по знакомой мостовой, мимо домов, где за занавешенными окнами уже зажигались огни, мимо лавок, где хозяева отпирали двери, готовясь к новому дню. Город просыпался, не зная, что через месяц ему, возможно, придётся умирать. Я не стал будить его раньше времени. Пусть живут. Пусть надеются.

В Ратуше было тихо. Луков, оставленный за старшего, спал в лазарете, и его место за столом пустовало. После я прошёл в свой кабинет, зажёг лампу, разложил карту. Восточные склоны, перевалы, поселения американцев — всё это было нанесено на бумагу, но теперь эти линии казались мне не просто чернилами, а кровью. Нашей кровью.

Я велел писарю разбудить Рогова, Обручева, Токеаха, Ван Линя, отца Петра. Пусть идут сюда. Сейчас же.

Ждать пришлось недолго. Рогов явился первым — в мятой форме, с красными глазами, но уже на ходу застёгивая портупею. За ним прибежал запыхавшийся Обручев, всё ещё в рабочем фартуке, измазанный мазутом. Токеах вошёл бесшумно, как всегда, и сел в углу, не проронив ни слова. Ван Линь, пришедший с китайского квартала, держал в руках свёрток с какими-то бумагами, но не раскладывал их. Отец Пётр, захвативший с собой крест и Евангелие, опустился на стул у двери.

— Все в сборе, — сказал я, обводя взглядом лица. — Финн принёс весть. Американцы готовят вторжение. Пять отрядов, до восьмисот человек в каждом. Осадные пушки. Сорокафунтовые. Через месяц, когда сойдёт снег, они пойдут на нас. Их цель — уничтожить всё русское влияние в Калифорнии. Стереть нас с лица земли.

Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу потрескивает фитиль лампы. Рогов сидел, не двигаясь, только пальцы его, сжавшие эфес сабли, побелели. Обручев опустил голову, и я видел, как дрожат его руки, измазанные мазутом. Ван Линь побледнел, но промолчал. Отец Пётр перекрестился.

— Сколько у нас времени? — спросил Рогов, и голос его прозвучал глухо.

— Месяц. Может, чуть больше, если время затянется. Но тянуть не будем. Готовиться надо сейчас.

Я посмотрел на Обручева. Инженер поднял голову, и в глазах его я увидел то, что не видел никогда, — усталость, смешанную с отчаянием.

— Обручев, докладывайте. Что у нас с запасами?

Военный инженер встал, подошёл к карте, но смотреть на неё не стал. Вместо этого он вытащил из кармана помятый лист, развернул его и начал читать, водя пальцем по строчкам.

— Продовольствие. Мука, крупа, вяленое мясо, рыба, соль. Если ввести жёсткие нормы — на четыре месяца. Если кормить всех, включая женщин и детей, и не сокращать порции — на два с половиной. Порох. На складах сто двадцать бочек. Если стрелять прицельно, беречь каждый заряд — хватит на три месяца активной обороны. Если палить без разбору — на месяц. Пули. Свинец свой, льём сами. За месяц Гаврила обещает ещё тридцать пудов. Этого хватит на два месяца непрерывной стрельбы. — Он перевернул лист, и я заметил, как дрогнули его пальцы. — Уголь. Самая большая проблема. Свои копи в предгорьях дают пятнадцать пудов в день. Для пароходов, для кузниц, для паровоза нужно в три раза больше. Если начнётся осада, если американцы перекроют пути к приискам, угля хватит на два месяца. Потом пароходы встанут, поезд не пойдёт.

— А если перейти на дрова? — спросил Рогов.

— Лес есть. Но на дровах пароходы медленнее, и дальность меньше. Для обороны бухты хватит, но для дальних рейдов — нет.

Я слушал, и в голове крутились цифры. Два месяца, три месяца, четыре. Всё это было слишком мало. Слишком.

— Вывод, — сказал я.

Обручев поднял глаза.

— Если американцы начнут активные боевые действия, если они будут бомбить город каждый день, если мы будем стрелять и жечь порох без остановки, Русская Гавань может стоять не больше трёх месяцев. Потом кончатся порох, пули, уголь. И люди. Люди тоже кончатся.

— Три месяца, — повторил я.

— Три. В лучшем случае.

Тишина вернулась, но теперь она была другой — не плотной, а какой-то вязкой, тяжёлой. Рогов встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Я предлагаю бить первыми, — сказал он, не оборачиваясь. — Пока они не собрали все силы в кулак, пока их отряды разбросаны по горам, пока пушки не подвезли. Ударить по «Либертивиллу», уничтожить склады, артиллерию, захватить или убить Джексона. Тогда вторжение захлебнётся.

— С чем ударить? — спросил я. — У нас триста человек оперативного состава, способных держать оружие после боя у перевала. Быстро большую группировку для удара мы собрать всё равно не сможем.

— Возьмём казаков, индейцев, добровольцев. Сотни полторы. Пойдём ночью, через горы. Ударим внезапно.

— Нет. Слишком опасно. На такие опасные манёвры я никак не готов отправлять людей. Там территория для нас не настолько изучена, чтобы мы имели столь большое преимущество.

Рогов обернулся, и в глазах его я увидел то, что видел только перед боем, — не страх, не отчаяние, а холодную, спокойную решимость.

— Тогда мы умрём. Но умрём не в городе, под стенами, задыхаясь от бомбёжки. Умрём в горах, как солдаты.

Я молчал. Предложение Рогова было безумным, самоубийственным. Но другого не было.

В дверь постучали. Вошёл писарь, держа в руках запечатанный пакет.

— Господин Правитель, — сказал он, — только что пришёл гонец. Срочное послание от Виссенто.

Я взял пакет, сломал печать. Внутри лежало письмо, написанное торопливым, почти неразборчивым почерком. Я читал, чувствуя, как каждое слово падает в тишину, как камень в воду.

«Павел, друг мой. Положение скверное. Я встретился с людьми правительства, передал всё, что ты велел. Они слушали, кивали, обещали подумать. Но я видел их лица. Они боятся. Америка сильна, у неё армия, флот, деньги. Мексика только что вышла из войны, казна пуста, генералы грызутся за власть. Правитель не хочет войны с янки. Он сказал мне прямо: „Мы не можем воевать с США. Если русские хотят драться — пусть дерутся сами. Мы останемся нейтральными“. Это значит, что помощи не будет. Ни солдат, ни пушек, ни пороха. Даже золото, которое мы платили, не поможет — они боятся, что американцы придут к ним. Прости. Я сделал всё, что мог. Виссенто».

Я опустил письмо на стол. Рогов, Обручев, Токеах, Ван Линь, отец Пётр — все смотрели на меня, ждали.

— Мексика не поможет, — сказал я. — Они боятся войны с США. Остаёмся одни.

Обручев опустился на стул, закрыл лицо руками. Рогов отвернулся к окну. Токеах не изменился в лице, только глаза его сузились. Ван Линь, до сих пор молчавший, поднял голову.

— А Китай? — спросил он. — Мои купцы…

— Китай далеко, — перебил я. — Им нужно время. А у нас его нет.

Я подошёл к карте, вглядываясь в точки, обозначавшие наши укрепления. Три месяца. Три месяца, чтобы подготовиться к осаде, которая могла длиться годами. Но у нас не было годов. У нас были только три месяца, и всё, что мы могли сделать за это время.

— Значит, так, — сказал я, поворачиваясь к собравшимся. — План Рогова отклоняю. У нас нет сил для нападения. Мы будем защищаться. Укреплять стены, копить запасы, готовить людей. Три месяца — это не много, но и не мало. За это время мы можем сделать всё, чтобы город выстоял.

Рогов хотел возразить, но я поднял руку.

— Я сказал — нет. Мы не будем бросать людей в безнадёжную атаку. Мы будем готовиться к осаде. Обручев, сколько времени нужно, чтобы достроить четвёртый пароход?

— Две недели, — ответил инженер. — Если работать круглосуточно.

— Работайте. Пароход понадобится, если американцы попытаются блокировать бухту. Рогов, сколько у нас пушек на батареях?

— Двенадцать. Ещё шесть в арсенале. Можно установить на восточной стене.

— Устанавливайте. Каждую пушку проверить, каждое ядро пересчитать. Токеах, твои разведчики уходят в горы. Мне нужно знать каждый шаг американцев. Где они, сколько их, что делают. Каждый день.

— Уйдут сегодня, — кивнул индеец.

— Ван Линь, готовь корабли. Если начнётся осада, нам понадобится связь с внешним миром. Твои джонки самые быстрые. Пусть будут готовы к выходу в море в любой момент.

— Сделаю, — поклонился китаец.

— Отец Пётр, завтра в соборе молебен. Пусть люди молятся. Но не только молятся. Пусть работают. Каждый, кто может держать лопату, будет укреплять стены. Каждый, кто может ковать, будет ковать ядра. Каждый, кто может стрелять, будет учиться стрелять.

Священник перекрестился.

— Господь поможет нам, Павел Олегович.

— Поможет, — ответил я. — Но мы должны помочь себе сами.

Совет закончился, но я не ушёл. Остался сидеть за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где заснеженные перевалы ждали весны. Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Я не знал, сколько из них осталось, но знал, что каждый надо использовать.

На рассвете я вышел из Ратуши и направился к складам. Надо было проверить всё самому, своими глазами, не доверяя отчётам и цифрам.

Пороховые погреба находились в северной части города, в вырубленных в скале подземельях, куда не доставали даже самые тяжёлые ядра. Я спустился вниз по каменным ступеням, и сырой, холодный воздух ударил в лицо, пропитанный запахом серы и селитры. Факелы, горевшие вдоль стен, бросали колеблющиеся тени на бочки, выстроенные ровными рядами.

Смотритель, старый артиллерист, лишившийся ноги под Лейпцигом, ковылял за мной, докладывая цифры. Сто двадцать бочек. Каждая — по два пуда. Если беречь, если бить прицельно, не палить по площадям — хватит на три месяца. Я приказал перенести половину запасов в запасной погреб, за городом, чтобы в случае прямого попадания мы не лишились всего сразу. Смотритель закивал, записывая распоряжения на дощечке.

Из пороховых погребов я пошёл на литейный двор, где Гаврила с учениками готовил пули и ядра. Старый кузнец, закопчённый, с обожжёнными руками, встретил меня у входа.

— Смотри, Павел Олегович, — сказал он, указывая на штабеля готовых пуль, сложенных в деревянные ящики. — Пять тысяч. Ещё столько же через неделю. Свинец свой, из предгорий, чистый, без примесей.

Я взял одну пулю, взвесил на ладони. Тяжёлая, круглая, с едва заметным швом от литейной формы. Такие пули наши стрелки укладывали в стволы, загоняли шомполом, били прицельно, на двести, на триста шагов. Не скорострельно, но метко.

— Ядра? — спросил я.

— Сто двадцать. Шестифунтовые. Ещё пятьдесят — двенадцатифунтовые. Для осадных пушек у нас нет, так что эти — для береговых батарей и для стен.

Я осмотрел ядра. Чугунные, гладкие, отлитые в наших формах. Каждое весило, сколько надо, без трещин и раковин. Гаврила работал на совесть.

— Сколько можно отлить за месяц?

— Если не спать, если гнать в три смены — ещё двести мелких и сотню крупных. Но угля надо. Много угля.

— Уголь будет, — сказал я. — Работай.

Из литейного двора я направился к складам с продовольствием. Они были разбросаны по всему городу — в подвалах, в бывших лавках, в приспособленных для этого амбарах. Запасы проверял Марков, но я хотел убедиться сам.

В главном амбаре, у восточных ворот, хранилась мука. Мешки, уложенные штабелями, поднимались до самого потолка. Я приказал открыть один, запустил руку в муку — сухая, чистая, без жучков. Хорошо. Рядом стояли бочки с солониной, с вяленой рыбой, с квашеной капустой, привезённой из России ещё год назад. Запасы были, но если ввести жёсткие нормы, если кормить всех, включая женщин и детей, не сокращая порции, их хватит только на два с половиной месяца. Я велел кладовщикам пересчитать всё заново, составить точную опись и доложить мне к вечеру.

Из амбара я пошёл на верфь. Обручев, не спавший уже вторые сутки, метался между стапелями, где собирали корпус четвёртого парохода. Работа кипела — плотники стучали топорами, кузнецы клепали заклёпки, механики проверяли машину. Пароход был почти готов, но в темноте, при свете факелов, казалось, что до спуска на воду ещё далеко.

— Две недели, — сказал Обручев, перехватив мой взгляд. — Клянусь, через две недели он будет на воде.

— Топлива хватит?

— Если уголь будут возить каждый день — хватит. Но если американцы перекроют дороги…

— Перекроют, — сказал я. — Поэтому уголь надо завезти сейчас. Сними людей с верфи, отправляй на прииски. Пусть везут всё, что могут. Каждый пуд на счету.

Обручев кивнул, вытер пот со лба и побежал отдавать распоряжения. Я остался стоять на пирсе, глядя на чёрную воду бухты, где покачивались наши корабли. «Пионер», «Елена», третий пароход, ещё не получивший имени, и четвёртый, достраивавшийся на стапелях. Если американцы придут с моря, если они попытаются блокировать гавань, эти корабли станут нашей последней надеждой. Или нашими могилами.

К полудню я обошёл все склады, все мастерские, все батареи. Картина складывалась тревожная, но не безнадёжная. Пороха хватит на три месяца, пуль — на два, продовольствия — на два с половиной. Угля — на два, если экономить. Но люди, люди были главным. Семьсот человек, способных держать оружие. Из них триста — после боя у перевала, израненные, усталые, но живые. Остальные — ополченцы, женщины, старики, подростки, которых Рогов учил стрелять, заряжать ружьё, держать строй.

Я вернулся в Ратушу и сел писать листовки.

Первая была на русском, для тех, кто пришёл сюда из далёкой России, кто помнил снега и метели, кто строил этот город своими руками. Я писал быстро, не задумываясь о словах, и строки ложились на бумагу, как приказы, как заклинания.

«Жители Русской Гавани! Над нашим городом нависла угроза. Американцы, забыв о чести и справедливости, готовят вторжение. Они хотят отнять землю, которую мы полили кровью, разрушить дома, которые мы построили, выжечь саму память о том, что здесь жили русские. Но мы не сдадимся. Мы не отдадим им нашу землю. Мы будем стоять, пока хватит сил. Мы будем биться, пока бьются сердца. Каждый, кто может держать оружие, возьмёт ружьё. Каждый, кто может ковать, будет ковать ядра. Каждый, кто может молиться, будет молиться о спасении. Мы выстоим. Мы победим. Или умрём, но умрём свободными».

Я перечитал, поправил несколько слов и отложил лист. Вторая листовка была на английском — для тех, кто пришёл из Америки, из Англии, из Ирландии, кто выбрал эту землю своей родиной. Финн, лежавший в лазарете, не мог помочь, но я знал английский достаточно, чтобы написать коротко и ясно.

«To all who live in Russian Harbour. We came here not to conquer, but to build. We built this city with our hands, watered it with our blood, raised our children here. Now they want to take it from us. They say this land must be American. But this land is ours. We will defend it. If you stand with us, stand. If you want to leave, leave now. But if you stay, remember: we are one family. And families do not betray each other».

«Всем, кто живёт в Русской Гавани. Мы пришли сюда не завоёвывать, а строить. Мы построили этот город своими руками, полили его своей кровью, вырастили здесь наших детей. Теперь они хотят отнять его у нас. Они говорят, что эта земля должна быть американской. Но эта земля наша. Мы будем защищать её. Если вы с нами, то стойте. Если вы хотите уйти, уходите сейчас. Но если вы останетесь, помните: мы — одна семья. А семьи не предают друг друга».

Я перевёл взгляд на карту. Третья листовка была на испанском — для мексиканцев, для тех, кто пришёл сюда с Виссенто, кто помнил, как мы вместе дрались с англичанами, как вместе строили этот город. Дон Мигель, сидевший в углу, поднял голову.

— Напишу сам, — сказал он. — Мои люди поймут.

— Пиши, — ответил я. — Но коротко. И чтоб до каждого дошло.

Четвёртая листовка была на китайском. Ван Линь взял бумагу, макнул кисть в тушь и начал выводить иероглифы медленно, торжественно, как молитву. Я не понимал, что он пишет, но видел, как дрожат его руки.

Пятая была на французском — для нескольких семей, приехавших из Канады, для тех, кто говорил на этом языке с детства. Я написал сам, коротко, как приказ.

Шестая была на татарском — для тех, кто пришёл с Поволжья, кто пас овец в предгорьях, кто молился в минарете, построенном на окраине города. Отец Пётр вызвался перевести, но я сказал, что переведут сами. У них был свой мулла, свой старейшина, свой язык. Я велел передать листовку им.

Когда все листовки были готовы, я приказал их переписать. Десять, двадцать, сто копий. Расклеить на стенах, на воротах, на дверях лавок, на столбах у перекрёстков. Чтобы каждый, кто умеет читать, прочитал. Чтобы каждый, кто не умеет, услышал.

Вечером я снова поднялся на стену. Внизу, в городе, зажглись огни. Люди возвращались с работы, дети бегали по улицам, женщины несли корзины с рынка. Обычная жизнь. Но завтра они проснутся и увидят листовки. Увидят и поймут, что жизнь их изменилась.

Рогов подошёл, встал рядом.

— Думаешь, поможет?

— Не знаю, — ответил я. — Но люди должны знать. Должны быть готовы.

— А если они испугаются?

— Тогда будем бояться вместе. Это легче, чем одному.