Русская Америка. Битва за битвой

Глава 3

Я не спал трое суток. Не потому, что не мог, — просто не позволял себе. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной вставали карты, испещрённые чужими пометками, и лицо Стоуна с перерезанным горлом. Предатель был где-то здесь, среди нас. И я не знал, кому можно верить. Слишком много людей, которые когда-то считались безотказно верными, а теперь… А теперь могли стать серьёзной проблемой, которой раньше не было. Хотя, может быть, и была, но я не замечал. Или старался не замечать? Непозволительная ошибка для человека, который взял на себя задачу управлять таким множеством людей.

Расследование я начал в одиночку. Финн и Токеах знали, но держали язык за зубами. Лукову я не сказал — слишком близок, слишком стар, слишком много знает. Да и военным он был, совершенно при этом профессиональным, что накладывало серьёзный отпечаток на всю его оставшуюся жизнь. Если предатель среди старых соратников, Луков станет первой мишенью. Или уже стал?

Первым под подозрение попали мормоны. Пусть американская нация не успела сложиться, но к ней они были ближе всех остальных. Да и прибыли пару лет назад, успели освоиться, собрать нужную информацию, которую могли передать в Вашингтон. Да и мормоны ли они? В обрядах конфессий я разбирался не слишком сильно, вместе с тем за ними и не следил. Бригам Янг со своей общиной жил обособленно, но имел свободный доступ в город. Их деревня стояла у восточных холмов — ближе всех к американским поселениям. Я послал Финна проверить, не было ли у них контактов с людьми полковника Джексона. Ирландец вернулся через два дня, злой и разочарованный.

— Чисты, — бросил он, бросая на стол мятую записку. — Я проверил всех. У них нет оружия, кроме охотничьих ружей. Живут замкнуто, в город ходят только за солью и гвоздями. Старейшина узнал о поселениях от своих же разведчиков и был готов уходить дальше, но Бригам запретил. Сказал, что земля дана им Богом, и они не отступят. В общем, лояльность у них полная, я бы на нашем месте радовался бы этому. Несколько десятков бойцов нам лишними точно не станут, а эти в полную силу драться будут, как не каждый захочет.

Я взял записку. Короткий отчёт, подписанный корявым почерком Финна. Мормоны отпадали. Но это не облегчало задачу — подозреваемых оставалось слишком много.

На пятый день ко мне пришёл Обручев. Инженер выглядел так, будто не спал не трое суток, а все десять. Лицо серое, глаза ввалились, руки дрожали.

— Павел Олегович, — сказал он, закрывая за собой дверь и понижая голос. — У меня проблема. Большая.

Я жестом указал на стул. Он сел, помолчал, собираясь с мыслями.

— На прошлой неделе я заметил, что кто-то роется в моих чертежах. Не пропало ничего, но папки переложены, некоторые листы не на своих местах. Я подумал — показалось. Вчера я оставил на столе свежие расчёты по паровым цилиндрам для третьего парохода. Утром они были на месте, но… — он запнулся, — я делаю пометки на полях карандашом. Угольным. Если стереть, остаётся след. Кто-то снял копию. На бумаге остались вдавленные линии — их можно было прочитать, приложив лист к окну.

— Кто имел доступ?

— Все. Я не запираю мастерскую. Мои люди приходят и уходят в любое время. Но я перебрал всех, с кем работаю. Братья Петровы — старые, проверенные, они же сами эти чертежи составляли. Гаврила — свой, он в железе, в чертежах не разбирается. А вот один из новых… — Обручев вытер пот со лба. — Месяц назад я взял в бригаду механика из переселенцев. Парень из Тулы, толковый, быстро схватывает. Зовут Егор Калитин. Он интересовался чертежами больше других. Спрашивал про допуски, про температуру плавления, про то, как мы добились герметичности цилиндров. Я думал — любознательность. А теперь…

— Где он сейчас?

— На верфи, среди тех, кого там с производства не сняли, чтобы уж совсем их тонус не сбивать.

— Не спугни. Я разберусь.

Обручев ушёл, оставив меня с новой заботой. Механик из Тулы. Переселенец. Чужой среди своих. Но мог ли он быть тем самым связным, который передавал карты? Или он просто любопытный парень, который хотел выучиться ремеслу?

На седьмой день меня нашёл Марков. Врач был бледнее обычного, и это пугало больше всего — Марков видел смерть каждый день, и его трудно было вывести из равновесия.

— Павел Олегович, — сказал он, входя в кабинет и плотно закрывая дверь. — У нас отравление. На окраине, у восточных ворот, есть колодец. Им пользуются редко — там вода жёсткая, но индейцы Токеаха иногда берут для своих обрядов. Вчера вечером у них заболели двое. Сегодня утром ещё трое. Я взял пробу воды.

Он вытащил из кармана стеклянную пробирку, запечатанную сургучом. На дне её был мутный осадок.

— Мышьяк, — сказал Марков. — Тот, кто его сыпал, не знал, что в этой воде много железа. Оно связано с мышьяком, и яд не растворился полностью. Если бы колодец был чище — мы бы нашли трупы через день. Может, и не поняли бы, от чего умерли.

— Сколько?

— Осадок на дне — граммов пять. Этого хватило бы, чтобы отравить весь город, если бы яд попал в главный водозабор. Но он сыпал наобум, не зная наших систем. Или знал, но выбрал этот колодец, чтобы проверить.

Я смотрел на пробирку, и холодная ярость поднималась из груди, перехватывая дыхание. Они уже пробовали. Пять граммов мышьяка, брошенные в колодец, который никто не охранял, где вода бралась редко. Проверка. Или предупреждение.

— Кто знает о воде?

— Я, вы, Токеах. Его люди замкнули колодец, говорят, что он испортился. Больше никто.

— Хорошо. Никому. Ни слова.

Марков кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя на пробирку, и в голове крутились цифры. Пять граммов мышьяка. Он не пытался отравить всех — он проверял, как быстро мы среагируем. Или просто хотел посеять панику. Или… или это была ловушка, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого.

К концу второй недели я потерял счёт подозреваемым. Новые переселенцы — три сотни человек, прибывших за последний год. Старые соратники — я ловил себя на том, что изучаю лица Лукова, Рогова, Обручева, ища признаки лжи. Даже Токеах, несмотря на его помощь, не выходил из головы — индейцы были обижены, что их оттеснили от власти, что их земли отдавали мормонам и американцам. Но Токеах принёс ожерелье для Александра. Предатель не стал бы рисковать, приближаясь к моему сыну. Или стал бы?

Финн, вернувшийся из очередного рейда, застал меня за этим занятием — я сидел, уставившись в карту, и перебирал в голове имена.

— Вы так и не спите, — сказал он, опускаясь на стул.

— Не могу.

— Я нашёл след. Небольшой, но есть. В кабаке у Чжана, в ту ночь, когда убили Стоуна, был человек. Китаец говорит, что он заходил дважды: первый раз вечером, выпил, вышел. Второй — через час, уже после полуночи. Взял бутылку, но не пил, вышел с ней. Чжан запомнил, потому что бутылка была дорогая, а человек не стал её открывать.

— Кто?

— Чжан не знает. Лица не запомнил. Но этот человек говорил с акцентом. Не русским, не английским. Скорее, с южным, мексиканским.

Я поднял голову. Мексиканский акцент. Виссенто и его люди, дон Мигель — все они говорили по-испански, но русский у них был с акцентом. Если связной был из мексиканцев…

— Виссенто?

— Не знаю. Но Чжан сказал, что этот человек был высоким, широкоплечим. Виссенто ниже ростом и худ. Дон Мигель и вовсе невысок.

— Кто тогда? — спросил я. — Может, кто-то из новых. Я проверяю.

Финн ушёл, а я остался сидеть, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Девяносто дней. Уже прошло пятнадцать. Мы не знали, кто предатель, не знали, где враг, не знали, когда ударит.

На восемнадцатый день я принял решение. Мы не найдём предателя, если будем ждать. Нужно выманить его. Устроить ловушку, от которой он не сможет отказаться. Я вызвал Финна и Токеаха. Индеец пришёл затемно, бесшумный, как тень, и сел в углу, не проронив ни слова. Финн курил, пуская дым в потолок, и смотрел на меня выжидающе.

— У нас есть предатель, — сказал я. — Мы знаем, что он передаёт карты, что он был на складе в ночь убийства, что он, возможно, отравил колодец. Мы не знаем, кто он. Но мы знаем, что ему нужно.

— Что? — спросил Финн.

— План укреплений. Полный. С маршрутами патрулей, сменами караулов, местами хранения пороха. И чертежи пароходов. Всё, что у нас есть.

Токеах поднял голову. В его глазах мелькнуло понимание.

— Ты хочешь отдать ему это.

— Я хочу, чтобы он думал, что это у него. Завтра я объявлю, что по утрам, после смены караула, в Ратуше хранятся незапертые сейфы. Что я задерживаюсь на батареях до полудня. Что в моём кабинете есть стол, где я оставляю бумаги. Если предатель захочет взять самое ценное — у него будет шанс.

— А если он не клюнет?

— Клюнет. Ему нужны эти бумаги. Ему платят за них. Он уже рисковал, когда шёл на склад. Рискнёт ещё раз.

Финн кивнул. Токеах молчал, но я видел, что он согласен.

На следующее утро я сделал вид, что спешу на батареи. Оставил дверь в кабинет открытой, сейф — незапертым, на столе разложил карты и чертежи. Финн засел в соседней комнате, Токеах с людьми — на крыше. Лукову я сказал, что буду проверять посты, и он ушёл, ничего не заподозрив.

День тянулся медленно. Я сидел на батареях, делая вид, что проверяю орудия, и ждал. Каждые полчаса ко мне прибегал Финн с докладом — пусто. Никто не заходил в Ратушу. Люди шли по своим делам, лавки работали, в порту грузили корабли. Обычный день.

К вечеру я вернулся в кабинет. Ничего не тронуто. Карты лежали так, как я их оставил. Сейф был открыт, но никто не заглядывал внутрь.

— Не клюнул, — сказал Финн, появляясь в дверях.

— Клюнет. Я сказал — у меня есть время до полудня. Завтра попробуем снова.

На второй день повторилось то же самое. На третий — тоже. Финн начал сомневаться, Токеах хмурился, я чувствовал, как напряжение растёт. Может, предатель был умнее. Может, он знал, что это ловушка.

На четвёртый день я сменил тактику. Объявил, что срочно уезжаю в Новороссийск — на два дня. В городе оставались Луков, Рогов, Обручев. Но я знал, что ни один из них не полезет в мои бумаги без приказа. А предатель — полезет.

Я уехал затемно, оставив город на Лукова. Финн и Токеах остались. Я вернулся через полдня, тайно, пешком, обойдя город с южной стороны. Когда я поднялся на стену, Финн встретил меня взволнованным шёпотом:

— Зашёл. Час назад. Мы ждали, пока он возьмёт бумаги. Он в кабинете.

— Кто?

— Не знаю. Человек в тёмном плаще, лица не разглядеть. Он заперся, мы ждём сигнала.

Я кивнул и спустился со стены. Мы окружили Ратушу — Финн с казаками у входа, Токеах с индейцами на крыше, я с пистолем в руке у чёрного хода. Я ждал, пока сердце успокоится, и вошёл.

В коридоре было темно. Я шёл медленно, стараясь не шуметь, и считал шаги. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Дверь в мой кабинет была приоткрыта, из-под неё пробивался слабый свет свечи.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Человек стоял у стола, спиной ко мне. На столе были разложены карты — те самые, с укреплениями. В руках он держал чертёж парохода, свернутый в трубку. Услышав скрип двери, он обернулся.

Я узнал его сразу. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и жёсткими глазами. Один из механиков Обручева. Егор Калитин. Тот самый, из Тулы.

— Не двигаться, — сказал я, поднимая пистоль.

Он замер. В глазах его мелькнуло что-то — страх, удивление, обречённость. Руки дрогнули, чертёж упал на пол.

— Кто ты?

— Вы знаете. Я Егор Калитин.

— Ты предатель.

Он не ответил. Только смотрел на меня, и в его взгляде не было раскаяния.

— Кто тебе платит? Американцы? Англичане?

— Вам всё равно, — сказал он тихо. — Вы меня поймали. Делайте что хотите.

Я шагнул ближе, опуская пистоль.

— Кто связной? Кто передавал карты? Говори, и, может быть, я сохраню тебе жизнь.

Он усмехнулся. Усмешка была кривой, невесёлой.

— Жизнь? Вы убили тех, кто сдался. Я видел. На площади. Вы не оставите меня в живых.

— Я не убивал тех, кто говорил.

— А те, кто молчал? — он покачнулся, и я заметил, как его рука скользнула к карману. — Те, кто не успел сказать ни слова?

Я напрягся, но выстрелить не успел. Его пальцы сжали что-то маленькое, и он замер, глядя на меня с неожиданной ясностью в глазах.

— Они уже в горах, — прошептал он.

Губы его посинели, глаза закатились, и он рухнул на пол, выронив из руки маленький стеклянный пузырёк. Я подошёл, наклонился. Цианид. Смерть наступила за секунды.

Финн вбежал в кабинет, увидел тело, выругался сквозь зубы.

— Что он сказал?

— Они уже в горах.

В ту же секунду с восточной стены донёсся крик. Короткий, резкий, перекрывший даже шум порта. Потом ещё один. И ещё. Сигнальные колокола.

Я выбежал из Ратуши. На стене уже метались люди, кто-то показывал на восток, кто-то бежал к батареям. Я взлетел по лестнице, оттолкнул стрелка, загородившего обзор, и увидел.

На восточных холмах горел сигнальный огонь. Не один — три. Три костра, зажжённые один за другим, означали только одно: враг на подходе. Много врагов. И они уже близко.

Луков, вынырнувший из темноты, схватил меня за плечо.

— Что это? — спросил он, и в голосе его не было страха, а лишь одна злость.

— Американцы на подходе, — сказал я.

Сколько они могут подвести сейчас? Если начали силами той гряды поселений, что находится по иную сторону горного хребта, то силы у них должны быть не самые великие, и при этом точно не линейные. Хотя линейные были бы здесь не решением всех проблем. Им гораздо проще сражаться в более спокойном и прямом ландшафте, в степях, полях, на самый крайний случай в городах, но никак не в горах. Здесь нужны части егерские, подготовленные для сражения на сложном ландшафте.

На каждом посту у нас стоит минимум по полтора десятка человек, которые сменяются раз в месяц. Лагеря укреплённые, насколько это вообще возможно на таком сложном ландшафте. Если американцев заметили раньше, то у защищающихся постов должно быть преимущество. Мы, благодаря нашему мудрому ирландцу, подготовили несколько скрытых точек с припасами и оружием, так что, если посты разобьют в ходе короткого боя, то у защитников будет возможность какое-то время там продержаться и даже заиметь возможность дойти до нас.

С точки зрения вооружения, горняки, как мы называли бойцов горных постов, вооружены лучшим из того, что вообще есть. Всё же никто из нас не дурак, чтобы передовые посты обделять вооружением. Им необходимо встречать уже не гипотетического противника. Хотелось бы туда поставить ещё пусть и мелкую, но артиллерию, но наш парк в этом деле был ограничен, и особенно лёгких моделей не наблюдалось. Да и не так уж много эффекта будет от пушек, если ей палить по одиночным целям. А горы не сильно-то способствуют использованию линейной тактики. Не пошагаешь здесь строем под бой барабанов, даже залпами пострелять будет проблематично. Так, разве что в разнобой стрелять, и то очень редко, ибо дульнозарядное оружие своей скорострельностью не отличается. Сколько там до магазинных ружей осталось? Лет двадцать? Хотя, какие двадцать. Паули ещё два десятка лет назад должен был продемонстрировать свою систему перед Наполеоном. Эх, сейчас бы такое оружие не помешало бы. Но где я такое сейчас возьму? Поставка из России, даже если я запрошу её сейчас, придёт месяцев через девять по самой меньшей мере, плюсом боеприпасов производить негде. Свинцовые пули и сами отлить сможем, качеством никак не хуже, чем на заводах с большой земли, а патрон унитарный — дело совершенно другое, там и гильзу мастерить надо, и капсюль, а это сложное производство, даже химическое. Не, справляться будем тем, что есть.