"Фантастика 2026-34. Компиляция. Книги 1-18

Глава 1 Идиотка, кочевник и герой

Я лежала на снегу и смотрела, как серебряные ветви тянутся в серое небо. Вот бы у меня были крылья! Вот бы распахнуть их и взлететь высоко-высоко! Выше облаков.

— Люди не летают, — говорил мне батюшка, когда я совсем ребёнком попробовала спрыгнуть с башни городской крепости.

Просто я верила, что если раскину руки, ветер меня непременно подхватит.

— Люди не летают, — вздыхала милая нянюшка, когда отец женился на мачехе и по её приказу меня заперли в комнатах нашего старинного каменного дома. — И тебе, моя голубка, отсюда лететь можно лишь головой вниз.

Головой вниз я не собиралась. Жизнь прекрасна! Даже если смотреть на неё сквозь ромбы оконных стёкол, даже если из всей жизни ты видишь одну лишь рыночную площадь, а веретено и иголки для вышивания искололи тебе все пальцы.

— А я вот полечу! — рассмеялась я, отмахиваясь от воспоминаний.

Распахнула руки и принялась размахивать ими. Сегодня небо выглядит как снег, а тогда почему бы снегу, пусть ненадолго, пусть только в одном моём воображении, не стать небом?

Гарм вскочил и залаял, запрыгал вокруг, а потом перевернулся и подставил пузико. Я швырнула в его морду снег, Гарм вскочил и обиженно затявкал.

— Ну прости, — я села и распахнула объятья. — Не дуйся, я пошутила.

Он простил не сразу, но уже несколько минут спустя, когда я прикрутила вязанку дров верёвками к санкам, а широкие лыжи к ботинкам и помчалась по собственной лыжне домой, Гарм гавкнул, схватил топор за рукоять и попытался побежать за мной, волоча за собой неподъёмную ношу. Я рассмеялась, вернулась, забрала топор, забросила его в санки, и мы помчались наперегонки. Пока солнышко не село.

Когда мы уже подлетали к одиноко стоящему лесному домику, Гарм вдруг насторожился, принял охотничью стойку, вытянув нос в одну сторону, а хвост — в другую. Я замерла. Осторожно выглянула из-за куста боярышника.

Маменька…

Чтоб её!

И принесла же нелёгкая! Я вернулась к саням, привела шапку, шубу и передник, насколько могла в беспорядок, взяла вязанку на плечи, свистнула Гарму — пёсик тотчас запрыгнул в санки — и потащилась домой, мыча что-то невнятное. Волосы падали на глаза, щекотали лоб и щёки, но я их не убирала, так, лохматой, намного лучше.

Перед домом четвёрка огненно-рыжих коней, запряжённых в лакированную карету, топтала пористый снег. Рядом скучал кучер: подбрасывал и ловил шишку.

— Привет, красотка! — крикнул мне. — А не легче дрова вести на санках, а собаке самой бежать?

— Мэ-э, — отозвалась я.

Прошла в дровяник, бросила дрова на пол. Надеюсь, маменька уберётся как можно быстрее. Ну, раз кучер стоит и ждёт её. Как уедет, сразу вернусь и разложу поленницу. Гарм нырнул под юбку. Его любовь к гостям была сродни моей.

Мы поднялись по скрипучим ступенькам, я открыла дверь, прошла через тёмную прихожую и оказалась в натопленной комнате. Маменька сидела за накрытым столом, пила чай из голубой фарфоровой чашечки, которую всегда возила с собой, и делала вид, что слушает нянюшку. Но тотчас посмотрела на меня.

— Здравствуй, Элис. Как поживаешь, дитя моё?

— Мэ-э, — прогундела я, прямо в ботинках прошла по скрипучему полу, потыкала маменьку в плечико грязным пальцем. — Мэ-мэ-э…

— Не касайся меня, милая, это шёлк, ты понятия не имеешь, сколько он…

У неё в ушах прыгали серёжки-груши, переливаясь аквамариновым блеском. Такая тоненькая шейка, такое изящное ушко. Я схватила пятернёй серёжку и потянула на себя. Маменька взвизгнула, подалась за мной, вцепившись в запястье.

— Ма-а-а, — выдохнула я восторженно.

— Уберите от меня идиотку!

М-да. В этот раз её выдержки хватило ненадолго.

— Лиззи, детка, — заволновалась нянечка, — отпусти, это не твоё. Фу, не трогай…

Но я не обращала внимания на сердечную. И на гостью, которой буквально пришлось стать на колени, чтобы мой восторг не порвал её розовую нежную мочку. Я с упорством ребёнка тянула на себя блестящую игрушку.

— А смотри что у меня есть! Лисонька, погляди: пряничек.

Я обернулась, выпустила маменькино ухо (та тотчас свалилась на пол) и, идиотски хохоча, подошла к нянюшке, схватила глазированный пряник и стала пихать его в рот. Пряник не лез. Я начала давиться, слёзы потекли из глаз. Нянюшка потянула мою руку, забрала пряник, разломила и накормила меня прямо так, с рук.

— Омерзительное зрелище, — выдохнула маменька, поднимаясь. — Ну, всё. Собирай её и поехали. Какое счастье, что мне недолго осталось всё это терпеть!

В смысле недолго? Я чуть не обернулась вопросительно, но усилием воли смогла себя сдержать: я же идиотка бессмысленная. Что она имеет в виду? И — куда поехали? Вот уже год, как я жила в забытом богом — ну не знаю им или не им, но людьми-то точно — месте, и вроде бы обо мне тоже все должны были уже забыть и…

— Пойдём, пойдём, девонька, — нянюшка принялась поправлять на мне одежду, а затем и вовсе кутать в шерстяной платок. — Счастье тебя ждёт великое. Нежданное. Негаданное. Вспомнил о тебе Господь и Дева Пречистая…

Меня вывели из дома, попытались запихнуть в экипаж. Э-э! Мы так не договаривались. Я расставила руки-ноги и отчаянно замычала. Не для того я целый год строила идиотку! Не надо меня никуда везти, мне и тут…

Гарп вынырнул из-под моих юбок и громко, заливисто залаял.

— Перестаньте, — процедила маменька, подходя следом. — Не пихайте сумасшедшую в мою карету.

Впервые была с ней согласна.

— Привяжите её к облучку, авось не упадёт. Скажи ей, Христина, что если мы по её милости задержимся, то быть ей биту.

— Госпожа, — взмолилась нянюшка, голос её дрогнул, — так ведь… не поймёт она, умом-то тронулась, речей человеческих не понимает совсем, ровно ребёночек двухлетний.

— Это её проблемы, — холодно бросила матушка, залезла в карету, кучер аккуратно закрыл дверцу.

Сволочь!

Быть битой мне не хотелось. Однажды, когда я была ребёнком, я притащила в дом лягушку, малахитово-зелёную, восхитительно-красивую. Зверюшка сбежала от моей назойливости, и, по несчастью, спряталась у матушки в будуаре. И к ещё большему прискорбию обнаружила её не я, а маменька. Лягушке повезло — она всего лишь вылетела в окно, а мне дали десять хлёстких розог. И папенька, как всегда, принял сторону жены, а не дочери.

Я позволила посадить себя на облучок позади кареты, туда, где обычно крепились дорожные сундуки. Кучер крепко-накрепко меня привязал. Ногой откинул несчастного Гарма (тот отлетел в сугроб), прошёл вперёд. Карета дёрнулась. Свистнул кнут.

Пёсик выскочил из снега. Тявкнул и бросился вдогонку.

— Иди домой, — прошептала я.

Но он мчал, ветер развевал висячие ушки. Носик чернел среди светлой шерсти моего болона (я принципиально никогда не называла Гарма болонкой). О Боже, нет! Нет, малыш, беги назад!

— Домой! — крикнула я в ужасе, когда мы уже мчались по сельской дороге.

Только бы матушка не услышала, только бы стук колёс заглушил!

Ну куда ты⁈ Куда? Ты же не догонишь! У тебя же такие короткие ножки… Гарм! Нет!

Он и правда отставал, всё сильнее и сильнее, но по решимости на его мордашке я понимала: Гарм так и продолжит бежать, даже когда мы уедем далеко-далеко, и где-то по дороге замёрзнет, упадёт на снег и… Слёзы побежали по моим щекам.

— Гарм! Фу! Гарм, нельзя!

Я орала, как сумасшедшая. Попыталась спрыгнуть, но верёвки не дали. Принялась биться в путах, заколотила в стенку кареты затылком. Экипаж замедлился, а потом остановился.

— Мадам?

Кучер неспешно подошёл, открыл дверцу.

— Посмотри, что там идиотка делает, — недовольно проговорила маменька. — Если дурит, дай ей попробовать кнута. Послал же Бог на мою голову…

Мужик захлопнул дверцу и прошёл ко мне.

— Не дури, слышь, ты!

Внимательно оглядел мои верёвки. Я задыхалась. Надо сказать, надо признаться. Да, они сейчас поймут, что я не немая идиотка, могу говорить, и всё равно я должна сказать, что… просить, если надо — умолять. Но горло внезапно пересохло, я захрипела, закашлялась морозным воздухом.

— Из-за тебя вон мадам гневается, — недовольно проворчал кучер. — Смотри у меня, будешь шалить… Я-те пошалю!

Дёрнувшись, я попыталась схватить его за руку, привлечь внимание, но тот вдруг размахнулся и ударил кнутом. Я вскрикнула. Больно не было: удар притушили шерстяные платки и шуба, только кончик кнута рассёк подбородок, но…

— Вот и не шали, — изрёк мужчина и пошёл вперёд.

Я открыла рот, чтобы окликнуть его, как вдруг кто-то маленький и пушистый прыгнул и ткнулся в меня чёрным носиком, а затем зарылся в мои бесчисленные тёплые платки, нырнул взмокшим дрожащим тельцем под шубу и свернулся на животе, дрожа.

Всё же догнал…

Мы ехали долго, несколько часов, и, мне кажется, я бы околела от холода, если бы горячий пёсик не согревал мой живот. Лес закончился и начались заснеженные горы. Их было видно хорошо даже тогда, когда землю укутал мрак ночи, упав с неба, словно занавес в театре. Но благодаря полной луне и снежному покрову было довольно светло. Вскоре я перестала чувствовать ноги, а вот верёвки с каждым часом ощущались всё сильнее, и это несмотря на свитер, шубу и шерстяной платок. Руки тоже занемели. От тряски меня начало тошнить.

Когда карета, наконец, остановилась, и кучер, развязав, снял меня и поставил на ноги, я упала, и меня тотчас вывернуло наизнанку. Ноги не держали совсем.

— Отдай её Маргарет, — велела маменька выходя. — Пусть умоют её и там… причешут, что ли. Не хочу опозориться завтра. Конечно, свадьба — дело решённое, но всё же… Что о нас подумают соседи? И гости?

Сва… что?

Кучер грубо сграбастал меня за шиворот и потащил в помещение, я едва успела подхватить под шубой Гарма.

Дом моего батюшки находился в славном городе, который назывался Маленьким замком. По сути, это был пригород Бремена, столицы Родопсии. Здесь были узкие улочки с затхлым воздухом, иногда разгоняемым ветром с гор, двухэтажные или даже трёхэтажные дома, порой ужасно узкие, в два-три окна и дверь шириной. Они смыкались стенами и кровлями нависали над брусчаткой (или просто утрамбованной каменистой землёй). В иных местах балки крыш соприкасались друг с другом. Но мой отец служил комендантом города, и наш дом фасадом выходил на круглую рыночную площадь. Он был сложен из разноцветного кирпича, и красивый ступенчатый щипец гордо вздымался над окрестными домами, словно ступенька на небо. Год назад мой отец был таким же: гордым, вельможным, разноцветным. А потом… Потом в город приехал принц Дезирэ с отрядом подонков. Младший сын короля устроил ночную облаву. Не знаю уж, кого он искал и о чём разговаривал с моим отцом, только после той беседы папа спал с лица, стал вянуть и заболел настолько сильно, что почти не выходил из комнаты. Новый король — Гильом — не лишил его звания коменданта, но… оно стало скорее почётным, чем реальным.

Меня протащили сразу в ванную комнату флигеля, с чёрного хода, через внутренний двор. Тут же располагалась и постирочная. Это был просторный зал, пол которого устлан каменными плитами, стены покрыты кафелем, а в низкие полукруглые окна даже днём с трудом попадал свет. Меня посадили на скамью вдоль стены и забыли почти на час. Очень быстро меня начало клонить в сон. Гарм выскользнул из-под шубы и куда-то убежал, а я сидела и таращилась, стараясь только держать глаза закрытыми и не уснуть. Мимо бегали служанки с вёдрами, наливали воду в баки на низкой печи, она дымилась, нагреваясь. От пара я кашляла. Было холодно, сыро и зябко. Наконец, когда всё было готово, и из баков воду перелили во вместительный деревянный таз, служанки вспомнили и обо мне.

Две из них — тощая Рози и крупная великанша Маргарет — подошли ко мне и принялись раздевать, не очень-то аккуратно. А я ведь помнила их такими, какие они были десять лет назад: добрыми и весёлыми. Мне было двенадцать, и комнатные девушки любили играть со мной в куклы, с удовольствием слушали, как я читаю сказки, заплетали мои волосы в косы, и даже покупали мне леденцы и ленточки. Но едва в доме появилась мачеха, всё изменилось. С каждым годом — да что там! — с каждым днём служанки становились всё злее и грубее. Я пыталась снова вызвать их любовь подарками и лакомствами, но они забирали их и продолжали зло подшучивать надо мной, дёргать волосы, расчёсывая, доносить обо всех моих оплошностях и резко огрызаться.

Вот и сейчас это были две незнакомые мне женщины. Они буквально срывали с меня одежду. Ногой отбросили шубку, сорвали платья, штаны, блузу и принялись расплетать косу, безжалостно дёргая волосы. Я терпела молча, зажмурившись, чтобы не заплакать.

— Да она облёваная! — вдруг взвизгнула Рози. — Фу, какая гадость! И за что нам такое наказание!

— Скажи спасибо, хоть не обоссанная, — густо расхохоталась Маргарет.

Она как раз стянула с меня кальсоны и грубо пихнула в плечо:

— Давай, забирайся, идиотка. Будем тебя мыть.

Вода была очень горячей, я невольно вскрикнула и отдёрнулась. Маргарет пихнула меня, нажала на голову, заставив погрузиться. Я забарахталась, вынырнула, закашляла.

— А вот бы и совсем утопла.

— Рози, ты чё несёшь⁈

Действительно. Я почувствовала невольную благодарность к великанше.

— Потом поди докажи, что не ты утопила. Нет уж. Пусть её женишок себе забирает и там хошь што, хошь топит, хошь душит.

Грязь с меня буквально отдирали мочалками. Хотя я и была почти чистой, но они всё равно тёрли с усилием. Потом кое-как вытерли, натянули длинную рубаху, замотали волосы в полотенце. Маргарет обула меня в деревянные башмаки, Рози схватила за руку и потащила через грязный двор, прямо по холоду в дом. Помоечная находилась во внутреннем флигеле, а моя комната — в главном здании. Но я почти не успела замёрзнуть — наш дворик не был велик.

Моя комната встретила меня холодом — никто заранее не растопил круглую изразцовую печку в углу, никто не просушил постель, не налил в кувшин воды, даже окно не вымыл.

— Спи и никому не мешай, — прошипела Рози.

— Мэ-э? — печально уточнила я.

«Дура, я целый день ничего не ела!» — значило грустное мычание.

— Стала совсем идиоткой, — фыркнула девица и захлопнула дверь.

Понятно. Поесть мне не дадут.

Я подошла к печке, положила на её округлый кирпичный бок ладони. Она только-только начинала нагреваться, и вскоре меня начала колотить дрожь. Я оглянулась на кровать. Интересно, если сейчас зарыться в одеяла, то станет теплее? Или, наоборот, мокрые волосы намочат постель, и потом… А ещё Гарм. Он сможет пробраться ко мне в комнату? И вообще, помнит ли мой дружок, где она? Ко мне малыш попал, когда был ещё совсем кутёнком, только-только открывшим глазки. Это было почти полтора года назад, а год назад я уже оставила отчий дом. Помнит ли Гарм где моя комната?

Вдруг не найдёт?

Часы на ратуше пробили полночь. Должно быть, все в доме спят уже, и все двери закрыты. А вдруг Гарм остался на улице? Нет, малыша надо спасать.

Я решительно распахнула дверь и двинулась к лестнице парадного хода, с надеждой вслушиваясь в тишину. И внезапно услышала звуки клавесина и чей-то смех. И приглушённое пение. У нас гости? Так поздно?

— Гарм, — тихонько позвала я.

Но вряд ли пёсик был здесь. Вероятнее, он остался в хозяйственном флигеле, а то и вообще мёрз во дворе. Сердце сжалось от страха. Я спустилась на первый этаж, где находились парадные комнаты: зал для танцев, гостиная с клавесином и трапезная. Тут же была и оружейная — предмет гордости моих деда и отца. Раньше зала для танцев не было: если маме очень хотелось потанцевать, слуги просто расставляли мебель по краям трапезной, и гости танцевали прямо так, а старинные доспехи, мечи, алебарды, арбалеты и плюмбаты занимали обе залы. Но с появлением мачехи всё изменилось.

Сейчас из гостиной до меня доносился весёлый женский смех, чей-то низкий голос, музыка и какой-то топот. Танцуют? Но ведь далеко за полночь. И потом… отец же очень болен, ему же нельзя ложиться поздно.

Я осторожно подошла к неплотно закрытым дверям и тихонько заглянула в щель.

Зал был ярко освещён множеством свечей. Я увидела какую-то даму, которая активно прыгала вокруг невидимого мне кавалера и тонко, немного визгливо смеялась. Услышала голос маменьки, но не поняла, что та говорила. Всё это было странно, очень-очень странно. Но вряд ли там был Гарм.

Я попятилась, встав на цыпочки, чтобы меня точно не услышали. Напрасно вообще я сюда спустилась. А затем бросилась к чёрной лестнице. И с размаху вмазалась во что-то твёрдое. В кого-то. Твёрдого.

Меня придержали. А полотенце на моей голове — нет. И оно свалилось, выпуская мокрые пряди волос.

Ой, мамочки! Я врезалась в мужчину. Высокого, сильного, в какой-то странной одежде: в чёрном парчовом камзоле, сверкающем серебром, с широким поясом, зашнурованным на боку серебристыми лентами. В тёмных штанах, не шоссах. Неширокие, но и не узкие штанины, ничем не подвязанные, были без буфов. В сапогах, плотно обнимающих ногу, словно кожаные носки.

И тут я сообразила, что смотрю куда-то не туда, и подняла взгляд.

Сероватое в полутьме лицо, скуластое, с раскосыми глазами. Восточными глазами, словно приподнятыми к вискам. Тонкая полоска усов над резко очерченными губами, похожими на клюв. Тонкий прямой нос, словно сломанный горбинкой у самой переносицы. Широкие брови, похожие крылья лука. И волосы. Чёрные и длинные, до плеч.

Кочевник!

Я попятилась. Откуда в Родопсии кочевники из восточных степей? И вот этот конкретный… Полотенце предательски развязалось, но я успела схватить его края обеими руками и прижать к груди, с трудом удерживая в ней рвущийся наружу визг.

Гарм великолепный, отважный, злой и могучий, настоящий волчара

Глава 2 О толстушках и легендах

В мгновение ока в уме промелькнул десяток вариантов, от того, что Родопсия была захвачена варварами, пока ничего не подозревающая я наслаждалась уединением лесов, до начала вторжения диких орд прямо в эту ночь.

Варвар оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на месте, где заканчивалось полотенце, на груди, на ключице, прицокнул и ухмыльнулся. Блеснул оскал белоснежных зубов. Ну, знаете ли! Я вспыхнула. Вжалась в стенку. Сердце заколотилось о рёбра. Мне показалось, я слышу, как оно вопит: «выпустите меня отсюда!»

— Будь ты в моей спальне, — заметил мужчина, продолжая ухмыляться и чуть прицокивая, — я сцёл бы это очень милым подарком. Но или ты ошиблась дорогой, или…?

— Вряд ли такой подарок вас порадует! — брякнула я, чувствуя, как краснеют щёки.

Ой. Я что-то не то сказала, кажется. Пришлось добавить:

— Вы будете очень любезны, если дадите мне пройти.

Или варвары не понимают вежливости? У каждого народа ведь свои обычаи. Может, на кочевников надо орать и бить кастрюлями по ушам, например? Дикарь встал так, чтобы точно заслонить проход, расставил ноги пошире, а большие пальцы рук засунул под пояс. Наклонил голову набок.

— Поторгуемся?

Ну точно, не понимает. Новый взрыв смеха донёсся из дверей гостиной, а я поняла, что… Ох. Теперь есть человек, знающий, что Элис фон Бувэ, единственная наследница коменданта Маленького замка, вполне владеет связной речью и… и, мне кажется, или уже поздно изображать перед ним идиотку?

Печаль.

Но есть и хорошая новость: он явно не захватчик, а гость. Захватчик наверняка схватил бы меня за волосы и потащил. Куда-нибудь. Я оглянулась на высокие двери из красного дерева. Набрала в грудь побольше воздуха и предупредила:

— Завизжу.

— Давай. Там пятеро мужцин, им будет интересно увидеть твою красоту.

— Спасибо, конечно, за комплимент…

— Женская грудь прекрасна, а у тебя она есцё и имеется в достатке.

Мерзавец! Я почувствовала, как горят мои уши.

— Вообще-то, я в полоте…

Одним неуловимым движением он вдруг сдёрнул с меня защитную ткань. Я взвизгнула, попыталась перехватить, вцепиться в холстину и внезапно оказалась прижатой спиной к его телу. Кожаная перчатка легла мне на грудь. Я постаралась не думать о том, что там в перчатке и, чувствуя, как нежной кожи ягодиц коснулась грубая парча, попыталась отодвинуться, присев и прогнувшись.

— Всё даже лучше, цем я предполагал, — хрипло шепнул мужчина мне на ухо. — Так что, повизжим? Уверен, понравится всем.

— Что тебе нужно?

Это было очень невежливо, признаюсь. Но сам виноват. Тут бы и ангел рассердился.

— Ну вот и умница. Поцелуй, для нацала. А там посмотрим.

— Отпусти меня и верни полотенце, — медленно и чётко произнесла я.

Ну не совсем же варвар идиот? Мужчина тихо рассмеялся. За дверями завизжали скрипки.

— И зацем мне это делать, когда меня и так всё устраивает?

— Затем, — я вздохнула, — если я завизжу, то буду опозорена, здесь ты прав, ничего не могу сказать. Вот только по обычаям нашей страны тебе придётся на мне жениться. Ты готов к таким жертвам?

Его руки — одна, сжимающая мою грудь, другая расположившаяся чуть ниже — изрядно смущали меня, но… я ведь безмозглая идиотка, какой с меня-то спрос? И потом, что там маменька про свадьбу говорила? И если всё решено, то не всё ли мне равно — за кого замуж выходить? А вернее — не выходить. Мои щёки пылали, ушам тоже было жарко, но, как говорится: всегда лучше атаковать, чем защищаться. Не помню, правда, чьи это слова.

— Женитьца? — задумчиво переспросил кочевник. — Это интересно.

— Не думаю. Представляете, возвращаетесь вы со службы — ну или откуда там возвращаются дикари? — домой, а дома вас ждёт разгневанная жена со скалкой, в рваной юбке, с двумя кричащими младенцами на руках, с немытыми волосами и прокисшим говяжьим супом…

— А скалку цем она держит?

— Как чем? Рукой, ладонью, пальцами…

— Третьей рукой?

Что? А, в этом смысле… Меня несло. У меня вообще странная реакция на паршивые ситуации. При любом раскладе, смех — это святое… Мачеху эта моя особенность всегда бесила. А я, мне кажется, даже восходя на эшафот, буду умирать от смеха при виде красных колпаков.

— У каждой уважающей себя женщины должна быть третья рука, — уверенно заявила я, — иначе ей не справиться с бытом. Просто мы скрываем её от мужчин.

И осторожно потянула на себя спасительное полотенце. Кочевник внезапно разжал пальцы и выпустил и полотно, и меня. Я отскочила и живо завернулась. К моему счастью, это было очень-очень просторное полотенце. Почти платье. Ну или камиза: от подмышек и ниже колен.

— Пожалуй, вы правы. Женитца мне рановато, да и не люблю я толстушек, — съязвило варварское ничтожество.

Я — не толстушка. Ну, может, чуть пухленькая, но… Такова моя конституция. Это мачехе хорошо: она может провести за пиршественным столом три часа и встать из-за него такой же тощей, как и была. А мне стоит съесть один лишний пончик — и всё, животик безжалостно округляется. И приходится потом колоть дрова, бегать с санками или тащить чугунки мыться на речку, чтобы хоть как-то вернуть талию снова на место. И ведь это я ещё постройнела! Когда была отроковицей, всё было намного-намного хуже, и маменька ласково звала меня хомячком, а тётушка со стороны отца любила потискать мои толстые щёчки…

— Ну и зря, — брякнула я раньше, чем успела подумать. — Мы очень выгодны в хозяйстве. С нами не холодно и всегда мягко. Да, мы, конечно, любим поесть, зато всё простим за одно лишь пирожное. А ещё мы тёплые. Но сейчас разрешите мне пройти, а то вдруг кто-то выйдет и придётся вам всё ж таки жениться на некрасивой толстушке.

Я растянула губы в улыбке, невольно оскалившись, и решительно направилась прочь, закинув край полотенца на плечо на манер античного цезаря.

Мужчина проводил меня задумчивым взглядом (я лопатками чувствую такие вещи). Ну и пусть. Медленно свернув на лестницу, я бросилась к себе в комнату. Лихорадочно натянула две юбки, какую-то блузу, снова закрутила всё ещё мокрые волосы, сунула ноги в деревянные сабо и побежала во внутренний двор.

— Гарм! — закричала отчаянным шёпотом. — Гарм!

Ну где же ты, мой единственный защитник⁈

Тревога за несчастного пёсика напрочь вышибла из меня мысли о происшествии в коридоре. Если бы шла война, то я бы точно услышала крики за стенами, а если, например, город захвачен, то зачем нервничать сейчас?

Двор был весь продырявлен тёмными ранами луж, каждая из которых дробила луну. Под подошвами чавкал разомлевший снег. И тут вдруг слева от меня, ближе к двери в кухонный подвал, раздался визг, потом — пронзительный лай. Я бросилась туда. И увидела за лестницей прыгающий грязно-белый комочек. Гарм!

В углу визжала крыса, а мой герой скакал перед ней и звонко лаял. Я умилилась, а затем решительно подошла, подхватила грозного пса под брюшко и потащила домой. Гарм извивался и рычал, пытаясь вернуться к оставленной вражине, а потом, когда мы уже поднимались по грязной лестнице, просто глухо ворчал и бил по руке хвостиком. Да мой же ты боевой пёс!

Я прокралась на кухню, нашла половину запечённой курицы, кусок сыра и даже недопитую бутылку вина, сгрудила всё на поднос и, зажав локтем всё ещё недовольного Гарма, вернулась в комнату. Поставила поднос прямо на постель, туда же — пёсика, вернулась, плотно закрыла дверь (задвижки, увы, на моей комнате не было), а затем запрыгнула на кровать, притянула еду.

— Приятного аппетита, — кивнула сотрапезнику. — Твоё здоровье!

Глотнула вина, отломила другу половину несколько пересушенной курицы и положила перед чёрным носиком. Гарм уже успокоился, и хвостик его чуть подёргивал кончиком в предвкушении.

— За жениха!

— Тяф.

— Надеюсь, он в здравом рассудке и завтра, увидев меня во всей красе, сам откажется от дурной затеи. Нет, не говори ничего о приданом. Не такое уж оно и большое, чтобы согласиться жениться на идиотке. М-м… петушок всё же. Молодой, но привкус… В сливочно-чесночном соусе был бы лучше, не находишь?

Гарм смачно захрустел косточкой. Минут через пятнадцать… кажется, я внезапно поняла: надо откровенно поговорить с отцом. Нет, я, конечно, не рассчитывала на помощь человека, всерьёз верящего, что каждую ночь в его спальню входят, распевая «Ave Maria» мыши со свечами в лапках и колпаками между ушей, но, может, он всё-таки хотя бы объяснит, каким браком мне грозит маменька.

На этот раз я оделась основательнее, даже о чепце на голову не забыла.

Гости всё ещё праздновали. Звуки музыки стали визгливее и громче. Смех — тоже. Веселящихся было слышно даже в просторной спальне отца, закрытой от общества двойными дверями. Папа сидел на кровати, в ночном колпаке, натянув одеяло по самые глаза, и испуганно смотрел на меня. У меня сердце сжалось.

— Привет, — мягко сказала я, подошла и переставила горящую свечу с пола у самой кровати на стол. — Ты как?

У меня была очень красивая мама, златоволосая, черноглазая, но — увы. Я пошла в отца. И пышной плотью — тоже. И хотя сейчас он был лыс, но тёмная щетина на лице, уже превращающаяся в бороду, свидетельствовала: мы родственники.

— Мыши! — простонал папа.

— Ну вот, я здесь. Пока я здесь, мышей нет.

Он хлюпнул носом и немного расслабился. Я села рядом, отодвинув с простыни бумажные цветочки.

— Пап, это я, Элис.

— Элис, — прошептала папа, из его круглого глаза выкатилась слезинка и заблестела на дряблой щеке. — Элис, не уходи. Мыши, они идут. Они скребутся в стенах…

— Не ухожу, не бойся. Я могу каждую ночь сидеть с тобой. Но ты же хочешь отдать меня замуж? Тогда муж увезёт меня далеко-далеко…

— Сессиль хочет, — возразил папа жалобно.

— Ну понятно. Раз Сессиль хочет…

Я вздохнула. Слово мачехи в нашем доме — закон. Даже странно, что один и тот же мужчина может быть грубым и властным с одной женщиной и подобострастным с другой. Рядом с безответной и кроткой первой женой фон Бувэ был совсем другим человеком. Мне вдруг стало досадно.

— Ну раз так, то муж увезёт меня, и никто не придёт и не отгонит от тебя благочестивых крыс, — почти со злорадством выдала я.

Фу, Элис… Что это на тебя нашло? Я закусила губу, сдерживая обиду.

— Если бы Жаннет родила мне сына, подобного бы не получилось, — проворчал отец.

Я скрипнула зубами. Что ж ты таких требований Сессиль не предъявляешь, пап⁈ Почему только моя мама должна была рожать одного младенца за другим, пока последняя из них — я — окончательно не подорвала её хрупкое здоровье⁈ А ведь доктор говорил… Неужели всё дело в том, что мачеха на двадцать лет тебя младше? Или это из-за характера? Уж кто-кто, а Сессиль себя в обиду не даст.

— И за кого меня выдают? — уточнила я холодно.

— Государственные интересы, — проворчал комендант, расправляя плечи и приосаниваясь. — Ты станешь женой во́рона.

— Кого?

Я поперхнулась.

— Во́рона.

Ну понятно. А венчание наше пропоют крысы со свечками. Я вздохнула. Не самая умная идея — разговаривать с человеком, который уже год как из комнаты не выходит.

— Хочешь вина? Оно отпугивает крыс, клянусь. Ну тех из них, кто излишне благочестив…

Внезапно папенька вцепился в мою руку. Губы его затряслись.

— Он ищет Его Высочества Мариона, — прошептал родитель жарко. — Все говорят, что он сдох, но это не так, я его знаю. Он не сдохнет, пока не отыщет Мариона, поверь мне. Ты должна, слышишь? Должна! Найти Мариона и…

— Да-да, конечно, — мягко отозвалась я и попыталась освободиться.

Но отец только сильнее стиснул моё запястье. Эдак батюшка мне кость переломит!

— Ты не понимаешь… все будут погибать, пока он ищет… и крысы, пока он ищет… Найди Мариона и передай ему… Он должен… Я знаю, где скрывается средний принц. Марион в Монфории, понимаешь? У Спящей красавицы. Там, другого места и быть не может!

— Я поняла, — пискнула я, — как только буду в Монфории, обязательно загляну к принцессе. Ой!

Взвизгнула и вскочила. Мне всё же удалось освободиться. Задрав рукав, я уставилась на багровеющее пятно. Вот откуда в мужиках столько силы? Даже в тех, кто изображает матрас!

— Водопровод, — прохрипел батюшка, — загоралки… Я был совсем молод, почти как ты, когда в Монфорию, захваченную кочевниками, пришла юная девушка и сотворила колдовство. Прогнала чуму и врагов с востока, уничтожила каменный затор на реке и накормила народ. Я помню, как однажды вечером из ниоткуда возникли стада коров, овец и кур…

Я не стала поправлять папу и говорить про то, что птичьих стад не бывает. Зачем? И так всё с батюшкой понятно.

— Монфория стала бы самым могущественным королевством, а ты была бы графиней, если бы нам не пришлось бы бежать в Родопсию. Хотя… не ты, я уж всяко не женился бы на твоей матери… У меня бы появился сын, сын… Восьмой, настоящий… Но на принцессу Аврору упало тёмное проклятье… Только поцелуй истинной любви разбудит её… И тогда… тогда… кочевники снова будут отброшены в степи, проклятый род де Равэ падёт, а три королевства станут единым целым… Найди Мариона, пусть он женится на Авроре. Он должен, только Мар… рион может разбудить королеву Монфории…потому что добр и у не ищет зла. Но не говори королю Андриану, а то не выйдешь из темницы… И Дезирэ. Берегись Дезирэ…

— Принц Марион женат, — возразила я.

Батюшка поморщился:

— Ерунда. Это не настоящая жена. Пророчество… пророки пророчествовали… проро… про… пророчески…

Голова отца упала на подушку, тело ослабло, и батюшка зычно захрапел. Как видно, мой способ бороться с крысами-богомолицами был для него не нов. Я вздохнула. Поправила одеяло, погасила свечу, допила вино, забрала пустую бутылку и, осторожно прикрыв за собой дверь, пошла к себе.

М-да. Состояние папеньки оставляло желать лучшего. Он уже напрочь забыл и про загадочную гибель короля Андриана, и про то, что Монфорией ныне правит старший принц — Гильом, а средний — беспутный Марион, женившийся на девице незнатного рода, шатается с песней по свету.

И Дезирэ…

С ним самое интересное: младший принц внезапно исчез, и никто не знает, что с ним произошло. Это случилось в тот день, когда загадочно погиб король Андриан, народ в столице восстал и пошёл громить Холодный замок тёмного мага принца Фаэрта, которого Дезирэ публично обвинил в гибели отца, и… И оба исчезли. Это случилось полтора года назад, как раз тогда мой отец потерял волю и рассудок.

Да ещё эта Аврора, богиня утренней зари… Легенды и сказки Монфории. Заколдованный замок, в котором навечно уснула прекрасная принцесса. Нет, я знаю, есть те, кто в это верят и ждут, когда она проснётся. Особенно бежавшие с родины монфорийцы. Вот только никто из них никогда своими глазами не видел ни Старого города, ни проклятого замок, ни этой самой Авроры. Хотя, если верить легендам, чудесные события произошли всего-то лет тридцать назад. Кажется, хоть кто-то хоть чего-то должен был видеть, разве нет?

Вернувшись, я брякнулась в холодную постель, закуталась в одеяла, сгребла Гарма, ткнулась в его пушистую шкурку и закрыла глаза.

Ладно, завтра всё узнаю. Меня ж не просто так мыли. Значит, скорее всего, завтра представят сватам. А там… Замуж я, конечно, ни за кого не выйду. Понимаю желание маменьки заграбастать приданое моей матушки, но… Однажды я смогу вырваться, однажды я доберусь до Ноэми и уговорю подругу помочь мне. Например, она может связать меня с Дризеллой, её младшей сестрой и женой принца Мариона. Беспутный или нет, средний принц всегда нравился мне своей добротой. Ну не откажется же он помочь девице в беде? Его заступничество перед королём Гильомом должно сыграть важную роль…

Я легла на спину и уставилась в потолок.

Будь проклят тот день, когда отец решил жениться повторно. И Сессиль, и все её попытки избавиться от ненавистной падчерицы.

«Восьмая» — вдруг вспомнилось мне, и я рассмеялась с горечью. У тебя было семь сыновей, пап. Семь! А осталась одна только дочь. Восьмая. Эх, если бы у меня был хотя бы один брат — о! если бы! — то он всяко не дал бы меня в обиду. И наследовал земли моей матери. А, значит, я бы не была единственной законной наследницей и мне не пришлось бы строить из себя умалишённую, лишь бы только маменька перестала подсыпать в мою еду яд.

Я всхлипнула.

— Эй, Элис, — прошептала сама себе, — кончай грустить. Вот увидишь, завтра будет прекрасный день. Завтра я узнаю имя моего женишка и от души посмеюсь над злополучным.

Вытерла слёзы. Ну вот, раскисла. Фу.

— Есть и хорошие новости. Например, если меня всё же выдадут замуж, то мне не придётся выполнять волю папеньки и отправляться в Монфорию к Спящей принцессе. Хотя, знаешь, Гарм, чтобы я сейчас с удовольствием сделала? Легла бы рядом и от души проспала бы лет сто. А потом проснулась бы и оказалась совершенно свободной и от жениха нежданного, и от маменьки прекрасной, и от батюшки тоже. Может и не хорошо так про папеньку, но…

Гарм тявкнул и облизал моё лицо. Я рассмеялась.

Ничего-ничего. Завтра буду мычать и вытирать сопли рукавом (благо после сегодняшних приключений они имелись в достатке). А если там не только сваты, но и жених, то, пожалуй, и потискаю его от души. Да он убежит из нашего дома, теряя не только тапки, но и штаны! Уж я-то постараюсь.

Но завтра меня ждало совсем иное зрелище.

ПРИМЕЧАНИЯ

младший принц внезапно исчез, и никто не знает, что с ним произошло — а читателям повезло, читатели всё это знают из книги «Отдай туфлю, Золушка!»

Да ещё эта Аврора, богиня утренней зари — да, мифы это мифы, но книга «Подъём, Спящая красавица» содержит секретные сведения о том, что это за Аврора такая и что ж там произошло на самом деле

Элис, Элиза

Глава 3 Седьмой и третий

Когда меня разбудили, умыли, причесали и одели в красивое розовое платье, а затем притащили в гостиную, я увидела, что все уже собрались. Маменька в лазурном шёлке восседала на тёмно-зелёном диванчике. Даже папенька присутствовал, сидел в углу и молча смотрел на всех сычом. Герцог Ариндвальский, маменькин дальний родственник, подпирал окно и взирал на меня бесстрастным взглядом осенней жабы. Невысокий, худенький, совершенно седой. Его пышногрудая супруга — красавица Люсиль — нежно улыбалась. Видимо, оба были представителями королевской власти в нашем доме.

Гостей присутствовало шестеро. Мужчины. Кочевники. Все в чёрном. Один из них оказался мне знаком по коридору. Я почувствовала, что неудержимо краснею. Пришлось раскрыть рот, изображая, что мне жарко. Ой ты ж… ёлки! И как теперь строить из себя умственно-больную в присутствии человека, который совершенно точно знает, что это не так? Или не строить? Или… но нет, нет. Замуж я в любом случае не пойду, а маменька-то останется. В конце концов, даже если нахал начнёт вопить, что я придуряюсь, кто ему поверит? Мало ли что вчера пригрезилось спьяну — доказательств-то нет!

Сейчас в свете дня можно было разглядеть их странную одежду. Вроде ничего особенного, но плащи и доспехи… Плащи напоминали крылья, даже подол их был неровного кроя, похож на край крыла, и «перья» не были одинаковы. В камзол вплетались узкие полосы металла, отчего все мужчины действительно казались похожими на птиц. Такой странный наряд был лишь у троих из «гостей», остальные выглядели просто, несмотря на обилие украшений на пальцах, груди и беретах. И даже страусиные перья, лёгкой волной спускающиеся за плечами, не привлекали любопытства так, как «птичьи доспехи» первой тройки.

— А вот и невеста, — радостно провозгласила Люсиль. — Элиза, душенька, здравствуй!

Я издала своё коронное «мэ-э» и потопала было снимать с гостьи изумрудное ожерелье, но великанша Маргарет вцепилась в мои плечи. Жаль.

Определиться бы теперь с женишком…

Трое «ворон» уставились на меня. Кажется, я догадываюсь, почему ночью папенька их так назвал. Впрочем, я уже решила называть гостей не «во́ронами», а «воро́нами».

— Приветствую вас, госпожа Элиза фон Бувэ, — вперёд шагнул юноша, самый молодой из присутствующих. У него были зелёные, словно травка на трясине, глаза, яркие и при этом холодные. — Моё имя — Кариолан, седьмой ворон великого кагана, повелителя Солнца, Луны и звёзд, властителя мира от востока до запада. Я пришёл взять тебя в жёны. Покорись под мою руку и будешь жива. Повинуйся, и не будешь обижена.

Замечательно! Мне уже нравится.

— М-э-э, — выдала я и капнула слюной, а затем выразительно вытерла нос рукавом.

Кариолан был молод, очень молод. Пожалуй, чуть постарше меня. На год, а, может, на два. Высокомерен, точно наследный принц. Красив так, что напоминал девушку. Длинные шелковистые чёрные волосы, собранные в хвост, усиливали сходство. Фигура гимнаста, а не воина, лёгкая, почти воздушная. И ледяной взгляд человека, презирающего весь мир. М-да, жених. Точно для меня. Он улыбаться-то хотя бы умеет? Я чуть не рассмеялась.

Седьмой ворон обернулся к Сесиль. Маменька пожала плечами:

— Год назад нас постигло несчастье: Элиза тяжело заболела и едва не умерла. Видимо, болезнь сказалась на состоянии ума, но… на потомках это не отразится, ведь в детстве Элиза была совершенно здорова.

Кариолан перевёл мрачный взгляд на моего папеньку. Я чуть не расхохоталась в голос, но предусмотрительно скромно потупилась. Маргарет расслабила хватку. Ну да, на потомках не скажется: сумасшедший папенька, сумасшедшая дочка… Давай, седьмой ворон, каркни своё «нунафиг».

— Ну что ж, тёмный брат, — вчерашний подлец, с любопытством наблюдающий за мной, перевёл взгляд на жениха, — по монфорийскому обряду невесту обнажают перед сватами, дабы ни малейший телесный изъян не ускользнул…

Узкие, изогнутые губы седьмого ворона дёрнулись от отвращения.

— Мы в Родопсии, Эйдэн, — холодно и безразлично отозвался юноша.

— Тогда будем сцитать, цто осмотр состоялся, — весело согласился негодяй и бросил на меня насмешливый взгляд. — Сваты удовлетворены, и переходим непосредственно к заклюцению брака.

Что⁈ В смысле? А… ну там… Первое подношение ленточек? Знакомство с родителями жениха? Моление о щедрости жизненной чаши? Тыквенный суп, приготовленный невестой собственноручно… А, нет, это уже из обрядов простонародья, но… Подождите! Я не аристократка, конечно, скорее дворянка средней руки, но всё равно хотя бы полгода между сватовством и свадьбой должно пройти!

— В церкви всё готово, — кивнула маменька.

И в этот миг я всё поняла. Не знаю, зачем моя свадьба была нужна королю Гильому (но без королевского согласия такие браки не заключаются), я не знаю, зачем это нужно кагану, но… Какой же великолепный способ для маменьки сбыть меня с рук! Меня увезут в восточные степи, где я и сгину, а мои земли, и этот дом, и вообще всё — достанется маменьке. Без боя, без… Я чуть не заорала. Но тут почувствовала, что служанка, бдевшая над моей душой, отвлеклась, её руки на моих плечах расслабились, и я вырвалась, подбежала к жениху и, глупо хохоча, вцепилась пальцами в его уши, резко потянула голову на себя (от неожиданности парень поддался) и лизнула в тонкий, прямой нос. Кариолан отпрянул. В зелёных глазах вспыхнуло отвращение.

— Элиза! — крикнула маменька, и тут же: — Марго!

Ворон ударил меня по рукам, но я обхватила его шею и повисла на женихе. Давай, ну, давай же! Что сделать ещё, чтобы отвращение победило в тебе корыстолюбие?

Маргарет вцепилась в мою талию, потянула на себя, и мы все втроём под смех гостей рухнули на пол. Я прижимала жениха к себе, словно любимый пряник, пыхтя голодной барсучихой.

— Кар, — засмеялся где-то вдали (так казалось) Эйдэн, — подожди до свадьбы. Ты не совсем понял традиции…

Седьмой ворон наконец вырвался из моих ручонок, отпрыгнул, покраснев и тяжело дыша. Глаза его метали молнии. Ну хоть перестали быть бутылочным стеклом. Маргарет незаметно двинула кулаком мне в бок. Я захныкала. Протянула ручки к жениху:

— Хочу!

И по глазам поняла: победа! С бо́льшим омерзением на меня вроде даже маменька не смотрела.

— Заканцивайте с этим, — процедил Кариолан, судорожно отворачиваясь и не в силах, очевидно, придать лицу былую невозмутимость. — Жду в церкви.

И стремительно вышел. Крылья плаща взлетели и исчезли в дверях.

Чёрт. Не победила. Корысть оказалась сильнее. Но, надеюсь, хотя бы в первую брачную ночь он не рискнёт появиться в моей опочивальне? А потом я сбегу, я обещаю.

— Какая экспрессия! — тихий смех Эйдэна вырвал меня из смятённых мыслей. — Браво. Я восхищён.

— Мэ-э, — проблеяла я и зло посмотрела на него.

У подлеца были серые, как камень, глаза. И одежда его перьями походила на моего жениха. Тоже ворон? Только восьмой? Одиннадцатый? Или наоборот, шестой, например?

— Маргарет, уведи госпожу Элизу, — зло выдохнула маменька. — Господин Эйдэн, я надеюсь, этот маленький инцидент…

— … ницего не изменит.

Последняя фраза донеслась до меня, когда великанша уже утаскивала мою дёргающуюся тушку вон.

Гарма закрыли в соседней комнате: пёсик лаял и пытался укусить Марго за толстый зад. После избавления от моего храброго защитника дела сатрапов пошли лучше. На мне затянули корсет, безжалостно пережав грудь, нацепили на бёдра металлическую сетку фижм, напялили одну за другой шесть юбок. Булавками прикололи трапециевидный кусок кремового бархата, расшитого золотой нитью и жемчугом, затем водрузили верхнюю юбку из серой парчи. Чёрный корсаж, серые рукава с прорезями, перехваченные серебряными шнурками, — гусеницы, да и только. Ненавижу серый цвет!

«Я сбегу», — думала я в тоске, мрачно наблюдая в зеркало, как мои волосы скручивают жестокие руки девушек, и даже не пытаясь удержать слёз, вызванных их грубостью. Не всё ли теперь равно?

Куда бежать было непонятно. Моя подруга Ноэми боготворила своего мужа, а Офет слова поперёк воли короля не скажет. Кинуться Его величеству в ноги? Говорят, король Гильом справедлив и… если не добр, то хотя бы не зол. Но… Если я уже буду замужем, то даже король не властен будет освободить меня от данных клятв.

— То жиреют, то худеют, — проворчала Рози, — а ты утягивай и перешивай!

— Ничё. Пусть топорщится. Вечером сдуру нажрётся выпечки и снова разжиреет, — отмахнулась Маргарита.

За стеной истошно выл и лаял Гарм.

На мои волосы напялили свадебный чепец с вуалью, пришпилив его едва ли не к черепу.

— Эх, — вздохнула Маргарет, — а этот… Карилан… или как его… Так хорош собой! А достанется уродине и идиотке.

— Судьба, — печально отозвалась Рози. — Может, меня пошлют с этой? Ну должна же у неё быть служанка. Я бы потискала такого приятного мальчика в брачную ночь вместо идиотки.

«Дуры! — хотелось крикнуть мне. — Вы не знаете этого мужика. И я не знаю. А со мной вы с моего детства! Но жалеете его, а не меня!». Может, стоит открыться? Может, стоит сказать… Вот прямо сейчас? Интересно, они хотя бы покраснеют, если будут знать, что всё это время я понимала, что они говорят обо мне? Но я, конечно, промолчала.

Служанки схватили меня под руки и потащили вон. Гарм взвыл сильнее. Я дёрнулась к запертой двери. Что станет с пёсиком, когда меня увезут⁈ Для всех этих людей он такой же нежеланный субъект, как и я.

Рози ткнула в меня острый кулачок:

— А ну не противсь! По шее получишь.

Ну всё! Моё терпение иссякло. Я обернулась, открыла рот и услышала за спиной:

— А это тоцно родная доц коменданта фон Бувэ?

Густой, мужской голос. Бархат на льду. Мы разом обернулись (я даже не собиралась, но девицы описали полукруг вместе со мной). Обе служанки тотчас присели. К нам подходил ворон Эйдэн. Он ухмылялся и весело смотрел на меня. «Ну давай, — говорил этот нахальный взгляд, — раскройся».

— Впервые слышу, цтобы слуги угрожали шее хозяйки, — заметил «дикарь».

— Что вы! — запищала Рози. — Я… я… вам послышалось…

— Это она мне, — нашлась Марго.

— Мэ-э, — выдала я и высунула язык.

Не дождёшься.

— Вашу руку, госпожа Элиза, — Эйдэн с дерзким почтением склонился передо мной, — сегодня я буду вашим посаженным отцом.

«Спасибо, у меня уже есть отец», — хотелось брякнуть мне, но я, конечно, промолчала.

— Как можно? — засопротивлялась вместо меня Рози. — Вы — представитель жениха и…

И осеклась под его взглядом из-под приподнятой брови. Ну да. Кто она такая, чтобы спорить с дворянином и, возможно, вельможей из свиты кагана? Или кем там повелителю луны приходились эти оперившиеся кочевники? И вообще, есть ли у них дворяне?

— Цто у вас там? — уточнил Эйдэн, взяв меня за руку и кивнув на дверь.

— Так… собачка же. Ваша милость, не беспокойтесь, мы её не выпустим…

— Твоя? — прямо спросил мужчина у меня.

Я кивнула. Просто кивнула и закусила губу: Гарм захлёбывался в истерике. Служанки, которые перепугано пялились на кочевника, конечно, не заметили движение моей головы.

— Всё, цто принадлежит лицно невесте, принадлежит и жениху, — властно приказал Эйдэн. — После свадьбы Элиза не вернётся в дом, так цто выдайте имущество госпоже прямо сейчас.

— Но ведь… но… церковь… собака…

Эйдэн выразительно помолчал. Злодейкам ничего не оставалось делать, как повиноваться. Освобождённый Гарм вылетел светлой пулей. Я упала на колени и одной рукой (вторую по-прежнему держал мой кавалер) прижала к себе. Пёсик захлёбывался от ярости. Служанки попятились.

— Тише, тише, — зашептала я в мохнатое ушко. — Пожалуйста.

Мой защитник выскользнул и, увидев Эйдэна, вдруг глухо зарычал. Шерсть на его загривке вздыбилась. Ну точно малыш чует подлеца!

— Вон, — бросил сквозь зубы кочевник.

И как-то так он это сказал… вроде и беззлобно, и без рычания, но… девицы убежали. Рози по дороге споткнулась, деревянное сабо слетело, но служанка ни на миг не задержалась, чтобы его подхватить. М-да.

— Сегодняшний наряд тебе идёт меньше, цем вцерашний, — снова расслаблено заметил ворон и подмигнул. — Признаться, я расстроен и обманут в своих ожиданиях. Но мы можем договоритьца…

И тут Гарм взлетел, точно блоха, метнулся серой молнией прямо к «достоинству» варвара, и… вцепился в чёрный рукав — Эйдэн успел дёрнуть кистью. Мужчина тряхнул рукой. Затем тряхнул сильнее. Гарм зарычал сквозь стиснутые зубы. Раскосые глаза взглянули на меня с детским изумлением.

— Он не очень любит мужчин вообще и тех, кто обижает меня — в частности, — заметила я, мило улыбнувшись и попыталась снять пёсика с его жертвы. — Но вы не волнуйтесь, вам очень идёт! Правда-правда! Белый мех всегда… Гарм! Фу, пусти бяку!.. украшает чёрное… Гарм, плохой пёсик! Сказала фу!

Гарм зарычал. Эйдэн поднял руку, нажал на челюсти пёсика и заставил его разжать зубы. Гарм шлёпнулся на пол, вскочил, снова бросился, но я успела его перехватить. Честно, я просто безумно боялась, что ворон ударит моего героя о стенку.

Ворон посмотрел на разодранный рукав, подняв руку на уровень глаз.

— Кажется, нацинаю понимать твоих служанок…

Гарм выскользнул из моих рук, но нападать не стал, оскалил верхнюю челюсть, задрав губу, и глухо заворчал. Тихо-тихо. Раньше он так никогда не делал, но я как-то сразу поняла, что шутки кончились. Ох ты ж ёшки!

— Не убивайте его, пожалуйста! Он… он полезный, он крыс ловит, а крысы ведь очень опасны. От них всякие болезни и… и они овёс едят. Съедят овёс, и кони умрут от голода.

— Рост мужеству не помеха, — хмыкнул Эйдэн. — Положи мне руку на плецо, Элис. Спокойно и с симпатией.

— Что?

Но я послушалась. Коснулась его рукава дрожащей рукой.

— А теперь представь меня твоему псу как друга.

— Но вы…

— Неважно. Если хоцешь, цтобы твой защитник остался жив…

Он говорил мягким, бархатным голосом, внезапно лишившимся властных, жёстких нот. И я вдруг поняла: ворон прав. Это единственный шанс. Если я смогу обмануть Гарма, то пёс не станет кидаться на врага, а если он не кинется, то останется жив…

— Главное — тон, — дружелюбно заметил ворон. — Собаки не понимают слов, только интонацию. Поэтому потратим несколько минут, цтобы поговорить. Итак, милая невеста, разреши представиться: моя имя — Эйдэн, я третий ворон великого кагана. Твой жених — седьмой, то есть самый младший из нас. Он обязан безусловно подциняться моим приказам, или его ждёт лютая смерть. Пожелай я первым разделить твоё ложе, Кариолан его безмолвно уступит.

Я дёрнулась. Гарм снова заворчал. Мужчина ладонью удержал мою руку на своём плече.

— Мы уже решили с тобой, цто толстушки не в моём вкусе. Прости. Хоцешь продолжать изображать перед Каром дуроцку, я тебе разрешаю. Мне даже будет забавно наблюдать. А вот против меня выступать — не советую. Поэтому будь послушной девоцкой. Сейчас ты послушно пойдёшь в церковь, вытерпишь всю церемонию, в нужном месте скажешь «да», а потом разделишь ложе с мужем. Ничего лицного, мне просто нужны ваши общие дети. Взамен я дам тебе своё покровительство. Это оцень много, Элли. А теперь отвецай мне с интонацией дружелюбия. Помни: если твой пёс встанет на моём пути, ты останешься без него. Ты услышала меня, пышецка?

— Услышала, ваше темнейшейство, — мило улыбнулась я и продолжила ласково-ласково: — и вот что хочу сказать. Даже не знаю, говорить ли вам, что вы — сволочь, подонок и мерзавец, или вы сами в курсе? В моем собственном доме угрожать мне самой это… Но, полагаю, оскорблять вас бессмысленно, да?

Ворон усмехнулся. Глаза его блеснули.

— Верно, девоцка. Если ты совсем не в силах удержатьца от ярости, то можешь продолжать таким же медовым голоском отвешивать мне неприятные эпитеты. Но у нас есть лишь несколько минут. Ты уверена, цто хочешь потратить их именно на это?

— Не хочу. Будем считать, что я вас уже оскорбила. Лучше ответьте: зачем кагану эта свадьба? Зачем она королю Гильому? Зачем она вам лично? И зачем вам всем мои дети?

И я снова мило, до ямочек на щёчках, улыбнулась. Обманутый нежностью моего голоса Гарм сел на задницу и застучал хвостиком, глядя на нас умными глазками.

Кариолан, седьмой ворон кагана

Глава 4 В соборе и под

Сейчас, в коридоре освещенном зимним ярким солнцем и многочисленными свечами, я могла разглядеть врага как следует. Он не был стар, и не был молод. Думаю, третьему ворону уже исполнилось тридцать лет, но совершенно точно до сорока было ещё далеко. Эйдэн уступал моему жениху в росте, но вот в ширине плеч первенство явно оставалось за сероглазым. Но меня поразила не мощь грудной клетки и даже не узость почти девичьей талии. Вообще, если бы надо было использовать геометрические определения, я бы Кариолана назвала палкой (в нём всё было удлинённым), а вот Эйдэн, казалось, весь состоял из треугольников. И всё же самым удивительным в нём были движения. Лёгкие, будто крадущиеся, очень плавные и хищные. И в глазах тоже, несмотря на веселье, насмешливость и какую-то ленивую расслабленность, ни на миг не исчезала пронзительная вкрадчивая настороженность.

— Какой ответ ты хоцешь услышать от меня? — с любопытством уточнил ворон, наклонив голову набок. — Зацем этот брак королю Гильому? Хорошо, отвецу. Монфория и Родопсия на грани войны. Король ищет союзников. Каган — хороший союзник. Зацем союз кагану? Цтобы раскусить орех Монфории. Зацем твой брак Кариолану? Мальчик повзрослел, пора женица. Зацем дети? Твой старший сын станет седьмым вороном после смерти твоего мужа. Глупый вопрос.

— Зачем этот брак вам? — повторила я, из-за приклеенной к губам улыбки мой голос звучал странно.

— Я — верный раб моего кагана. То, цто нужно моему повелителю, нужно и мне.

Он приложил правую руку к груди (левая продолжала удерживать мою ладонь) и наклонил голову. Вот только в серых глазах хищника не было ни намёка на преданность и благоговение.

— Что ж, — вздохнула я, опуская голову, — все мы слуги наших владык. Раз Его величество заинтересован в этом браке, моё дело — покориться воле короля. К тому же… Его темнейшество Кариолан очень красив.

Последнее я почти прошептала, и Эйдэну пришлось наклониться, чтобы расслышать меня.

И зря.

Я прыгнула, ударила лбом аккурат в его нос, а Гарм в тот же миг запустил зубы в икры уважаемого свата, и под рёв укушенного ворона, мы оба бросились по лестнице вниз.

А потому что!

Это была ложь. Всё или нет — не знаю, вот только король Гильом был слишком умён, чтобы искать в кагане союзника против Монфории. Сейчас, когда наконец состоялась свадьба его и королевы Эрталии. Зачем, спрашивается, повелителям двух королевств привлекать могущественную и опасную силу с востока для борьбы с одним лишь третьим? Чтобы лишиться щита от варваров со стороны Монфории и оказаться наедине с бесчисленной ордой?

Мы вырвались во внутренний дворик, Гарм вдруг стянул с меня фату и бросился в чёрные ворота на боковую улицу, оставляя клочья полупрозрачной ткани на досках. Да моя ж ты умница!

Я юркнула в помывочную, забилась в тёмный угол за баки, прижала к бёдрам пышные юбки и замерла, молясь Пречистой, чтобы меня не нашли. Сколько нужно мужчине, чтобы совладать с дикой болью разбитого носа? Вряд ли даже минута.

Гарм… лишь бы мой пёсик не пострадал!

За приоткрытым окном послышались крики и суета. Надо немножко подождать и выбираться отсюда. Когда всё успокоится. Самое сложное — выбраться за стены города. А там… Я уйду через лес, доберусь до Бремена и уж как-нибудь да проберусь в королевский дворец. Интересно, Его величество очень удивится интригам за его спиной? Потому что если мой брак — воля короля, то почему Эйдэн соврал? Зачем?

Сердце колотилось как бешенное. Я прижала к груди руку, прислонилась к стене, чувствуя, как промозглый холод камня проникает в мышцы. И вдруг что-то очень-очень холодное вскарабкалось на мою ногу. Я едва удержалась от визга, наклонилась, пошарила, схватила и подняла на свет.

Лягушка. Огромная, почти как жаба, но именно лягушка. Я умела их отличать: у жабы бородавки и кожа сухая, а у лягушек гладкая и влажная…

Красотка смотрела на меня круглыми золотыми глазами. Неужели та самая, которую маменька вышвырнула из окна?

Да нет, конечно. Столько лет прошло!

Наверное, надо было бы её отпустить, но мне стало жаль тварь Божию: что ей делать в каменном доме? И я сунула бедолагу в карман. Отпущу на воле.

Как быстро они поймут, что я не убежала из дома? Нет, пожалуй, ждать — слишком рискованно. Я принялась поспешно снимать юбки. Уколола пальцы о булавки. Дёрнула, сдирая шнурки. Особую проблему представляли фижмы, а снимать корсет я даже не рискнула — увы: шнуровка проходила по спине, а мои руки подобной гибкостью не отличались.

Оставшись в рубашке, корсете и нижней льняной юбке, я быстро прошмыгнула в соседнюю комнату, где хранилось грязное бельё, и довольно быстро нашла шерстяную тёмно-зелёную юбку, чёрный корсаж со шнуровкой спереди и плащ с тёплой подкладкой и капюшоном. Полосатые гетры нашлись там же. Немало времени ушло и на то, чтобы разобрать дурацкую причёску из крендельков и заплести волосы в косу. Можно было бы, конечно, этого не делать, но тогда на улицах я привлеку нежелательное внимание зевак. А так — простолюдинка и простолюдинка, кто и запомнит?

Проблема оставалась с обувью: деревянные сабо в прачечной не стирали. А возвращаться в дом… опасно. Пришлось выбираться как была — в кожаных туфельках.

Я прошла через низкую дверь в дровяник, затем в сенник, а оттуда уже и в конюшню, где было пусто — четвёрку маменькиных гнедых, очевидно, впрягли в свадебный кортеж. Когда-то здесь стоял першерон папеньки, но, очевидно, его продали. Жаль. Толстоногий Оптимус очень любил меня и всегда слушался, а на коне всё же быстрее, чем пешком…

Но заметней.

Открыв ещё одну дверь, я оказалась на заднем дворе. Сюда работники сбрасывали навоз, и лошадиный, и коровий, и куриный помёт, когда чистили конюшню и сараи. Не только наши, но и из домов напротив. Ну что ж, отлично. Я внимательно огляделась и прислушалась. Шум доносился откуда-то с Рыночной площади и боковой улицы, на которую умчался Гарм. Но я не пойду по улицам, я буду уходить через задние дворы. Подняла юбки и решительно двинулась прочь, низко надвинув капюшон.

— Р-рав!

Подол моей юбки дёрнули, я обернулась и с облегчением увидела светлую шёрстку и чёрные глазки-бусинки. И быстро-быстро виляющий хвостик.

— Не надо тебе пачкаться, — строго произнесла я, а мне хотелось схватить героя, закружить и расцеловать.

Подхватила под мышку и продолжила уходить по узкой грязной дорожке между конюшнями и сараями внутренних дворов.

В Маленьком Замке трое основных ворот, те, через которые въезжают из Бремена, называют Королевскими. Но, думаю, меня везде уже караулят. Есть ещё чёрные ворота, откуда выезжают, например, золотари со своей вонючей поклажей. И четыре калитки. Но стоит ли рисковать? Уверена: маменька не хуже меня о них знает.

Есть ещё собор аббатства Эхтернах. Если спуститься в его крипту, то оттуда можно выбраться через тайный подземный ход. По легендам король Лев велел прорыть его, чтобы посещать свою любовницу — фею Карабос. Ход выведет в заброшенную часовню в лесу. И, возможно, о нём маменька ничего не слышала. Всё же она родом из Эрталии, откуда бы ей знать наши легенды?

Но могла и узнать за это время.

И всё же другого выхода у меня не было. Надо рискнуть.

— Что ж, — шёпотом поделилась я, — придётся нам с тобой идти в Эхтернах и надеяться, что маменька не знает старинных легенд нашего городка.

Гарм, зажатый подмышкой и смирно висящий под плащом, вдруг вывернулся и бросился в какой-то сарай. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Мы вошли в чей-то внутренний двор. Кажется, здесь жила одноглазая Люсинда, владелица кожевенной мастерской. А, значит… значит, она сейчас в мастерской. Сегодня воскресенье, но Люсинда всегда утверждала, что Господь был работягой, а значит — работать не грех. И пастор ей был не указ.

— Отсидимся до сумерек здесь, — вслух решила я.

Мы пробрались в коровник, и большая белая в рыжих пятнах корова повернула к нам тупорогую голову.

— Му-у, — выдохнула устало.

— Есть хочешь? — уточнила я у Гарма.

— Тяф, — подтвердил он.

Я забросила сено в кормушку, взяла ведро, прошла, поставила ведро под вымя и принялась доить. Выдаивать корову полностью, конечно, не стала — мне нужно-то было пару кружек и одну Гарму. Это было, конечно, воровство, но есть хотелось очень сильно. Первой выпила свою долю я, а пёсик вылакал остаток.

В коровнике мы просидели часа четыре, и рыжая Красотуля (я вспомнила, как её звали) уже совершенно перестала обращать на нас внимания. Люсинда была женщиной суровой: мужики-кожевники стаскивали шляпы с голов, едва завидев её в конце улицы, но ко мне королева кож всегда была добра, и даже когда я «рехнулась» нет-нет да и подкармливала масляной сладкой пышкой. Моя талия ей за эту доброту спасибо не говорила, а вот вечно голодный желудок — ещё как.

Конечно, я вытащила лягушку из кармана и попыталась пристроить в какую-нибудь из щелей, но та, видимо, пригрелась и проворно заскочила обратно. Ну и ладно. Лес лучше коровника.

Когда начало смеркаться, Гарм разбудил меня тихим ворчанием. Я сползла со стога сена, вытащила из кос соломинки и высунула нож наружу. Пёсик выбежал первым и уверенно направился вперёд. Я зашагала за ним. На улице быстро темнело. Это были последние дни перед солнцеповоротом, самые тёмные дни в году. Дул резкий ветер, заметая тёмные улицы снегом, и редкие прохожие отчаянно кутались в шерстяные плащи, пытаясь спрятаться от дыхания севера.

А ведь в моём детстве зимы не были столь холодны. В конце декабря могло выпасть немного снежка, в котором любила играть детвора, лужицы покрывало льдом, а в феврале уже распускались первые цветы. Всё изменилось прошлой зимой. Помнится, я встала с одра болезни, едва не ставшего одром смерти, и увидела в окно совершенно белую улицу. Это была ужасная зима, дрова отпускали едва ли не по цене золота, и длились холода до самой весны — таять снег начал лишь в марте. Нянюшка любила повторять, что люди стали злы, а потому гибель мира очень близко.

— Помяни моё слово, антихрист уже народился…

Но мне зима нравилась. Особенно снег. Особенно в лесу.

Когда мы добрались до собора, на небе багровела туча — солнце только-только зашло, и его отсветы разливались кровавой лужей по небу. На нежно-лавандовом фоне готический храм выглядел едва ли не зловеще, и как-то сразу вспомнились истории о призраках, которые бродили тут по ночам. Отец Аббас, жадный сквалыга, доведший служку до смерти от голода и не простивший бедной вдове долг в полмедяка, отчего та повесилась в сарае и теперь вечно преследует призрак жадины. Кровавая Женевьева, отравившая шесть мужей и под присягой клявшаяся в своей невинности. Её застали с поличным, как раз когда мачеха пыталась утопить сына своего последнего мужа. Отец Фабиан, обожавший между мессами разбойничать на большой дороге. А его внебрачный сын заманивал влюблённых девушек в лес и там убивал их. Последняя из «невест» последнего случайно застала расправу над предпоследней, подобрала отрубленный пальчик с кольцом, смогла сбежать и обвинить жениха в непотребстве. Но Ксавье в соборе бродит только от Пасхи до Троицы, проклиная своего батюшку за сожительство с матушкой, а в остальное время предпочитает завывать или на большой дороге, или на Рыночной площади, где был когда-то повешен.

Кстати, на той самой большой дороге, куда предстоит выйти мне… Да ещё и в тёмные дни, когда дьявол сумасбродничает перед Светлым Рождеством Христовым.

В соборе было темно — редкие свечи не могли разогнать мрак из-под высоких сводов. У исповедальни бубнил свои грехи кто-то из прихожан, да ещё пара вдов читали молитвенники при зажжённых свечах. Кто-то принёс в храм ёлки, и они, мохнатые, тёмные, выглядели по сказочному жутко.

Гарм снова спрятался под мою юбку.

— Боженька, прости, — прошептала я, окунула пальцы в святую воду при входе и коснулась лба. — Знаю, собакам нельзя, но… это ж твоё творение, верно? И мы сейчас уже уходим.

Потом пришлось снова просить прощения, так как я стянула одну из недавно зажжённых свечек из подсвечника перед святым Николя.

Мы юркнули на каменную винтовую лестницу, ведущую в крипту. Теперь бы вспомнить, где этот самый ход… Когда-то, когда я была совсем маленькой, мне его показывала матушка. Она была племянницей аббата, очень доброго дедульки с лучиками в уголках глаз, с карманами, полными орешков.

Мои воспоминания прервал Гарм, тявкнул, вырвался и решительно бросился влево.

— Ты знаешь, где вход? — глупо спросила я, а потом сообразила: наверное, пёсик чует сквозняк…

И тут же рассмеялась: да просто, наверное, крыса там. Но пришлось идти за ним. Наш путь в почти кромешной темноте преградила запертая кованая решётка, и я вдруг вспомнила: да, точно! Именно там он и есть. Вот только как проникнуть? Замка не было, но щеколду снаружи открыть было невозможно…

— Кажется, мы попали, — пришлось признаться после пяти неудачных попыток.

А, кстати, если дверь заперта изнутри… Но додумать я не успела. Гарм проскользнул в узкий проём между прутьями, прыгнул, ударив лапками по щеколде, затем ещё и ещё раз. И снова. Ему понадобилось совершить десять или больше, прыжков прежде чем я дотянулась до щеколды и смогла её дооткрыть.

Мы вошли, и я снова заперла решётку. А затем присела на корточки, стиснула уши пёселя, притянула морду к себе и поцеловала в мокрый носик.

— Молодчинка, Гарм! Ты ж мой спаситель! Лучше уж я за тебя замуж выйду, чем за седьмую ворону.

Ещё минут десять ушло, чтобы вспомнить, как открывается тайный ход. Потом я надавила на кирпич, повернула выпуклость на небольшой могильной колонне, а затем надавила плечом на дверь, и та открылась.

Уф.

Гарм бросился вперёд, я за ним. И едва не полетела вниз по узким, влажным ступенькам. Схватилась за стену, обдирая кожу на ладони.

— Гарм, не торопись, пожалуйста! Мне за тобой не успеть!

Впереди зажглись два красных кружка.

— Тяф! — возразил друг.

Это прозвучало как: «давай, двигай ножками», но Гарм всё же замедлил бег.

Ход оказался довольно широким — распахнув руки, я не могла бы достать сразу до его обеих стен. Полукруглый, он покоился на арках. Здесь было очень душно, я задыхалась. Через некоторое время свеча погасла, и пришлось идти, держась одной рукой за стену. Вскоре голова совсем закружилась, стала тяжёлой, мир зашатался.

Гарм подбежал ко мне, схватил за подол и потащил вперёд рыча. Я шла из последних сил, потом упала, хватая воздух ртом. По лицу, щипая глаза, по телу обильно тёк пот. Пёсик принялся вылизывать моё лицо шершавым языком. Стало чуть легче. Я снова поднялась на колени, затем встала. Шагов через пятьдесят неожиданно стало легче, а ещё через сотню я перестала задыхаться. Выход близко?

Гарм вдруг выпустил мою юбку и стрелой понёсся вперёд.

Ещё пятьсот или тысяча шагов — я их не считала — и я споткнулась о ступеньку, едва не расшибив лицо. Осторожно двинулась наверх и вскоре увидела очень слабый свет. Дверь. Приоткрытая дверь. Дошла, надавила плечом и оказалась в небольшом восьмигранном помещении с незастеклёнными окнами. Вокруг сиял снег, слепя глаза, привыкшие к темноте, он отражался на сером мраморном полу, на побелённых стенах.

Снаружи лаял Гарм, и я поняла, что врагов нет — он бы их почуял. Вышла на ступеньки крыльца и замерла.

Как красиво! Посеребрённые сосны. Тёмные свечи елей. Драгоценная россыпь звёзд и луна. Ветер запутался в хвое. Где-то глухо ухало, где-то далеко кто-то вдруг завыл, и Гарм, перестав лаять, задрал мордочку вверх и тоже завыл, тоненько и самозабвенно. Я рассмеялась.

— Мы победили, да, друг? Мы вырвались на свободу, и теперь её никто у нас не сможет отнять!

Я вскочила, закружилась, раскинув руки.

Как же хорошо!

Где-то в чаще каркнул ворон. Не ворона, нет. У ворон «кар» жёсткое, грубое, а лесной ворон издаёт что-то вроде «карь» или даже «кра», а то и вовсе «кря», но почти «кра». Я вздрогнула и замерла, внезапно почувствовав, что в лесу очень холодно и ночь. А выть могли, например, волки.

А ещё: это не победа. Победа будет, когда я доберусь до короля. И если он меня выслушает.

Вот только я не знаю дороги через лес, через зимний лес. А свернуть на большую дорогу — значит рисковать нарваться на погоню. Ведь за мной непременно должна быть погоня. Впрочем, для этого ещё надо выбраться на большую дорогу.

— Ну что ж, — прошептала я, — Гарм, нам повезло один раз, отчего бы не повезло во второй, верно? Вперёд, на поиски приключений на пятую точку. Будем решать задачи по мере их появления. Думаю, всадников ты услышишь раньше, чем они увидят нас, а, значит, главное — выбрести на эту самую большую дорогу. Что ж, лучше замёрзнуть в лесу, чем стать рабыней кочевника, верно?

— Тяф!

И мы отправились вперёд. Или назад. Всё зависит от того, что назвать передом, а что задом.

Эйдэн, третий ворон кагана

Глава 5 Долг подруги

Гарм весело бежал впереди, а я шла за ним, пытаясь определить по небу, в какой стороне дорога. Кажется, луна должна быть на западе? Или на востоке? Или она может быть вообще с любой стороны неба, где ей заблагорассудится? Очень быстро мои ступни заледенели, и подол юбки встал колом.

Далёкий вой давно стих, видимо, это действительно были не волки. На землю опустилась тишина. А я вдруг подумала: как хорошо было бы набрести на небольшой домик, с очагом, крепкими стенами и плотной крышей, даже если соломенной. Я бы осталась в лесу. Конечно, непонятно откуда было бы добывать еду, но…

Внезапно мимо меня пронеслась громадная тень и упала на пёсика. Сова! Или филин. Я завопила и бросилась спасать друга, но птица стремительно взмыла ввысь и в мгновение ока скрылась между деревьями.

— Тяф! — заявил Гарм, оставшийся внизу.

Не тронула? Поняла, что не заяц?

— Знаешь что, друг сердечный, — сердито заявила я, — не убегай от меня так далеко. А то я тебя и догнать не смогу, чтобы защитить.

— Р-р-р!

— Ой, ну конечно! Ты сам способен себя защищать, я поняла. Но вдвоём легче выживать, чем по одному. Друг прикрывает спину друга…

Часа через три мы вышли на дорогу, в свете луны казавшуюся рекой. К этому времени я совершенно перестала чувствовать ноги и ковыляла на них, словно на ходулях.

— Эдак я до Бремена не дойду, — пробормотала и села на камень.

Несмотря на толстые шерстяные гетры, кожаные туфельки совершенно не спасали ступни. А если их… утеплить? Я сняла тёплый платок с шеи.

— Давай разорвём его пополам, Гарм?

С помощью острых зубок мы смогли распополамить прямоугольник, я сняла с ног и туфельки, и гетры, крепко растёрла икры, пальцы, пятки снегом, насухо вытерла носовым платком, снова натянула гетры и замотала каждую ногу в половинку шерстяного платка. Туфельки уже не налезли, но я хотя бы ощутила себя двуногой.

Гарм снова летел впереди, и я подивилась: как он не мёрзнет, такой маленький.

Дорога была совершенно пустынна. Ещё бы! Городские ворота давно были закрыты. Кому бы пришло в голову шататься по ночам в горах? «Может, он не мёрзнет, потому что прыгает?» — пришло мне в голову, и я тоже принялась прыгать, а вернее — скакать. Стало теплее. И веселее. И как-то невольно запелось:

— Жирный барон уселся на трон…

Да знаю я, что политические памфлеты не имеют срока давности и карают за них жестоко. Но ведь нет никого? И вообще, Гильом де Геррон, основатель королевского рода Родопсии, так-то и бароном стал тоже скоропостижно, а до этого был простым воякой.

— Принц Марион снова влюблён,

Даме навеки вновь предан он…

Эту песенку я помнила с детства, и мне за неё не раз доставалось по губам. Но уж больно хороши были бродячие артисты, забредшие в наш городок лет… десять, наверное, назад. Особенно Кот.

— Малыш Дезирэ плутует в игре,

Дыбы и плети — его карильон.

Гарм затяфкал, подхватывая весёлую мелодию. Досталось всем: «удачливому» принцу Гильому, свалившемуся на охоте с коня, самому покойному королю Андриану, его красавице-супруге, выбравшей между юным любовником и старым хрычом того, у кого была потолще мошна, а когда мы дошли до тёмного мага Фаэрта — кузена покойного короля Андриана, дорога вильнула, открыв справа крутую бездну, и в ярком свете луны отчётливо графично прорисовались чёрные шпили Холодного замка герцогов Ариндвальских. Я невольно замерла. От неприступной твердыни повеяло ледяным ужасом.

Резиденция принца Фаэрта, которого чаще называли Чертополохом. Сейчас она, как и всё герцогство Ариндвальское, принадлежала новому хозяину, но… Замок размещался на вершине огромной скалы, неприступной со всех сторон. Говорят, сам Чертополох, чтобы пробраться в него, создавал волшебный воздушный мост. Скорее всего, так оно и было, т. к. никаких иных путей в замок не предусматривалось.

— Логово дракона, да? — я присела, Гарм подскочил и принялся облизывать мои щёки тёплым язычком. — Как ты думаешь, Чертополох сгинул или до сих пор обитает где-то там?

— Тяф, — уверенно ответил пёсик, но я не поняла, что он имел ввиду.

— Хотя, знаешь, своё чудовище как-то роднее чужих. Вот прямо сейчас я, наверное, не отказалась бы от встречи с тёмным магом. Уверена, он бы легко справился с воро́нами. Ну или хотя бы встретить Дезирэ. Уверена, его бы заинтересовал и заговор с кочевниками за спиной короля, и попытки меня отравить… Я, наверное, скажу сейчас ужасную вещь, но, наверное, каждому доброму и милосердному монарху нужен свой жестокий помощник, который бы делал всю грязную работу, потому доброту, увы, иногда надо защищать силой…

Гарм запрыгнул на мои колени и принялся ожесточённо выгрызать сосульки между мохнатых пальчиков.

— Хотя… нет, с Дезирэ я погорячилась. Он слишком ужасен. Ты замёрз, да? Бедный малыш!

Пёсик сердито заворчал. Я рассмеялась.

— Ладно-ладно, большой и ужасный пёс. Мой защитник и герой. Зачем мне принцы Чертополох и Дезирэ, когда у меня такой ужасный-преужасный хищник?

Я схватила его за уши и принялась целовать уворачивающуюся мордочку.

— Ладно, всё, хватит сантиментов. А то я так и до оправдания Люцифера дойду. Вперёд-вперёд, мой верный Росинант.

И мы продолжили путь.

Когда я уже почти падала без сил, и ноги снова превратились в ходули, внезапно чуть впереди и слева засияли жёлтые огоньки. Неужели… неужели… Ух ты! Домик Ноэми! Вернее, её сводной сестрицы Синдереллы, но у той давно был собственный дворец в Бремене, а в домике на окраине столицы никто не жил. Или жил? Мы с Ноэми дружили с детства, да и с Золушкой я… нет, не дружила, но вроде как общались мы тепло. И я столько раз останавливала злость подруги, что… В любом случае — в таком состоянии до королевского дворца мне не дойти. Ноги окоченели, бёдра невыносимо болят, голова кружится.

Я распахнула калитку. Гарм зарычал, неожиданно вцепился в мой подол и потянул назад.

— Перестань! Мне нужно поесть и согреться. И выпить чего-нибудь горячего.

— Р-р-р!

— Да, понимаю, опасно. Но мы потихоньку заглянем в окна, да?

Зрелище, представшее передо мной в сиянии свечей и камина, заставило кровь прилить к щекам. Я отпрянула, прижала к ладони к лицу и зажмурилась. С другой стороны… Ноэми — взрослая женщина, а Офет — её супруг, так что… И всё же… и вот это… Если я выйду замуж за седьмого ворона, то мне тоже…

— Ну уж дудки! — прошептала я, наклонилась, зачерпнула снег, растёрла пылающие щёки. Попрыгала, похлопала в ладоши, подождала ещё минут десять, а затем подняла дверной молоточек и решительно постучала.

Ноэми, прости. Понимаю, что тебе сейчас точно не до старых друзей, вот только мне не к кому больше пойти.

Мне пришлось постучать дважды, прежде чем я услышала громкую визгливую ругань подруги, затем тяжёлые шаги, а потом дверь распахнулась, едва не ударив мне в лоб. Или нос. Но я успела отпрыгнуть. А потому что нечего стоять перед закрытыми дверями, в которые ты только что стучался.

— Какого дьявола⁈ — рявкнул светловолосый мужчина в одной рубахе и кальсонах.

В его руках трепетала жёлтым язычком масляная лампа.

— Гони в шею, — взвизгнула откуда-то из темноты его супруга.

— Ной! — крикнула я. — Офет! Помогите.

Мужчина прищурился, схватил меня за ворот, подтянул ближе, вгляделся в лицо, и светлые глаза распахнулись в изумлении.

— Госпожа фон Бувэ? Ноэми, это твоя подруга.

— Чушь! Моя подруга не…

Но Офет втянул меня в прихожую.

— Моя соба…

Я не успела договорить — увидела в темноте два круглых красных огонька. Значит, пройдоха уже внутри. А потом мои ноги подкосились, и я упала бы, если бы Офет меня не подхватил. Мир закружился, вспыхнул красным заревом и потемнел.

Очнулась я в кресле, обложенная подушками и грелками, завернутая в одеяла. Блаженство!

— Элиза, я, конечно, рада видеть, что рассудок возвращается к тебе, но бога ради! Ночью! По снегу! Пешком! О чём думала твоя матушка⁈

Я открыла глаза и увидела совсем близко узкое, вытянутое сердитое лицо подруги. Позади неё маячил хмурый Офет. Супруги уже успели привести себя в порядок. Ноэми красовалась в строгом сером платье с угольным корсажем. Даже причёска её была подобрана, и тёмные волосы подколоты булавочками гладко-гладко, а Офет успел надеть не только бархатный дублет, но и нахлобучил на светлые волосы синий берет с фазаньим пером.

— О том, как понадёжнее выдать меня замуж, — ответила я, чувствуя, что вся дрожу.

Озноб? Неужели я заболела?

Ноэми подняла тонкие брови. Уголки её губ поползли вниз.

— Элиза, замужество — это удел любой благочестивой женщины, которая, конечно, не избрала монашескую стезю. Или ты хочешь поступить в монашеский орден?

— Нет, но…

— Значит, твоя доля — выйти замуж и родить супругу детей. В Писании…

— Ной! — крикнула я в отчаянии. — Подожди. Я это всё и без тебя знаю. Но скажи, ты же любишь Офета?

— Мой долг — любить и почитать своего супруга, — сурово ответила она.

Ну да. Долг. Ага. Мне вспомнилась её коленопреклонённая поза, и я невольно отвела глаза, чувствуя, как снова начинаю краснеть. Зачем я только заглядывала в чужое окно? Как теперь мне смотреть в благочестивое лицо подруги детства?

— Даже если супруг стар летами или не очень красив внешностью, — продолжала наседать Ноэми, — христианский долг благочестивой женщины…

— Он молод и хорош собой, но что это меняет?

— Ничего, — неожиданно согласилась подруга. — Потому что красота скоропроходящая, а молодость проходит ещё быстрее. Браки заключаются на небесах, моя милая, и Господу виднее, какого мужа для тебя получить душеспасительнее…

Ну вот, теперь не только щёки, но и уши полыхают.

— Или ты хочешь скатиться в тот же омут разврата, как и моя сестрица Золушка? Да, соглашусь, что иметь свой собственный дворец, предаваться в нём обжорству, танцам до утра и блуду, наверное, кому-то может показаться пределом мечтаний, но вот только расплата потом придёт непременно, и после смерти черти…

Я закрыла глаза. Перебивать Ноэми, севшую на любимый конёк — адские мучения грешников — было бессмысленно. Говорить же ей, что я видела их страсть — бесполезно. Вряд ли Ноэми даже самой себе признается, что полчаса назад не просто выполняла супружеский долг благочестивой жены, а испытывала от его исполнения удовольствие. Ну что поделать — такой она человек. Ей очень нужно верить в собственную святость, хотя, конечно, Ноэми бы яростно отрицала её вслух.

Дождавшись окончания нотации, я выпила кружку горячего пунша, молча поданную мне Офетом, а потом устало попросила:

— Хорошо, Ной, я согласна с тобой. Благочестие — превыше всего и всё такое, но… Ты — придворная дама, сестра жены брата короля. Ты можешь помочь мне встретиться с государем? Это очень важно. Боюсь, что у меня есть сведения о готовящемся заговоре…

Ноэми закатила глаза, раздражённо забрала у меня кружку.

— Ты бредишь, дорогая. Какой заговор? Ты о чём вообще?

— Меня хотят выдать замуж за язычников из Великой степи, — выдохнула я.

— Что? — удивлённо переспросил Офет. — Что вы имеете в виду? Как это возможно? Это же наши враги, и потом… Я же — командир бременской стражи, я бы непременно знал, если бы…

Я чуть не спрыгнула с кресла и не затанцевала от радости: так значит, я права! Это действительно заговор против короля! А тогда Его величество вмешается, и мачеху арестуют, а я… я смогу больше не строить дурочку, и мы с папой будем жить нормально и…

— Офет, — вздохнула Ноэми и с упрёком посмотрела на него. — Элис просто устала. Да, милая? Пойдём, я устрою тебе постель.

— Меня выдают за Кариолана, седьмого ворона кагана, — быстро ответила я.

Ной, пожалуйста. Ты же должна понимать, что я не могла такое выдумать?

— Кого? — удивился Офет.

Ноэми пихнула его в бок острым локотком.

— Может, всё не так плохо, Элис? Зато у тебя будет муж, который летает, а это редкость в наши дни. Да и вряд ли птица…

— Это не птица! — крикнула я и вскочила. — Это титул у кочевников. А я не сошла с ума. Спасибо за пунш, и что пустили, и… Я, пожалуй, согрелась.

И я решительно направилась к дверям. Ноэми вдруг обняла меня и прижала к себе.

— Ну подожди… Не торопись. Знаешь, очень сложно во всё это поверить, когда… Ну вообще, сложно. Сейчас глубокая ночь, в королевский дворец тебя всё равно не пустят, а завтра Офет поговорит с герцогом Ариндвальским…

— Герцог Ариндвальский — такой же заговорщик, как и моя маменька. Он был при сватовстве…

— Ну, значит, не с ним, а с самим королём. У него в час дня ежедневный доклад в королевском кабинете. А ты как раз выспишься и приведёшь себя в порядок.

В её словах была разумность. Ноэми вообще обладала здравым складом ума, в отличие от меня. Я задумалась.

— Ты мне веришь? — спросила подругу прямо.

Она вздохнула:

— Нет. Это слишком невероятно. Твоя матушка была фрейлиной королевы Белоснежки, она не может не понимать, во что ей могут обойтись подобные интриги. А ты, прости, но… год назад ты только мычать была способна, и я не могу быть уверена, что у тебя сейчас с головой полный порядок…

Увы, Ноэми была права. Я понимала её. И вряд ли моё откровение о том, что изображать сумасшедшую мне пришлось, чтобы избежать яда. Заглянув в хмурое лицо, я тихо спросила:

— И всё же ты согласна мне помочь?

— Мы же подруги. Наш долг…

Я просто обняла её и поцеловала в щёку.

— Спасибо.

Продолжая благочестивить, Ноэми взяла лампу и повела меня наверх. Лестница под нашими ногами скрипела просто отчаянно и казалась какой-то нереально бесконечной. Комнату я узнала сразу — это была спальня средней из сестёр — Дризеллы. Той самой, на которой женился принц Марион.

— Ложись, — предложила Ноэми, — я сама растоплю печь. В этом доме нет слуг: мы с супругом уединяемся здесь для поста и молитвы перед Рождеством, и не очень хочется, чтобы…

Только усталость помешала мне расхохотаться во весь голос. А ведь ещё недавно я искренне полагала, что Ноэми сама верит в свои благочестивые слова. Но, пожалуй, с моей стороны было нечестно подглядывать и… Не в силах смотреть в суровое лицо подруги, я забралась на постель и юркнула под одеяла. Прямо так — в верхней одежде.

Ноэми вышла, и спустя очень короткое время я услышала, как в дверь заскреблись. Пришлось выползать из-под одеяла, всовывать ноги в чьё-то сабо (видимо, всё той же Дрез), плестись и открывать дверь.

— Гарм, — простонала я, — давай быстрее. Надеюсь, ты уже чего-нибудь съел…

Но вместо того, чтобы прошмыгнуть в комнату, пёсик внезапно цапнул меня за щиколотку, а затем побежал вниз. Я вскрикнула, потёрла ногу. Что это с ним? Хотела было вернуться в кровать, но потом представила, что придётся вставать снова, впускать Гарма… ох. И медленно-медленно, словно мартовская муха, поползла вниз.

Внезапно хлопнула входная дверь. Должно быть, Ноэми отправилась за дровами.

— Гарм! — прошептала я.

Ответа не было.

— Гарм, гадёныш такой хвостатый! Немедленно возвращайся! А то пострику под льва.

И тут до меня дошла: так ведь хлопнула дверь с фасада, а в дровяник ведёт дверца из кухни и…

А тогда… тогда…

Я пересекла сени и вышла на улицу. И увидела всадника, скачущего по направлению… Уж точно не к королевскому дворцу. Ещё через минуту я осознала: это Офет. И несёт его лошадь в Маленький замок. А что, простите, забыл муж моей подруги ночью в городе, где у него ни друзей, ни родных?

— Элиза, ты чего тут? Закрой дверь, а то напустишь холоду. И так дрова стоят, точно сандаловые!

— Ноэми, — прошептала я и обернулась, — ты говорила, что мы подруги… А куда поскакал Офет?

Позади в темноте белело сердитое лицо девушки.

— Не спрашивала. Знаешь ли, королевская служба– неженского ума дело.

Я прислонилась к двери, сморгнула слёзы. Ну как же так!

— Королевская служба? В Маленьком городе?

Горло сдавило рыдание. Ноэми, я же… я же так верила тебе! Подруга сбросила дрова на пол и нахмурилась.

— Ты меня предала. За что, Ной? Что маменька пообещала тебе?

— Ну знаешь ли! Что за бред! Самой не стыдно, Элис? Кем ты меня считаешь?

— Не ври! Офет направляется в Маленький…

— Конечно, направляется! — Ноэми подошла ко мне, решительно отстранила от двери и захлопнула её. — И хватит вот этого бреда. Госпожа Сессиль очень достойная и благочестивая женщина, и всегда заботилась о тебе, как родная мать. А всё остальное — бред твоего воспалённого сознания. Ты больна, Элис, и мой долг…

— Я здорова! — закричала я. — Знаешь, почему я чуть не умерла год назад, Ноэми? Это был благочестивый яд благочестивой госпожи Сессиль…

И запнулась. Ноэми раздражённо закатила глаза.

— Я тебя не виню, — выдохнула я устало. — Может быть, на твоём месте, я бы тоже не поверила. Но, прости, мне пора.

Распахнула дверь, шагнула, но… в моё плечо впились крепкие пальцы.

— Никуда ты не пойдёшь, Лис! Чтобы ты обо мне не думала — это на твоей совести, а мой долг позаботиться… А-а-а!

Она завопила и запрыгала на одной ноге. Гарм выскочил из-под длинной серой юбки и бросился вперёд. Я — за ним.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

Карильон — механический музыкальный инструмент, из закреплённых проволокой неподвижных колоколов. Часто использовался на колокольнях католических храмов. В России наиболее известен тот, который в Петропавловской крепости. Известен с XV века

Ноэми, Синдерелла, Дрез, Марион, Фаэрт, Дезирэ и пр и пр — герои книги «Отдай туфлю, Золушка»

Ноэми. Шляпка, конечно, была другой, да и одежда не такая уже…

Глава 6 Проданная дружба

Мы бежали, не оборачиваясь на стихающие крики Ноэми, вдоль обрыва, по направлению к городской ратуше, затем повернули на Каштановую, а потом всё выше и выше. Сабо грохотали по брусчатке, или мне казалось, что они грохочут. Остановилась я только у ролланда — каменного защитника города. Прислонилась спиной к гранитному постаменту и выдохнула. Гарм прыгал вокруг и звонко тяфкал, словно призывая меня идти дальше, но я поняла: ещё несколько шагов, и я просто упаду на мостовую и не смогу подняться. Живот скручивали спазмы голода.

— Ты как хочешь, а я в таверну, — решительно заявила я.

Гарм протестующе залаял.

И оказался прав: таверна ещё была закрыта. Было, наверное, уже часов семь утра, а, может, и восемь, но небо всё ещё не развиднелось. И как всегда перед восходом — невыносимо холодно.

— Ладно, твоя взяла, — вздохнула я, поднесла руки ко рту, согревая дыханием. — Только не задавайся…

Мы пошли по бульвару Семи Рыцарей, который в народе называли «Бульваром Лентяев», так как вдоль него располагались особняки и дворцы аристократов. А вот улицу через площадь напротив называли «проспектом Трудолюбия». Впрочем, городская беднота выбирала название поярче: «Тугая мошна». Корявые липы были посеребрены снегом, пилястры, фронтоны, колонны и ступеньки — тоже.

В одном из дворцов окна второго этажа сияли от света, и даже через стёкла до меня доносились звуки весёлой музыки, повизгивающей скрипками, и пьяный смех.

— Давай попросим корочку хлеба? — нерешительно обернулась я к Гарму.

Он зарычал.

— А что? Я умру с голоду, не дойдя до дворца. Сейчас я совсем не похожа на дочь рыцаря, так что сойду за нищенку.

Гарм протестующе тяфкнул. Я вздохнула, сделала ещё несколько шагов, а потом схватилась за живот. Ух ты ж больно-то как!

— Прости, я… не герой я. Не отважный рыцарь… Мне обязательно надо поесть.

И под ворчание пёселя, я несмело подошла и ударила в дверной молоточек. А потом, подождав, ещё раз. На двери приоткрылся глазок.

— Простите, я… я увидела, что у вас не спят. Нельзя ли мне краюшку хлеба и несколько глотков воды? — взмолилась я.

— Пшла вон, нищебродка! — рявкнул привратник.

И тут вдруг в приоткрытое (из-за духоты, видимо) окно высунулась чья-то изящная головка. Уверена, совершенно милая, судя по тёмному абрису на фоне света.

— Ой! Собачка! — запищало прелестное создание. — Там собачка. Эй, девочка, твоя собачка умеет ходить на задних лапках?

Гарм зло рыкнул. В слове «собачка» содержалось целых два оскорбления. Я обернулась, присела на корточки и взмолилась шёпотом:

— Ну пожалуйста, ну будь другом!

— Р-р-р!

— Если он походит на задних лапках, я дам тебе, девочка, лепёшку с мёдом, а твоей собачке — куриную ножку.

Гарм сглотнул, как будто понял её слова. А затем вдруг встал на задние лапки и прижал передние.

— Ах, какая прелесть! — взвизгнула прелестница, за её спиной показались ещё головы. — Синди, глянь, какая прелесть! А теперь, если она потанцует, то получит кусок ветчины! А хозяйка — горячий суп.

— Танцуй, Гарми, — умоляюще зашептала я.

Да что ж за умница! Мой отважный пёс послушно покрутился на задних лапах, раза три вокруг себя.

— Ганс, немедленно пусти их внутрь! — запищала девица.

Я подхватила Гарма на руки, дверь распахнулась, и мы торжественно вошли, мимо старика, неодобрительно взирающего на нас. Прихожая внутри поразила мозаикой из керамических плиточек. Хмельные вакхи хватали сабинянок за идеально круглые груди, из рогов изобилия сыпалось всякая всячина. Но может даже больше фривольного обрамления стен, меня потрясли две жарко натопленные полукруглые печки. Вот прямо здесь, при входе, чтобы у холода не было ни единого шанса пробраться внутрь.

От холла прихожую отделяла ещё пара дверей, а там, за ними, начиналась мраморная лестница, волной сбегающая со второго этажа. С розовыми амурчиками, с мраморными широкими перилами, в сиянии сотни свечей в золочёных подсвечниках.

Я поёжилась. Когда-то давно мне довелось бывать в королевском дворце. Тогда ещё жив был король Андриан, и был какой-то крупный праздник… Вроде сватовство принца Мариона к королеве Белоснежке… Или… или я что-то путаю? Ведь в итоге повелительница Эрталии вышла замуж за старшего принца, ныне — короля Гильома? Да неважно. Так вот, там была подобная роскошь. Неужели тут тоже кто-то из королевского рода живёт? Я нерешительно застыла перед ступеньками.

— Давай-давай, раз уж госпожа хочет тебя видеть.

Мне было страшно пачкать такую белизну… Гарм, не испытывавший пиетета к роскоши, помчался вперёд, оставляя на ступеньках мокрые, грязные следы. И где умудрился найти грязь зимой? Я медленно двинулась за ним.

На втором этаже из пены волн рождалась обнажённая Афродита. Она лукаво улыбалась, скромно потупив глазки, и перстом касалась собственной розовой мраморной груди. Я почувствовала, что краснею. Интересно, конечно, быть родопсийским аристократом: осуждать девицу, если подол её платья показал носочек туфельки, но при этом украшать дома голыми каменными женщинами, очень реалистичными.

И тут же я забыла и про Афродиту, и про парадоксы вельможного благочестия: мясо. Запечённое, с кориандром, с базиликом и шафраном, с… Я потянула носом и вошла в распахнутые раззолоченные двери.

Покрытый алой атласной скатертью стол, уставленный серебряными и золотыми блюдами с мясом, дичью, фруктами, соусницами, сливочниками… Чуть не захлебнувшись слюной, я перевела взгляд на людей. Четыре кавалера, две дамы. Одна из дам в шёлковом ярко-синем платье с высоким кружевным воротником, присев, тискала Гарма, и мой пёс… мой пёс… вилял хвостиком! Ах ты шкура продажная!

— Ути бозе мой! — пищала красотка, сверкая бриллиантами в золотых волосах. — Ах ты прелесть какая! А кому ещё колбасочки?

Бесстыдник Гарм лизнул её прямо в карминовые пухлые губки. Ну надо же! А я и не подозревала, что мой герой может состроить настолько умильную мордашку!

— Кэти, ну фу, — скривился рыжеволосый мужчина в алом камзоле. — Мне потом будет противно тебя целовать!

Красавица фыркнула:

— Ну и не целуй. Да тызь мой сляденький!

— Р-ряв!

Пушистый хвостик завихлял ещё дружелюбнее. Розовая ручка с овальными ноготками взяла с подноса кусочек румяной колбаски. Девица подкинула его в воздух, и Гарм стремительно атаковал и тут же проглотил. Кроме четверых аристократов, в углу из-зв ширмы трое музыкантов, один из которых всё ещё держал скрипку на плече.

— У неё, должно быть, блохи, — безнадёжно заметил рыжий кавалер.

— Рамиз, отстань от Кэтти, — вздохнула вторая дама. — Пусть развлекается. А ты, девица, присаживайся и ешь не стесняясь. И расскажи нам, кто ты и как оказалась на улице.

Кожа красавицы была настолько белая, что сразу стало понятно: без пудры не обошлось. Голубые глаза подведены тушью. Ярко-зелёное платье из сияющего атласа, ожерелье из хризолита, заточённого в чернёное серебро… Наверное, если бы не писклявый голосочек — словно кто-то набрал леденцов в рот — я бы не узнала Синдереллу, младшую сводную сестру Ноэми.

— С-с… спасибо, — я сделала вид, что закашлялась, и на негнущихся ногах прошла к столу.

Поесть и бежать.

— Рамиз, — капризно заныла Кэт, — я хочу эту собачку.

— Десятую⁈

— Не жадничай. Девочка, сколько стоит твоя собачка?

Я чуть не подавилась куриной ножкой.

— Он не профаефа! — буркнула с набитым ртом.

Ну и пусть. Я никогда ещё настолько не хотела есть! Гарм тяфкнул, сел, поднял лапки, ушко и вильнул хвостиком.

— Это мальчик, Рамиз! — радостно воскликнула Кэт. — У моих девочек появится жених! Так и быть, милая, я заплачу тебе серебром.

— За пса? Серебром⁈

— Тебе напомнить, сколько стоил твой выезд?

— Но это была охотничья свора!

— Гарм не продаётся! — рассердилась я, налила себе вина, разбавила водой и выпила залпом.

Всё, хватит с меня. Надо убираться отсюда. Я поднялась.

— В самом деле, Катарина… — начал было Рамиз.

А Синди молчала и пристально смотрела на меня, и мне это всё сильнее и сильнее не нравилось.

— Бедная, бедная графиня Катарина, — вздохнул один из двух молчавших до этого кавалеров. — А я вот своей даме сердца ни в каком капризе не отказываю.

И он, взяв ручку Синдереллы, коснулся её пальчиков завитыми усами, не сводя с девушки горячего взгляда чёрных глаз. Третий — пухленький и напомаженный — завистливо посмотрел на счастливчика.

— О, что есть любовь? Велие блаженство

А смерть за неё — в том совершенство… — начал было кудрявый.

— Паршивые стихи, Лоренцо, — прервал его покрасневший Рамиз.

Так, нам точно уходить. Сейчас эти петухи схватятся и… Я решительно поднялась. Но красавчик оказался добродушным:

— Стихи, может, и неважные, а вот смысл в них… Как можно отказать таким милым глазкам? Смотри, друг мой, обиженная женщина способна отомстить за нанесённую обиду, а жена — отомстить вдвойне. Скупость мужа — оскорбление для жены.

Рамиз схватился за шпагу. Лоренцо тоже положил руку на эфес. А нет, я ошиблась: это было фальшивое добродушие.

— О, Пречистая, — сердито выдохнула Синди, — Рамиз, сделай нам всем одолжение: купи своей жене собаку, не артачься.

— Гарм не продаётся! — крикнула я.

Но меня никто не услышал: все смотрели на заалевшего мужа красавицы Кэт. Эх, зря я сдалась перед натиском желудка! Гарм был прав: ничего хорошего нас тут не ждало.

— Рамиз, не будь букой.

Красотка Катарина нежно посмотрела на рыжего мужа, и тот сдался.

— Сколько ты за него хочешь? — угрюмо спросил меня.

— Мой пёс не продаётся! Гарм, идём.

Я решительно встала и направилась к дверям. Пол уехал из-под моих ног, и пришлось схватиться стол. Ой.

— Видишь, Кэтти, пёсик не продаётся. Давай, я тебе потом другого куплю?

— Гарм! — снова позвала я и тут…

Мой… мой пёс перевернулся на спину и подставил нежным женским пальчикам брюшко… Я застыла. Он серьёзно⁈

— А-ах! — простонала Катарина в умилённом исступлении. — Какой прелестный малыш! Рам, я не хочу другого, я этого хочу.

Я, открыв рот, смотрела на предателя. Тот вилял хвостиком и улыбался, наблюдая за новой хозяйкой. Новой, потому что… ну если Гарм так сам хочет… Я хлюпнула носом, вытерла слёзы. А с другой стороны… он ведь прав. Ну что его ждёт со мной? Вдруг король меня не защитит? И что, маленькому пёсику отправляться за тысячу лье от родного дома, и, может быть, там его будут бить, а защитница из меня… так себе.

— Хорошо, — я зажмурилась. — Десять…

— Тяф!

Не удержавшись, снова глянула на Гарма: он мило свесил язычок на сторону и… подмигнул? Да нет, моргнул просто.

— Десять золотых.

Если до этого мгновения все с разными эмоциями смотрели на пушистого засранца, то сейчас все взгляды обратились на меня.

— Сколько? — хрипло переспросил Рамиз.

— Десять золотых, — чётко повторила я.

— За болонку? — неверяще уточнил рыцарь.

За друга положено тридцать сребренников, но…

— Катарина, я, конечно…

— Р-ряв!

Гарм вскочил, прижался головой к полу, поднял пятую точку, прогнувшись, и замахал хвостиком так быстро, что ветер разметал золотистые локоны дамы.

— Рамиз, или эта милаха будет моей, или я с тобой не разговариваю, — твёрдо выговорила Катарина.

Мужчина вспыхнул и… сдался. Вынул кошель, отчитал мне десять золотых монет. Я спрятала их в карман, и мои пальцы вновь коснулись чего-то очень холодного. Лягушка! Ох! Я же совсем о ней забыла! Ладно, выпущу в королевском парке.

Не выдержав, я оглянулась. Гарм, кажется, совершенно обо мне забыл: он ловил свой хвост, словно снова был щенком. Я поспешно вытерла щёки, поклонилась и быстрым шагом направилась прочь. Будь счастлив, мой друг. Будь счастлив.

На лестнице одиночество вновь окатило меня холодом. Я на миг замерла, пытаясь не разреветься.

— Элис, ведь это ты? — раздалось за мной тихое.

Ну вот. Попалась.

— Я не знаю, о ком вы…

Но Синди, бесшумно догнавшая меня, развернула меня за плечи:

— Не притворяйся. Не бойся меня, пошли.

Она потянула меня в дверь напротив, протащила через анфиладу комнат, юркнула в одну из них, закрыла двери. Здесь было что-то похожее на кабинет.

— Ты была одной из немногих, кто был добр ко мне, когда я была Золушкой, — вздохнула Синдерелла. — Давай, не бойся. Рассказывай, что с тобой произошло?

— Лучше иди к гостям, веселись. Всё равно не поверишь.

Золушка тяжело вздохнула:

— Какое там «веселись»! Обычно у нас всё намного жизнерадостнее, а тут вот с Кэт зачем-то притащился Рамиз. Нет, ты не подумай, что он мне не нравится, но… Понимаешь, Рамиз отличный любовник, а вот как муж… ревнивый, душный… Бедная Катарина!

— И зачем она за него выходила замуж?

Не то, чтобы это меня интересовало, просто… Просто надо было что-то сказать. И желательно не обо мне и не о Гарме.

— Так застукали их, — снова вздохнула Синдерелла. — Дочка графа, все прям как с ума посходили. Это всё из-за мерзкого принца Дезирэ.

— Понятно, — пробормотала я.

Обсуждать всё это было до крайности неловко и неприятно. Я что, тоже ханжа?

— Синдерелла, ты же придворная дама, я не ошибаюсь?

— И что? Если дама при дворе, так ей уже нельзя и…

— Нет-нет, я не об этом. Ты можешь устроить мне тайную встречу с королём? Так, чтобы о ней не узнала моя мачеха?

— Кому как не мне знать, что такое мачеха, — с горечью заметила Золушка.

Мне стало жалко беднягу. Впрочем, я всегда её жалела.

— Так поможешь?

Синдерелла прошла и присела на стол. Поболтала ножкой в шёлковой туфельке.

— Понимаешь, тут такое дело… Честно, я бы помогла. Не скажу, что в фаворе у короля, или его супруги, но… Я бы что-нибудь придумала. Вот только…

— Понятно.

— Да что тебе понятно⁈ — она вдруг разозлилась. — Элис, короля нет в Родопсии. Они с Белоснежкой уже недели три как в Эрталии и до весны возвращаться, кажется, не планируют. Поговаривают, что королева ждёт ребёнка, и путешествия зимой ей противопоказаны.

Теперь понятно, почему мою свадьбу решили сделать в рождественский пост… Это было фиаско. Я задумалась. Синдерелла мне не мешала. Минут десять. За окном всё ещё было темно, и мне показалось, что солнце больше не зайдёт, и вся моя жизнь это — ночь. И я чуть не рассмеялась вслух.

— Ты можешь остаться у меня, — вдруг предложила Золушка.

— Спасибо.

— Только чур не осуждать мой образ жизни. Да, я люблю мужчин. Разных мужчин. А они — меня. И я знаю, что про меня говорит Ноэми. Но мне плевать. Как хочу, так и живу. И вообще я…

— Я не осуждаю. Тебе несладко в жизни пришлось.

Синдерелла вдруг как-то ссутулилась, закрыла лицо руками и всхлипнула. Я подошла, обняла её, прижала к плечу.

— Ну что ты… Милая Золушка, не плачь.

— Он был такой красивый, — пожаловалась та, — но полюбил не меня. Почему-то все любят не меня. Даже чурбан Офет любит ханжу Ноэми, а не меня. А я…

Я погладила её по волосам.

— Разве тебе нужен Офет?

— Не нужен, — Синдерелла снова всхлипнула. — Но я так хочу, чтобы кто-то вот прям потерял от меня голову, вот прям… ах, чтобы, понимаешь? Ну как у Дрез что бы. Он к ней и через зеркала помчал, и из рук Чертополоха, и… и вообще…

Она по-детски разревелась мне в плечо. А я невольно вздрогнула. Так вот же выход!

— А ты знаешь, где сейчас находятся Марион и Дризелла?

— На Волчьем перевале. Это недалеко от Холодного замка. Вернее, от скалы, на которой замок. Там шале, и… Дрэз сделала что-то вроде постоялого двора.

— А как туда добраться?

— По дороге в Монфорию. Местные подскажут. Но спрашивать надо трактир «Бременские музыканты», хозяин — Рион, а хозяйка — Анна. Они не называют свои настоящие имена. Ты хочешь попросить принца Мариона о помощи?

Золушка отстранилась и внимательно посмотрела на меня мокрыми глазами.

— Да, — честно призналась я. — Моя мачеха пыталась меня отравить. А сейчас за спиной короля…

— Стой. Речь идёт о заговоре?

— Да.

— Тогда — ничего не хочу знать. Прости, но… дыба, пытки — это совсем не моё.

— Ясно. Тогда: прощай, Золушка. Мне пора.

Она снова схватила меня за ладонь, потянула к себе.

— Подожди, — зашептала виновато. — Элис, ты была добра ко мне, и я… но пойми: я очень боюсь. Однажды я… Но неважно. Прости, я трусиха. Может, ты всё же останешься до весны? Сейчас по горам путешествовать опасно. Волки, и… снег, и… Тебя никто не найдёт, обещаю. А там вернётся король, и я всё устрою.

Я задумалась.

Золушка была права: зимой в горах, да ещё в одиночку, без оружия — опасно. Впрочем, даже будь у меня оружие, я всё равно не умею им пользоваться. Можно сделать вид, что я прислуга. Уж что-что, а драить кастрюли и сковородки мне не впервой. И печки я могу топить, а тут много печек. Маменька ни за что меня не найдёт — Бремен большой город. Слишком большой. И кто там всматривается в лица слуг? Со всех сторон — отличное и очень милосердное предложение. А от добра добра не ищут. Разве нет?

Глава 7 Я — воровка

— Спасибо, я очень признательна… — начала было я, но Синдерелла вдруг схватила меня за руку, побледнев.

— Тише… ты слы…

— Какого дьявола⁈ — вдруг донёсся до нас мужской рёв.

Золушка бросилась из кабинета обратно. Я за ней. Мы на цыпочках подбежали к дверям, ведущим на парадную лестницу. Хозяйка дворца чуть приоткрыла их, я поднырнула под её руку. В щёлке между створками увидела… стражу. Бременскую королевскую стражу, легко узнаваемую по васильковым перевязям через плечо, придуманным хитроумной Белоснежкой. За спинами мужчин алел камзол Рамиза и, кажется, синело платье Катарины.

— Руки прочь от моей жены!

— Господин граф, — я невольно вздрогнула при звуках этого тихого голоса, — будьте любезны, держите себя в руках, и никто не пострадает. Нам не нужна графиня Катарина. Нам нужна девушка-бродяжка, которая появилась в вашем обществе этой ночью. Где она?

Герцог Ариндвальдский. Франсуа де Перильон, маркиз де Кюстин. Муж прекрасной Люсиль. Раз именно ему подчиняется королевская стража, то… Вот, значит, за какие заслуги король Гильом пожаловал проныре-маркизу титул, земли и замок принца Фаэрта. Впрочем, Франсуа был достаточно опытным дознавателем: в своё время он был правой рукой печально известного младшего сына короля Андриана. И вроде даже его наставником…

— Нищенка? — изумился граф.

— Рамиз, — а вот этот усталый голос уже принадлежал Офету, которого я не видела, — будь добр, не препятствуй следствию. Именем короля.

— С каких пор королевская стража охотится за нищими? — поддержала удивление супруга прекрасная Катарина.

— Девица обвиняется в измене. Кстати, она вам что-либо говорила про… про что-либо?

— Может, и говорила, — холодно ответил герцогу Рамиз. — Кто ж её слушал?

— Не говорила, — отрезала Катарина. — Девица была изрядно голодна и поглощала еду со скоростью бездонного мешка. А потом собралась и покинула дворец. Вы опоздали. Думаю, на полчаса, а то и на час.

— Вот как?

Герцог поднялся на площадку, и мы с Золушкой подались назад, хотя за спинами гвардейцев и в тёмной узкой щёлке нас было бы увидеть крайне трудно.

— А вот дворецкий показывает, что девица не выходила из дворца.

— Да? — холодно переспросила Катарина и зевнула. — Признаюсь: я её не провожала. Может, голодранка и до сих пор здесь. Как-то, знаете ли, не по моему положению следить за оборванцами.

— Положим. А за хозяйкой дворца вы так же не наблюдаете?

Синдерелла на ощупь нашла мою руку, стиснула и увлекла за собой. Мы на цыпочках прокрались к чёрной лестнице, всё ещё слыша медовый голосочек Катарины и её слова про то, что в этом доме вообще не принято следить друг за другом, и что каждый имеет право уединиться где хочет и с кем хочет. Ответ герцога мы уже не услышали.

Остановившись на площадке у окна перед последним пролётом, Золушка сунула мне в руку что-то маленькое и холодное.

— Ключ от конюшни. Бери любую лошадь и беги. Скачи, то есть. Учти, я заявлю о краже и… и… Прости, но я не выдержу пыток и умирать за тебя не планирую. Если в конюшне конюх, то его зовут Жан, ты скажешь, что по моему приказу, в доказательство предъявишь ключ. А я отрекусь от этих слов. Не теряй времени: его у тебя мало.

Я судорожно обняла её, шепнула «спасибо» и бросилась бежать.

Вылетала во внутренний двор, где уже светлело, промчалась насквозь через небольшой садик, с фонтаном посредине, который сейчас был закрыт деревянной коробкой, и бросилась к каменным конюшням, легко узнаваемым по высоким аркам дверей и по фризу с конями под самой крышей. Вдруг что-то впилось в мои руки, и меня отшвырнуло назад. Затылок пронзила резкая боль, и серо-синее небо полыхнуло жёлтым.

— Не так быстро, зайцик.

О нет!

Надо мной склонилось ухмыляющееся сероглазое лицо с лиловыми фингалами под глазами.

— Будешь вставать или понравилось валяца?

— Валяться. Через «ться», — поправила я Эйдэна. — Пожалуй, полежу. Вид отсюда красивый. А вы только по титулу ворон или оборотень? Может, вы умеете летать? Я бы полетала.

— Как знать, — хмыкнул он и неожиданно лёг рядом.

Мы помолчали. Первой не выдержала я.

— И какие кары меня ждут?

— За побег?

— И за него тоже.

А ещё за разбитый нос и прокушенную икру.

— Я пока не придумал, — честно признался ворон.

— Вам, кстати, идёт. Серый очень красиво с фиолетовым сочетается.

Эйдэн рассмеялся и сел.

— Вставай давай. Замёрзнешь.

Он поднялся и подал мне руку. Я крепко стиснула его ладонь и встала. Голова всё ещё кружилась из-за удара. Ворон снял с моих плеч петлю аркана.

— Вы очень чисто разговариваете на родопсийском, — заметила я ему. — Но путаете «ц» с «ч», почему?

— В моём родном языке нет звука «цэ». Кардраш! Как вы это произносите?

— Просто: «че».

Он попытался:

— Ты цто-то успела сказать этим людям о том, поцему сбежала?

— Я их не знаю.

— А твоя подруга Ноэми говорит, цто знаешь.

Чёртова Ноэми!

— Синдерелла — сестра моей подруги, но если уж старшая сестра, с которой мы дружили, меня предала, то зачем мне открываться младшей?

Позади раздались крики и звон металла. Стража. Ворон перевёл взгляд с моего лица на приближающихся служителей короля и принялся сматывать верёвку.

— У тебя минута, цтобы решить, цто делать. Будешь ли ты взывать к страже, пытаца облицить нас и требовать освобождения. Или вернёшься к прежней роли.

— А если второе?

— То не попадёшь в пытоцную. Обещаю.

Заманчиво.

— Госпожа Элиза фон Бувэ, именем короля вы арестованы.

Я закрыла глаза, пытаясь перебороть приступ отчаяния. Офет. Он видел меня разумной и… наверняка рассказал об этом герцогу Ариндвальскому. А, значит, маменька уже знает и… Имеет ли смысл строить из себя безумицу?

— Стража, взять девицу под арест…

— Мэ, — я обернулась и растянула губы в дебильной улыбке, чуть высунув язык и выпучив глаза в восторге.

— Не пытайтесь сделать вид…

К нам шло человек пятнадцать: десять стражников, Офет, герцог Ариндвальский и Синдерелла с гостями. А, шестнадцать.

— … на этот раз, вы не сможете нас обмануть, — холодно завершил Франсуа.

— Мэ.

— Элиза, вы — дочь моего друга, в ваших интересах перестать изображать из себя умалишённую. Господин Офет всё рассказал нам…

— Рассказал что? — удивилась Синдерелла. — Видимо, ваш свидетель настолько желал несчастной дурочке смерти, что сам уверовал в её разумность. Но моё свидетельство и моих гостей — против его. Мы и пустили-то дурёшку только ради её безумия. И, признаться, я удивлена увидеть в этой несчастной давнюю подругу моей сестры.

Я замычала и подошла к Золушке, а та ласково и с состраданием погладила меня по голове.

— Разберёмся, — сквозь зубы процедил герцог.

— Полно, Ваша светлость. Жизни короля и в самом деле угрожает человек, лишённый разума? Это самое забавное, что я слышала за последнее время!

И Синдерелла звонко рассмеялась. А потом мило взяла Франсуа под руку.

— Господин граф, госпожа графиня, вы также подтверждаете…

— А разве это не очевидно? — хмыкнула Катарина. — Я не знаю, что у вас там за игры, господа, я верна моему королю и послушна его приказам, и если безумие ныне — государственное преступление, то на всё воля Его величества. Кто я такая, чтобы об этом судить?

Лицо Офета пошло пятнами.

— Вы обвиняете меня во лжи? — процедил он.

— Как можно? — Катарина пожала плечами. — Я не слышала ваших слов, поэтому не могу обвинять.

— Мэ-э, — я подошла к мрачному Офету и схватила его за клинышек бороды. Потянула на себя. Тот ударил меня по руке.

Больно!

— Как вы можете! — возмутилась Катарина.

— Она не знает, что она творит, — вздохнула Синдерела, обнимая меня со спины. — Боже, боже… такой был светлый ум!

Я тихонько сунула в её руку ключ и разревелась, пуская слюни и вытирая сопли.

— Офет! — рявкнул Рамиз. — Не подобает дворянину поднимать руку на женщину. Тем более, умалишённую женщину.

— Да она такая же умалишённая, как ты!

— Ну, знаешь ли…

Граф стянул с руки перчатку и бросил её товарищу в лицо.

— За что? — растерялся муж Ноэми.

— Ты назвал меня безумцем!

— Я не…

— Ты струсил, Офет?

Тут все принялись галдеть и разбираться кто и кого оскорбил. Катарина и Синдерелла принялись напирать на Офета. Герцог Ариндвальский сморщился:

— Взять её. Разберёмся в темнице, что там с разумом у госпожи Элизы.

— Боюсь, Ваша светлость, — неожиданно вмешался ворон и подошёл к нам, — мы слишком торопимся. Времени на темницу у моих братьев нет. Разбирайтесь как-нибудь без нас.

Он положил руки на мои плечи и мягко забрал меня из объятий Золушки. Ишь ты! Учёл моё замечание и специально подобрал слова без «чэ».

— Мэ-э, — похвалила я.

Мной овладело какое-то странное оцепенение безразличия. Я проиграла. Я так отчаянно боролась, бежала, снова и снова, и вот… Если бы я не помедлила, если бы не задумалась о предложении остаться и… Хотелось плакать, но я только глупо таращилась на всех собравшихся и улыбалась.

— Что ж, полагаю, инцидент исчерпан, — согласился герцог Ариндвальский, и тусклые глаза его блеснули.

— А разве вы не… — начал было Офет и замолчал.

Потому что эпоха принца Дезирэ, который мог вломиться в дом графини и произвести обыск, закончилась с исчезновением принца. А Франсуа — не сын короля. Для ареста графини, или её супруга, или сестры брата монарха ему нужен приказ. С печатями. С подписью короля Гильома. Потому что за подобное самоуправство новый монарх точно не погладит его по головке. Ведь одно дело арестовать простую дворянку, как я, и совсем другое — кровного аристократа.

Катарина бросила мне вслед жалостливый взгляд. Это стало последним, что я увидела во дворце Синдереллы.

Мы вышли через служебные ворота, где нас ждали пять кочевников на скакунах. Два ворона, три вельможи в беретах со страусовыми перьями. На миг мне захотелось громко-громко завопить: «Помогите! Убивают», но я стиснула зубы.

Во-первых, раннее утро: город спит. И никто не придёт ко мне на помощь. Во-вторых…

— Ты умеешь ездить верхом? — поинтересовался Эйдэн.

— Умею, — усталым шёпотом ответила я.

— А я надеялся, цто мы её потеряли, — мрачно приветствовал меня Кариолан.

Жених бросил на меня лишь взгляд мельком и сразу отвернулся. Третий ворон бросил ему что-то насмешливое на свистяще-цокающем языке, похожем на удары плетью. И все пятеро иноземцем вдруг сорвались и, пригнувшись к шеям коней, помчались прочь из города. Я подошла к графитно-серому жеребцу и положила руку на луку седла, поставила ногу в стремя, попыталась запрыгнуть. Эйдэн хмыкнул, подошёл и помог, приподняв меня за ягодицы. При этом мои юбки задрались по колено. Затем ворон запрыгнул позади, на круп.

— Тебе луцце сесть боком, — посоветовал он и положил руки мне на талию.

Я подтянула правую ногу, откинувшись мужчине на грудь. Уф, как неудобно-то! И всё же мне удалось пересесть по-женски, при этом лука пришлась мне между ног. Эйдэн отпустил меня и, взяв в руки узду, ударил в бока коня шенкелями.

— Где твой пёс? — спросил он.

— Продала за чечевичную похлёбку, — буркнула я и уткнулась в его грудь.

Это было очень неудобно — шершавая парча царапала лицо, металл, вшитый в куртку, леденил кожу. Во всём этом была лишь одна радость: Гарм оказался вне опасности. Его новая хозяйка наверняка не будет жестока с моим пёсиком. И всё же из глаз вырвались слёзы. Я зажмурилась. Фу, фу, Элис! Не будь эгоисткой! Было бы ужасно, если бы Гарм…

И тут позади раздался отчаянный лай. Я выглянула из-за плеча ворона.

Но… а…

Эйдэн придержал коня, ухмыльнулся и натянул узду. Серое облачко подлетело к нам, перестав лаять, запрыгнуло на сапог ворона, тот перехватил беглеца за шиворот и перекинул мне на колени. Я прижала малыша к себе.

— Ну здравствуй, цецевица.

— Гарм, — прошептала, и мой нос тотчас облизали. — Но ты же… фу, не… фу, Гарм!

Но мне пришлось сдаться под яростной атакой собачьей радости. Вопреки собственным мыслям я была совершенно счастлива. И даже осознание, что я стала воровкой (десять золотых ведь по-прежнему утяжеляли мой карман) не мешали мне всхлипывать от счастья.

— Что ты наделал, Гарм! — прошептала я, зарываясь в мокрую шерсть и вдыхая аромат псины. — Что же ты наделал, мой герой! Ты мог бы остаться в тепле и роскоши, быть сытым и…

Но не договорила. Уж кто-кто, а Гарм точно не заслужил упрёков.

Мы мчались и мчались, и дома очень быстро исчезли в прошлом, а вокруг были только снег, и камень, и деревья, и снова — снег. На выезде из города к нам присоединилось ещё порядка троих человек с шестью навьюченными конями и одной телегой. Мне не было холодно: ноги грели бока лошади, живот — Гарм, а ещё Эйдэн закутал меня в свой чёрный плащ, удивительно тёплый, словно настоящее крыло птицы. И очень скоро я задремала на плече варвара.

Проснулась, когда мы остановились на берегу речушки, злобно плещущейся в валунах ледяными волнами. Ворон спрыгнул с коня, и я едва не завалилась набок, словно куль. Но мужчина обнял мои бёдра и спустил меня вниз. Я пошатнулась, вцепилась руками в его куртку.

— Тёмный брат мой, — крикнул насмешливо Кариолан, привязывавший гнедую лошадь к корявой ободранной ёлке, скрючившейся над рекой, точно древняя старуха, — может, на невесте женишься ты?

И процедил что-то сквозь зубы на своём языке.

«А было бы неплохо», — внезапно подумала я.

Если выбирать между Кариоланом и Эйдэном, то… Третий ворон как-то посимпатичнее будет. Ну, по крайней мере, у него есть чувство юмора, и, если разобраться, варвар не причинил мне вреда… Мой спутник что-то короткое бросил в ответ и, покосившись на меня, внезапно перевёл:

— Поцему бы и нет? Я с удовольствием посижу на твоих костях, брат.

В каком смысле?

Они принялись ставить шатры, разжигать огонь. Я молча присела на поваленное дерево. Гарм спал, дёргая задней лапкой во сне.

Я буду жить в степи. Бескрайней, как… Там нет гор. Как это, когда нет гор? Наверное, там огромное небо… Я попыталась представить и не смогла. И там нет домов, а только шатры. А как они моются? А в туалет куда ходят? А готовят как? Не на печах, вот прям всё — на костре? Голова кружилась.

Впрочем, может, я не долго буду жить, может надоем мужу и тот меня пришибёт чем-нибудь тяжёленьким, а скажет, что сама? Или и объяснять ему ничего не надо будет?

— Тырдыщ цэй, — вдруг отчётливо выговорил Эйдэн, направляясь ко мне.

— Мэ, — привычно ответила я.

Не то, чтобы вот прям выразительно. Он усмехнулся.

— Добро пожаловать, госпожа.

Ворон взял меня за руку и провёл в уже поставленный шатёр. Я обернулась к нему:

— Что вы имели в виду, когда обещали посидеть на костях моего жениха?

— Каган приказал своему слуге жениться, — поколебавшись, ответил тот. — Слуга не послушался. Слугу схватили, исполосовали кнутами и бросили на землю. Сверху положили…

Эйдэн запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, а потом уверенно продолжил:

— Деревянный щит, на него поставили столы. Каган смотрит на состязание бойцов и наслаждается стонами ослушника.

Я сглотнула.

— А потом?

— Цто потом?

— Ослушника милуют?

Ворон хрипло рассмеялся:

— О да. Милуют. Его раздавленную плоть отдают псам, и это в каком-то смысле — милость.

Меня затошнило. Я зажмурилась и ткнулась лбом в его плечо.

— А если бы я сбежала? Кариолан ведь не был бы виноват, да?

Эйдэн погладил меня по голове, наклонился к моему уху и шепнул зловеще:

— Если бы ты сбежала, пышецка, Кариолан бы не мог на тебе женица, а если бы он на тебе не женился, то как бы исполнил волю кагана? А если не исполнил волю кагана, то виноват.

— Но это же глупо!

Я отстранилась и посмотрела в его насмешливые светлые глаза.

— Если он не мог исполнить волю, то в чём его вина⁈

— Цэ-цэ-цэ, сиропцик, не крицы. Дорога у нас долгая, всё расскажу.

Он отвернулся, откинул полог и вышел. А я опустилась на попону, расстеленную у ската, и обхватила колени руками. Может, предложить Кариолану бежать? Нет, в самом деле? Не хочу чтобы по моей вине… ладно, не вине, но из-за меня так ужасно пострадал пусть и не знакомый, пусть и несимпатичный мне, но живой человек.

А, кстати, где Гарм?

— Ква, — раздалось из моего кармана.

Глава 8 Гырд, дорт и батард

Я засунула руку в карман и вытащила лягушку.

— Вот же! Прости, милая. Надо тебя выпустить, пока мы в лесу. И на речке к тому же.

И я решительно поднялась. Ох! Мои ягодицы! Мои бёдра! Мои ножки! Несколько часов поперёк седла, как оказалось, для них — целое испытание. Кое-как, враскоряку, я покинула шатёр и замерла, шагнув на снег.

Таких шатров было ещё три, они расположились крестом вокруг большого костра. Рядом суетился один из воронов, тот, которого мне не представили до сих пор. Это был мужчина лет сорока или более, с тёмно-каштановыми вьющимися волосами, широкая прядь которых выбивалась из хвоста и падала ему на щетинистое лицо. Шириной плеч ворон походил на Эйдэна, но без узкой талии последнего. Фигура незнакомца напоминала прямоугольник. Шкаф. Решено, я буду его звать вороной-шкафом. Ещё один, из тех, что в страусиных беретах, помогал прямоугольному в приготовлении еды: что-то чистил.

А вот жених с Эйдэном развлекались иначе: обнажённые по пояс, они резво пытались покалечить друг друга длинными, обструганными палками. Как раз когда на них упал мой взор, третий ворон стремительно прыгнул на седьмого, и его палка обрушилась на темноволосую голову. Я зажмурилась. Потом приоткрыла один глаз. Кариолан и Эйдэн за эту пару мгновений поменялись местами, и тут же палка ударила по палке с глухим звуком.

— Так, — пробормотала я, засовывая вялую лягушку снова в карман, — это мужские игры, не для нас, девочек. Не смотри.

Но не смотреть оказалось сложно. Алые отсветы костра подчёркивали литую мускулатуру тел. Тела. Потому как у Кариолана не то чтобы вот прям густо было с мускулатурой. Мой жених был поджар и сухощав, очень гибок, невероятно быстр, но приятными атлетическими формами глаз не радовал.

Эйдэн отскочил первым. Сейчас он находился лицом ко мне, и я видела и сверкающие потемневшие глаза, и ухмылочку, подчёркнутую тёмной полоской усов, и довольно выпуклые груди, и потемневшую от пота дорожку волос, полускрытую чёрными штанами.

— Цэ-цэ-цэ, бартшмашлэк! — весело бросил Эйдэн, скользнул взглядом по мне и добавил: — Цыплёнок.

И я вспыхнула до ушей, осознав, что пялюсь на полуголого мужика. Хотела отвернуться, но тут Кариолан змеёй кинулся на соперника, его палка взметнулась над головой обидчика, но просвистела мимо, а Эйдэн оказался левее на шаг.

Хрясь!

Палка третьего ворона хлестнула седьмого по рёбрам, и я невольно взвизгнула, но взгляд всё равно не могла оторвать. Мне казалось, что стоит лишь отвернуться, и случится что-то ужасное. На белом теле парня заалела яркая полоса.

— Неплохой удар, Эйдэн, — прохрипел Кариолан, пятясь. — Но если бы ты целился в голову, то победил бы…

— В голову хорошо. Сделал бы тебя достойным невесты. Подтянись, Кар, она на тебя смотрит.

Седьмой ворон невольно обернулся, я тут же состроила дебильное перекошенное лицо… хрясь! и палка Эйдэна со всей силы обрушилась на спину несчастного. Кариолан рухнул на колени, а потом лицом в снег.

— Ты перестарался, — отвлёкся от варева незнакомый ворон.

— С уцёбой нельзя перестараца, Тэ́рлак, — беспечно рассмеялся Эдэн, потрогал неподвижное тело остроносым сапогом. — Эй, Кар, ты хоцешь ещё полежать?

Кариолан замычал, упёрся локтями в снег, приподнялся. Длинные тёмные волосы ширмой загораживали его лицо. Третий продолжил издеваться:

— Вставай, девоцка, бантик развязался.

Седьмой ворон захрипел и кинулся на Эйдэна, повалил его, но тут же оказался спиной на снегу.

— Не сказать, цто я люблю катаца на мужцинах… — заметил Третий.

Жених забился под ним, попытался ударить кулаком в нос врага, но тот перехватил руку юноши. А затем легко вскочил и отпрыгнул в сторону.

— Будет вам. Еда готова. И невесту перепугали уже, на ней лица нет.

Шкаф Тэрлак говорил почти басом, голос его звучал добродушно, но увесисто. Противники обернулись ко мне, я снова состроила глупую радостную рожицу. Кариолан тяжело дышал, с какой-то задержкой, будто вдыхать ему было больно. Эйдэн же вообще не выглядел уставшим, хоть и изрядно вспотел. И я с трудом оторвала взгляд от мускулистой груди.

Ох, Элис, фу на тебя! Бесстыдница.

Третий ворон подхватил со снега камзол… дублет… куртку… я не знаю, как называлась эта одежда, очень похожая на простую рубаху, с вшитыми металлическими перьями, надел через голову (всё это я видела искоса), затянул широкий пояс и направился ко мне.

— Элис, разрешите вам представить второго ворона великого кагана — Тэрлака Великолепного. Предводителя армии севера, героя битвы при Бараньем овраге и других великих, но неизвестных вам боёв. Да не смутит вас любовь Второго ворона к приготовлению пищи.

Второй, то есть… получается… он главнее Эйдэна? И, если правильно понимаю, в отряде всего три ворона: второй, третий и седьмой, то есть Тэрлак, а не Эйдэн — глава экспедиции?

— Ну-ну, — вздохнул шкаф, — Йд, не смущай. Расхвалил, как девицу на выданье. А ты Кр, давай, одевайся и ужинать. И не смотри так зло на уцителя, цай не маленький. Госпожа Элиза, хотя и я не уверен, цто вы нас понимаете, вот эти господа — это шакалы великого кагана: Тинэй, Энэй и Зинэй. Так-то они те ещё пустобрёхи и балагуры, но не в присутствии воронов, конецно. Это ваша лицная охрана. Если вдруг вы расцитывали, цто хранить вас будет третий ворон, то напрасно. Ну вот и всё, все знакомы.

А я задумалась, как он вообще смог произнести слово «Йд» без гласных? Очень интересный язык.

— Кар, цэйх кырдыр, — бросил Эйдэн, садясь к костру.

Он подвернул ноги под себя, расставив колени в стороны. Шакалы тоже расселись в точно таких же позах, но позади воронов. Мне что, тоже вот так? Это же неудобно. Кариолан натянул свою кольчугу-рубаху, подошёл, заправляя длинные волосы за уши, и протянул мне руку. Я в ответ оскалилась и схватила его за длинный нос. Чтоб не расслаблялся. Но жених успел отклониться.

— Йд, в Родопсии мы говорим на родопсийском, — заметил Тэрлок.

— Место безлюдное.

— Это никогда не известно доподлинно. Кр, цто застыл? Веди невесту.

Кариолан, поколебавшись, взял меня за локоть и довольно мягко потянул к огню. Ладно, не будем осложнять жизнь человеку. Может быть даже имеет смысл признаться в собственном разуме? Если уж от меня ждут наследников, то вряд ли станут травить или убивать прямо сейчас. И всем станет легче, да и надоело мне…

— Не хоцу смотреть, как эта будет есть, — проворчал Кариолан. — Пойду, пройдусь по лесу. Дров нарублю.

А нет. Пусть помучается.

— Мэ-э, — запротестовала я и вцепилась в его пояс.

— Кар, это твоя невеста, — отозвался Эйдэн насмешливо, — тебе её и кормить.

— Кардраш! Цто⁈ Элис, ты умеешь сама есть?

Паника в зелёных очах взывала к моей жалости, но брезгливость будила вредность. Эйдэн выудил косточку и, посмеиваясь, поглядывал на нас.

— Мэ-э, — съязвила я и полезла руками в кипящий котёл.

Кариолан схватил меня за запястья.

— Проклятье! — простонал в отчаянии. — Нужна какая-то служанка. Я не смогу быть постоянно с этой…

К его чести, жених запнулся. Если он будет знать, что я разумна, то в брачную ночь, а, может, и до неё, войдёт в мой шатёр и ляжет со мной… Нет, не хочу. Я глупо захихикала. Эйдэн покосился на меня и ухмыльнулся в усы. Интересно, почему он так не любит Седьмого ворона?

Тэрлак вздохнул и разгладил длинные усы:

— Ну-ну, Кр. Тебе ей детей делать, а ты покормить девоцку не можешь.

— Мы ещё не женаты, — запальчиво возразил Кариолан.

— Это ненадолго. Доедем до Безжалостной и поженитесь.

— А разве не…

Эйдэн насмешливо поднял брови. Тэрлак снова терпеливо вздохнул:

— Нет, мальцик. К кагану ты должен приехать уже женатым мужциной. И желательно, цтобы в цреве твоей жены уже не было пусто.

Я бы подавалась, если бы сейчас ела, но потупилась и шлёпнулась на задницу — искусство, которое так хорошо получается у детей, и которое я оттачивала не один месяц. Жаль, некому оценить. Насмешливый взгляд Эйдэна сообщил мне, что ценитель всё ж таки нашёлся.

Тэрлак принялся разливать варево по деревянным мискам.

— Тьма плывёт над степью. Тьма. И в последней битве могут погибнуть все семь воронов. У нас, шестерых, есть сыновья, а кого оставишь после себя ты, Седьмой? Радуйся, малыш, цто каган сам подобрал тебе невесту из хорошего рода. Да благословят его звёзды!

Род или кагана, ворон не стал уточнять.

— Если мир погибнет, — сердито возразил Кариолан, приняв миску в ладонь, — с ним погибнут не только вороны, но и воронята.

— Если, — заметил Эйдэн и стал есть, жмурясь от удовольствия.

Кариолан тихонько вздохнул и принялся меня кормить, просовывая в губы кусочки мяса. Руками. Меня затошнило. Им бы тут ложки не помешали. Я постаралась чавкать погромче. Это было кроличье рагу, и, к чести второго ворона, очень-очень вкусно приготовленное. Я даже не подозревала, что такое можно сделать на костре!

— Церез три дня пути мы будем на Волцьем перевале, — вдруг нарушил тишину Третий ворон. — Там есть безликий алтарь. Можно поженить молодых там.

Я поперхнулась и раскашлялась: Волчий перевал! Это ведь тот самый, про который говорила Синди? Где под чужими именами принц Марион и его супруга Дризелла держат таверну? Отняв у опешившего Кариолана миску, я поспешно доела рагу, помогая себе рукой, а потом встала и молча вернулась в шатёр. Выложила лягушку, чтобы случайно не придавить во сне, прошла и села на попону, уткнулась в колени.

Если я сбегу, то Кариолана жестоко убьют. Ужасно! Просто ужасно жить и знать, что ты виновен в чьих-то страданиях. Но…

Если я останусь, то…

Я представила дальнейшую жизнь. В красках. С нелюбимым мужчиной, который заходит к тебе только по ночам и только с целью обзавестись потомством. Чужая, в чужой стране, где все говорят на ужасном свистяще-цокающем языке. Где вообще всё другое: другое небо, другая земля, традиции и обычаи. И никогда, никогда я больше не увижу гор, и…

— Ц-ц-ц, — моего плеча коснулась широкая ладонь. — Девоцка, не делай мир мокрее, цем он есть.

Я ткнулась в плечо вошедшего Эйдэна и разревелась, всхлипывая.

— У меня доцке пять лет, — шепнул ворон мне на ухо. — Я её называю «цэрдэш», плакса. Но она всё равно любит забраться на мои колени и плакать. Где у вас столько воды помещаеца, сиропцик?

— Не хочу замуж, — выдохнула я.

Он тихо рассмеялся, погладил мои волосы.

— В брацную ноц вы с Каром обниметесь и будете рыдать. Хорошо, когда у мужа и жены есть общее цто-то.

— Кариолан мне не нравится! Спесивый, как гусь. Уж лучше бы ваш каган решил женить на мне тебя или Тэрлака.

— Хоцешь быть моей третьей женой? — вкрадчиво поинтересовался Эйдэн.

— Что⁈

Я отстранилась и уставилась на него. И снова этот насмешливый, весёлый взгляд и поднятые широкие брови.

— У меня две жены, — охотно пояснил Третий ворон. — Касьма и Фатьма. Касьму я люблю больше, но у Фатьмы — два сына, а у Касьмы только доц, поэтому Фатьма — старшая. Хоцешь, я поставлю для тебя третий шатёр в моём ойка́не?

Конечно, я понимала, что Эйдан издевается надо мной, и всё же встала, вытерла слёзы.

— Не хочу. Я не умею драться. А твоя Фатьма наверняка попытается выдрать мне косы. Касьма присоединится к подруге, и тогда мне не жить совсем. Общий враг, знаешь ли, объединяет.

Эйдэн рассмеялся, легко вскочил с корточек.

— Я разожгу тебе оцаг. И принесу побольше покрывал.

— Подожди, ты можешь научить меня вашему языку? А то как я пойму, если Фатьма крикнет Касьме: «убей эту потаскуху»?

— У тебя жених есть, он науцыт.

Я перехватила его рукав.

— Мой жених считает меня идиоткой. Он не станет меня учить.

Эйдэн сузил глаза, превратившиеся в чёрные щелочки, хмыкнул и всё же вышел, потом заглянул и бросил:

— Гырд. Если приказ убить женщину, то гырд. Если мужцину, то дорт. Если зарезать скот, то батард. А потаскуха, или общая женщина это цэйх-аха.

— А в чём разница между убийством женщины и мужчины? — удивилась я.

Ворон изумлённо глянул на меня.

— А цто общего?

Пожал плечами и вышел.

Спустя несколько минут в моём шатре действительно горел костёр, обложенный мокрыми камнями из реки. Дым поднимался в отверстие купола, и мне было непонятно всё это: ведь вместе с ним выходит и тепло.

— Это ж всю ночь надо топить!

— Ноцью спят, — снисходительно пояснил Эйдэн.

— Так ведь в шатре быстро станет холодно!

Он снова удивлённо покосился на меня:

— Во сне не бывает холодно. Я принёс тебе шесть попон и волцью шкуру.

— Но ведь костёр погаснет и станет холодно!

Эйдэн хмыкнул.

— Потерпи, сиропцик. Цетыре дня и у тебя будет горяций муж под боком.

— Ну спасибо, — проворчала я, кутаясь во все шесть попон и тёплую, мягкую шкуру.

Ворон обложил огонь шатром из дров и снова посмотрел на меня.

— Мой край находится далеко, в северных степях. Там солнце выныривает из моря и цистое, свежее отправляется в путь. Женщины, цтобы сварить… суп, пилят лёд и греют его в больших котлах. И никогда не доходят в озере до воды, а может, зимой в озёрах и вовсе нет воды, только лёд. Когда дует ветер, даже волки зарываются в норы и ждут, а туры сбиваются в стадо, и их заносит снегом. Ты спишь и встаёшь, не зная утро или вецер, и откапываешь шатёр от снега, но так и не видишь небо: покрывало снега выше твоего роста. Зимой воро́ны замерзают на лету и падают на землю. Ты привыкнешь, девоцка. Когда спишь и нет ветра — не мёрзнешь.

— Я… я тоже буду жить…?

— Нет, — рассмеялся Третий ворон и встал. — Край Кариолана на юге. Там растут деревья, которые не сбрасывают листья. Зимы в нём нет. Ну цто, пойдёшь за Кара?

Я не ответила. Да ему и не нужен был мой ответ — всё давно решили вместо меня.

— В ваших краях не знают, цто такое зима, — презрительно бросил Эйдэн и вышел.

Когда я заснула, костёр ещё горел, угли краснели и переливались всполохами. Раздеваться я не стала, закуталась во все попоны и шкуру. Гарма не было, но за пёсика я не волновалась: он умел постоять за себя. И я совершенно точно помнила, что в лагерь мы приехали вместе. Наверное, Гарм отправился гулять. Он вообще любил охотиться на всякую мелкую живность. На мышей, например. А к лесам ему было не привыкать.

Мёрзнуть я начала довольно быстро, несмотря ни на какие попоны. Мне казалось: через ноздри холодный воздух проникает внутрь и замораживает мне и сердце, и печень, и вообще всё, что там есть. Но даже стук собственных зубов не смог меня пробудить. Я съёжилась в комочек, попыталась поймать край одеяла, но тот выскользнул из моих рук. Что-то большое, мягкое и тёплое скользнуло ко мне, положило мою голову на руку, закутало меня поплотнее, словно ребёнка, другой рукой, а затем прижало к широкой груди, горячей, точно печка. Я лишь прижалась покрепче к этому тёплому телу, обняла и ткнулась лицом в плечо. После этого стало намного теплее, я вздохнула и провалилась в крепкий сон без сновидений.

Мне снились лягушки в горячих ключах. Я прыгала, ныряла за ними, пыталась поймать, но они, вредные, выскальзывали из моих рук. Лягушки были разные: зелёные, синие, красные, оранжевые, бирюзовые, жёлтые, в полосочку, в кружочек, в звёздочку. А дирижировала ими большая зелёная лягушка с короной на голове и со стрелой в руках.

Утром я проснулась от того, что мой нос нашли в груде попон и облизали.

— Гарм, фу!

Открыла глаза, заморгала, а потом поднялась. Было уже довольно светло. В шатре кроме меня и прыгающего от радости пёселя никого не было. Ну, если не считать, конечно, лягушки, которую я чудом не раздавила. И пришло же в её скользкую голову погреться в постели! Я взяла земноводное за лапку. Так, всё. Пока не случилось трагедии, нужно несчастную отправить в речку.

Я шагнула к выходу, но коварная выскользнула из моей руки прямо в карман.

— Р-рав!

Полог открылся, и показалось жизнерадостное лицо Эйдана:

— Ну цто, невеста ворона, готова выезжать? Не стал тебя будить, но нам пора. Не замёрзла?

И я как-то сразу вспомнила крепкие и горячие объятья. Уши, щёки и шею залил жар. А… простите, кто это меня согрел ночью? Очень ли будет ужасно, если я спрошу Эйдэна, не он ли это был? Или Кариолан? Да нет, вроде не Кар: грудь была пошире, ну и… Седьмой ворон вряд ли стал бы, и…

А если это не был Эйдэн?

Если я спрошу, что, если вороны посчитают меня опозоренной невестой? Как там, говорите, звучит на дикарском «убей женщину»? Гырд? А если это был Эйдэн, а я ничего не скажу, и он решит, что посторонний мужик в постели для меня — обыкновенное дело и…

Или, например, у них принято такое: присылать в постель замёрзшим невестам горячих мужиков… Может, у них традиция такая?

Вот и как бы это узнать поделикатнее? Чтобы никто не пострадал?

И тут же я осознала ещё одно: ночной мужик был голым. Совсем.

ПРИМЕЧАНИЯ:

бартшмашлэк (со степного наречия) — птенец

цэйх кырдыр — веди женщину, приведи женщину, наставляй женщину и даже спаси женщину, в некоторых контекстах может значить и «имей» женщину в сексуальном значении

Кардраш — можно перевести как «проклятье», но это приблизительное значение, непереводимая игра слов. Вроде «подавиться мне верблюжьей шерстью», или «пусть мой скакун подавится ежом»

цэрдэш — дословно «озеро, в котором можно утонуть» или плакса. Цэ — вода

ойка́н — место в стойбище, где расположены шатры семьи, близких родственников. В узком понимании: мужа и его жён, в более широком — слуг и рабов, чьи шатры окружают шатры хозяев по кругу

цэйх-аха — цэ — вода, цэйх — женщина, аха — общество, социум, племя, дословно «общественная женщина»

гырд — дословно: «убей» но только по отношению к убийству женщины (не девицы, там будет другое слово)

дорт — убей, но только по отношению к убийству мужчины (не мальчика и не подростка)

батард — убей, по отношению к животным, напоминает наше «зарежь». К птицам и прочей живности применяется оно же. К трусам, предателям и вообще жертвам, которые не достойны, с точки зрения убийцы человеческого звания — тоже оно, это вот прям тяжкое оскорбление. Если жертва выжила, то мстит кровью до последнего крикнувшего «батард»

греют его — Эйдэн не знает слова «плавят»

Глава 9 Великое Ницто

Я ехала молча, как мышка, старалась держать спину и не прислоняться к груди Эйдэна, по возможности. Спасибо во́рону: он не стал дожидаться ответа. Тогда, утром. Видимо, его вопрос всё же был риторическим. Но сейчас, когда мы скакали верхом, и мужчина полуобнимал меня правой рукой, я никак не могла избавиться от мыслей, что там, под кольчужной или латной — не знаю как правильно — рубашкой, находится живая человеческая, тёплая грудь. Кожа, может быть такая же приятная наощупь как та, к которой я прижималась ночью. А может и просто такая же. Не то, чтобы я раньше не знала об этом, просто — не задумывалась о таких вещах. И опять же, вот эта полоска тёмных коротких волос ниже пупка и… выше запястий тоже — волосы, и почему-то это волнует, а ещё жилистые руки, перевитые венами. И зачем я вчера смотрела на тренировку, спрашивается? Лучше бы отвернулась.

Со мной никогда раньше не было такого, чтобы я теряла голову от мужского голого тела. Правда, обнажённых тел со мной тоже раньше не было, ведь все мужчина — от мальчиков до стариков — при мне ни разу не снимали рубашки, да и рубашку-то, если разобраться, я видела лишь сквозь прорезь дублета.

Может, ночью никого не было? Может, горячий мужчина мне приснился? Ну, девичья фантазия после любования на полуобнажённого воина? Мало ли что случается во сне?

— Ты цего притихла? — вдруг поинтересовался Эйдэн.

— Сплю, — буркнула я и тут же поняла, что это не было самым разумным ответом. — Что значили слова Второго ворона о том, что грядёт Тьма?

Мужчина помолчал, видимо, размышляя, стоит ли отвечать.

— Можешь не говорить. Понятно, женщина для вас — это ж что-то вроде куклы. Ну или курицы, которая постоянно несёт яйца. Нет, правда, я понимаю: ты же не виноват в том, что варвар, и что так у вас принято считать. Впрочем, не только у вас, честно тебе скажу. Но вам, конечно, сложнее поверить, что женщина — тоже разумное существо, способное…

Гарм на моих коленях фыркнул, а потом зевнул, обнажив молочно-белые клыки. Встряхнулся и снова засопел. Я замолчала, сообразив, что мои слова не имеют смысла.

Мы ехали по горной тропинке, заметённой снегом. Кони осторожно переступали в нём, их ноги утопали по колено, а заледеневшие хвосты стелились по сверкающей поверхности. В лучах солнца горные шапки слепили глаза. Тёплый плащ ворона сейчас был особенно кстати: он защищал мою спину одной полой, а другой прикрывал ноги.

— Я видел гибель мира, — вдруг заговорил Эйдэн, голос его звучал хрипло. — Видел владыку тьмы, видел его войско. Это страшнее смерти, сиропцик. Это ницего.

— В каком смысле?

— Великое Ницто. Владыка идёт, а под ним рушится земля, и неба за ним больше нет. Ни звёзд, ни бескрайнего моря — ницего. И река падает в пустоту, и степь падает в пустоту, и ницего больше нет. Мои люди бежали на запад. Моего края больше нет. Нигде.

Мне стало жутко.

— Это какие-то легенды, да?

— Мои глаза это видели. Мой отец — третий ворон Эрган — бросил вызов владыке и повёл своих людей в битву. И все сгинули. Боя не было, девоцка. Ницего не было. Люди просто исцезли. Перестали быть. За владыкой идут мёртвые, призраки и те, кто раньше жил лишь в сказках. Это было год назад. Я отдал приказ уходить. Мы взяли жён, детей и стада и ушли на запад, на юг. Я рассказал кагану о том, что видел. Каган велел бросить меня в яму смерти. За трусость. Он послал Седьмого ворона с войском на восток, но из тысяци тысяць вернулся лишь Кариолан. Так твой жених, девоцка, стал Седьмым вороном.

— А тебя выпустили из ямы?

— А меня выпустили из ямы, — весело кивнул Эйдэн и засвистел.

Лошади выбрались на каменистую кручу, и жеребец Третьего Ворона, коротко заржав, бросился галопом вперёд.

— А яма смерти…

— Довольно неприятное место, сиропцик, — рассмеялся мужчина, и я поняла, что об этом рассказывать он не хочет.

Голова раскалывалась, глаза болели невыносимо. Я ткнулась ворону в плечо, и тот вдруг набросил полу плаща на мою голову. Перед моими глазами поплыли огненные круги, но стало легче.

— Тебе не больно смотреть на снег? — простонала я.

— Нет. Но ты не смотри.

А я поняла: всё дело, вероятно, в узких глазах.

До самого привала мы больше не разговаривали.

Нянюшка права? Мир гибнет? Просто рушится, как трухлявая доска, изъеденная короедами? А… как же апокалипсис, четыре всадника и… Но если так, то Кариолан прав: какой смысл поспешно жениться? И какой смысл в воронятах?

Я вдруг вспомнила брошенное Эйдэном: «если». «Если мир погибнет, то погибнут и воронята» — справедливо заявил мой жених, а Третий ворон в ответ бросил лишь одно ёмкое слово: «если». То есть, мир можно спасти?

Лошадей стреножили — привязать их было не к чему: на каменистом плато, с которого открывался вид на долину, утопающую в тумане, не росло ни единого деревца. Один из шакалов принялся разводить огонь из дров, которые мы везли с собой в телеге, двое других поставили шатёр. Видимо, только для меня. А затем вместе с Кариоланом шакалы куда-то ушли, и Гарм побежал за ними. Значит, точно на охоту. Такие вещи мой пёсик схватывал налету.

Я сидела и смотрела и на клубы тумана, алмазной крошкой поблёскивающиего в лучах солнца, и на двух во́ронов, занятых тренировкой. У Тэрлака, кроме мускулов, было ещё множество шрамов, и татуировка, проходящая по правой лопатке от шеи и вниз, скрываясь за ремнём штанов. Дракон? Змея? Понять было сложно. В этот раз Эйдэна теснили, и вообще шкаф двигался с неожиданным для шкафов проворством. Третий ворон скалился в ухмылке, извивался, прыгал, уклонялся, стремительный, точно гадюка, но его выпады каждый раз отбивала палка противника. Однако мне было не до бойцов.

Рассказ Эйдэна потряс меня. И не столько той жутью, о которой рассказал мой спутник, сколько… откровенностью. С чего вдруг ворон поделился со мной такими тайнами? Вернее: для чего? Приступ искренности? Ох, что-то я сомневаюсь. Искренними такие люди могут быть либо во хмелю, либо с друзьями. Но если бы Эйдэн увидел во мне друга, то рассказал бы всё до конца, верно? Он же выдал мне какой-то кусочек мозаики, но для чего?

Мне вспомнился разговор в коридоре отеческого дома. Тогда ворон солгал о причинах моего брака, это однозначно. Но это же идиоту понятно: если мир гибнет, и речь идёт о срочном продолжении рода, то берём первую подвернувшуюся под руку девицу и размножаемся. Зачем ехать за ней в другое королевство? Да ещё и не соседнее: Родопсия не граничит с Великой степью. То есть, во́роны пересекли степь, затем обширные земли Монфории, с которой у кагана нечто вроде войны. Не активной, а так, на уровне пограничных стычек.

Да и в целом поведение Эйдэна было… странным. Он скрывал от собственных людей мою вменяемость, откровенно забавлялся, глядя на растущее отвращение моего жениха и… Или это просто человек такой? Ну мало ли? Есть же такие, которым лишь бы посмеяться. С чего я вообще решила, что Третий ворон вот прям умён?

— Хэ, — выдохнул Тэрлак, прыгая на Эйдэна.

Третий ворон рухнул на снег, получил удар в плечо, перекатился, и я не успела заметить, как его палка ударила по шее Второго. Слегка.

— Убит, — вслух произнёс Эйдэн.

Тэрлак поднялся, размял шею.

— Силён, — изрёк одобрительно. — Мужаешь, брат.

— Ты тоже не девоцка, — любезно признал Эйдэн.

И вдруг посмотрел на меня, усмехнулся. Сердце подпрыгнуло, и я почувствовала, как загорелись щёки. Сама того не осознавая, я в этот момент откровенно любовалась мужчиной. И, похоже, во́рону это понравилось.

Встав, я ушла в шатёр, свернулась в комочек на попоне, накрылась второй.

Скажите мне, пожалуйста, зачем он это делает?

— Элис, — прошептала я тихонько, — он же тебя откровенно соблазняет, да? Мне же не кажется?

Да нет, ерунда какая-то! Зачем ему? И потом: что значит «соблазняет»? С чего я так решила? Полуголым ведь дрался не только Третий, но так же и Второй, и Седьмой. Глупости какие, мне всё кажется. Я прижала ладони к щекам и зажмурилась. А потом достала лягушку из кармана и коснулась её холодным брюшком пылающих губ. Стало легче.

Выехали мы после обеда, приготовленного из куропатки на углях. Мясо оказалось полусырым — мы явно торопились. Лошадей погнали безжалостным галопом, и Эйдэн вёл себя как обычно, вот только находиться в его объятьях, чувствовать его дыхание, его тепло, становилось всё мучительнее.

И потом, ночью, в шатре мне снились мучительные сны. Мне кажется, я даже стонала во сне, и было стыдно и жарко. И томительно. Я металась в крепких горячих объятьях, а потом мои губы нашли его губы, коснулись, и мне вдруг ответили. Очень нежно, а мне хотелось чего-то большего. Я обхватила ногами бёдра мужчины, прижалось к нему и внезапно почувствовала что-то твёрдое, упёршееся мне в…

Распахнула глаза и завизжала. Беззвучно, потому что голос пропал. Вскочила на колени и попятилась прочь на четвереньках. Совершенно незнакомый мне мужчина, озарённый тусклым светом догорающих углей, приподнялся и протянул мне руки ладонями вперёд.

— Не кричи, пожалуйста. Я тебя не обижу.

Я выдохнула. Вспомнила, что одета, стиснула пальцы.

— Кто вы?

— Уже, право, не знаю, — признался тот шёпотом. — Тебе точно нужно моё забытое имя?

«Чэ». То есть, он… не варвар.

— Ты меня поцеловал, — ответила я, нервно смеясь. — Любой уважающий себя человек представится после такого.

— Ну… если быть точным, то поцеловала меня ты, пока я невинно спал.

— В моей постели⁈

— Ну, я бы не назвал это постелью…

Звучало логично, но я не искусилась логикой.

— Откуда вы здесь взялись? — потребовала решительно.

И всё же я отчасти успокоилась. Чувствовала, конечно, как горят мои уши от смущения, но вряд ли их полыхание было видно в темноте, и это успокаивало. И вряд ли мужчина, лежавший в моей «постели» представлял для меня какую-то угрозу. Словно услышав мои мысли, незнакомец обречённо вздохнул:

— Лягушка.

— Что?

— Я был заколдован в лягушку, хотя, знаете, не уверен сейчас, что не наоборот.

— А кем вы были до того, как стали лягушкой?

Врёт? Никогда не слышала о том, чтобы кого-то во что-то превращали. Это же сказки? Эдак можно и в Спящую красавицу поверить, мирно почивающую в легендарном Старом городе — столице древних королей.

Мужчина задумался.

— Не помню, — признался честно. — Кажется, кем-то был.

О есть, получается, мой поцелуй его расколдовал? Вот это провал! Элис, ты попала. Как утром я буду объяснять во́ронам наличие в своём шатре голого мужика? А ведь одежды у меня нет… И, кстати…

— А там у вас… Ну… кальсоны, например, имеются?

— Боюсь вас расстроить, но лягушки не носят кальсон.

Последняя надежда не пойми на что вылетала в дырку вместе с последними искрами костра.

— У меня тут в соседнем шатре жених, — сообщила я лягуху (ну не называть же мужчину лягушкой, верно?) — Мне кажется, ему не очень понравится, когда он обнаружит вас поутру в шатре…

— Ясно, — взгрустнул нежданный гость.

Поразмышляла, я не уверенно предложила:

— Может, я вам дам свою одежду? Ну, не эту, конечно, а запасную. Должна же быть где-то запасная одежда для меня. Конечно, мужчина в женской одежде — это не эстетично, но лучше, наверное, чем совсем без одежды.

Даже в темноте я увидела, как мой гость вздрогнул.

— Кажется, это уже со мной однажды происходило.

И тут снаружи завыл Гарм. Лягух вскочил, я быстро отвернулась и зажмурилась.

— Простите, — извинился тот и зашуршал чем-то. — Там, снаружи… это пёс бездны?

— Ну… разве что в каком-то смысле. Это Гарм, мой личный пёс… ик. Но пёсиком его вслух не стоит называть, он не любит такой фамильярности.

— Вы можете оборачиваться, я оделся.

На гостя я посмотрела из чистого любопытства. Потом раздула угли и взглянула ещё раз. Одеждой Лягух назвал шкуру, повязанную на бёдрах. Мужественно, да. У него была очень светлая кожа и довольно светлые волосы, русые или золотистые, вероятнее всего. И сложен незнакомец был превосходно. Это я, как дама уже опытная, могла оценить даже в полумраке. Всё же обнажённых торсов за эту пару дней я насмотрелась изрядно.

— Когда вы ели в последний раз?

Он задумался.

— Помнится, я поймал рыбёшку. Это случилось, когда на моей реке становился лёд. А потом какая-то великанша зачерпнула воду со мной, не заметила и вылила в чан. Я едва не сварился, но смог выпрыгнуть под её оглушительные крики.

Раз великанша, значит, очевидно, Маргарет.

— Блондинка?

— Н-нет, кажется. У неё были каштановые волосы.

Значит, Рози… Эх, Элис, глупая, ведь для лягушки, даже крупной, любой человек будет казаться великаном. Но если в реке только становился лёд… Я ахнула:

— Вы не ели месяц⁈ И не умерли с голоду?

— Я спал.

Аргумент. Я почувствовала зависть к человеку, который может взять и уснуть на месяцок-другой.

— Оставайтесь здесь, я сейчас чего-нибудь принесу, — велела я и вышла из шатра.

Залитые лунным светом горы белели точно взбитое мороженое. Я пошла к повозке где, как я знала, должна была быть какая-то еда. Что-то лохматое и быстрое бросилось мне под ноги, едва не повалив на снег.

— Гарм!

— Р-ряв! — радостно отозвался он, подпрыгнул и умудрился лизнуть меня в лицо, а потом запрыгал вокруг, наскакивая мне на ноги.

— Мне нужна еда, — сообщила я пёсику, — покажи мне, где она…

— Ты проголодалась, девоцка?

Я вздрогнула и зажмурилась. Эйдэн. Откуда? Хотя… должен же кто-то по ночам сторожить лагерь, да?

— Очень, — призналась честно, т. к. от волнения мне тотчас захотелось есть. — Или это воровство и преступление и…

Снег скрипел под его шагами, и на слух я поняла, что мужчина подошёл и встал у меня за спиной. Сердце снова заколотилось безумным щеглом. Гарм сел и глухо, предупреждающе заворчал. Что-то вроде: «это моя женщина, только попробуй тронь!»

— Пойдём в мой шатёр, сиропцик, покормлю, — хрипло прошептал ворон мне на ухо.

Ох, он ещё ближе, чем я думала!

Я закрыла глаза, и мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы вот этот чужой мужчина обнял меня, прижал к себе и… сколько, говорите, у него жён? А, неважно…

Гарм зарычал. Яростно и исступлённо. Вздрогнув, я резко шагнула вперёд и обернулась.

— Не думаю, что мой жених обрадуется, если его невеста станет гостить по шатрам других воронов.

Эйдэн приподнял бровь. Было так светло, что я видела и его лицо, и всё ещё не прошедший синяк на глазах, из-за моего удара в нос. Правда синяк начал выцветать и желтеть, и, к сожалению, практически не портил его внешность, даже наоборот придавал Третьему ворону что-то эдакое… Мужественное. А я тотчас вспомнила его слова про то, что Третий ворон главнее Седьмого, и, если Эйдэн пожелает иметь меня в мою первую брачную ночь…

— Ты покраснела, — заметил мужчина.

— Это от голода.

Тот коротко и хрипло рассмеялся.

— Какая целомудренная и скромная невеста!

Прошёл к повозке, откинул кожаный полог, достал хлеб и что-то завёрнутое в холстину. Положил и то и другое мне в руки, а заодно — кожаные меха с какой-то жидкостью, булькнувшей в тишине.

— И к себе не пригласишь? — поинтересовался миролюбиво.

На секунду у меня возникло непреодолимое желание довериться этому человеку. Ведь Эйдэн ничего плохого мне не сделал и был удивительно добр и терпелив со мной. А мне уж точно нужна помощь. Может, ворон даст мне мужскую одежду, а то и коня, ведь у нас есть запасные. И Лягух исчезнет раньше, чем его обнаружат в моём шатре? Я заколебалась. Гарм, внимательно наблюдающий за нами, снова зарычал.

— Уже поздно, Ваше темнейшество, — вздохнула я.

Отвернулась и пошла в свой шатёр.

Могу ли я хоть кому-то доверять здесь? Или вообще где-то? Мой отец предпочёл не видеть, как его жена издевается над его дочерью, моя подруга из лучших побуждений предала меня, почему я думаю, что незнакомые мне мужики помогут, а не наоборот? Гырд?

— Элис, — позвал вдруг ворон.

Я остановилась, не оборачиваясь: чувствовала, что мои мысли заглавными буквами написаны на моём лице.

— Завтра мы едем, потом будет ноць. Потом день, и ты станешь женой Кариолана. Уже скоро Волций перевал.

— Зачем ты мне об этом говоришь?

Он не ответил, и, подождав, я всё же оглянулась. Эйдэн всё так же стоял у телеги, согнув одну ногу в колене, и пристально смотрел на меня с нечитаемым выражением узких глаз.

— Доброй ноци, Элис, — вместо ответа пожелал он и подмигнул.

— Спасибо, — шепнул Лягух, когда я, сама не своя, вернулась в шатёр.

И принялся есть, торопливо и жадно. Завернутой оказалась копчёная нога какого-то животного. То ли поросёнка, то ли козлёнка. Я молча села, поджала ноги. Гарм лёг рядом и внимательно уставился на гостя. Мой пёс не любил мужчин. Может, после того, как один из них хотел бросить щенка в мешке в речку? Тогда малышу повезло — мимо шла я, и, к тому же, у меня оказалось несколько монет. Но собаки — животные умные. Видимо, Гарм запомнил что ничего хорошего от мужчин ждать не стоит.

И, может, он прав?

Я уткнулась в колени и зажмурилась, пытаясь разобраться в собственных эмоциях.

— Вы расстроены, — вдруг заметил Лягух. — Очень. Чем я могу вам помочь? Вам кто-то угрожает?

Тэрлак, Второй ворон

Глава 10 Замок из легенд

Я рассмеялась. Потом фыркнула и рассмеялась сильнее. Сообразила, что хохот из шатра может заинтересовать Эйдэна, зажала руками и принялась давиться смехом, уткнувшись носом в колени.

Голый мужик, внезапно появившийся в шатре невесты, предлагает помощь. Вот только чем он может мне помочь, кроме вреда? «Милый, ты всё не так понял» — сколько скабрезных, глупых или весёлых шуток придумано на эту тему. И вот, пожалуйста, я — героиня одной из них.

— С вами всё в порядке? — озадачено переспросил Лягух.

Я снова всхлипнула, протёрла слёзы и посмотрела на него:

— О да. Всё в порядке. Правда скоро меня отдадут замуж за парня, которого при одном лишь взгляде на меня перекашивает, увезут из христианской земли куда-то на восток, в пыльные степи, где к тому же вся земля падает в великое ницто, но это такие мелочи, в сущности. Ничего важного, кушайте и будем думать, что с вами делать. Дело в том, что где-то тут стоит шатёр моего жениха, а женихи обычно не очень радуются, заставая в покоях… в шатрах своих невест голых незнакомых мужчин.

Лягух промолчал, дожевал, тяжело вздохнул, будто принимая нерадостное для себя решение.

— Вы очень милая девушка, уверен, со временем вы сможете понравиться жениху и…

— Да, — согласилась я быстро, — вина? Думаю, в бурдюке оно.

В самом деле, зачем я втягиваю в свои дела несчастного человека, лишённого даже одежды. Гость поблагодарил, выпил вина и поднялся. Шкура упала с его бёдер, я наклонилась, чтобы её поднять, он тоже, и мы столкнулись лбами. Больно! Отшатнувшись, я упала на попу и схватилась за лоб. Потом всхлипнула.

Не, ну ладно: нелюбимый муж, мрачноватые перспективы, но это уже совсем ни в какие ворота! Дорогая судьба, неужели вот прям обязательно, чтобы в моей жизни абсолютно всё было плохо, и мне вечно доставалось по лбу?

— Простите, — прошептал Лягух.

— Ничего, — пробормотала я, но из-за вселенской несправедливости слёзы вырвались из глаз и потекли по щекам, я быстро вытерла их. — Ерунда. Вы можете украсть у нас лошадь и… или ещё вот…

Завтра сюда придут вороны, и вряд ли поверят в то, что видят бывшую лягушку. И, наверное, повесят меня где-то тут же… Внезапно мужчина, снова шкурой скрыв бёдра, пересел ко мне, привлёк к себе, погладил по волосам.

— Давайте я украду вас? — предложил сочувственно. — Вместе с конём.

То ли хихикнув, то ли всхлипнув в его плечо, я возразила:

— Я чужая невеста, вы забыли.

— Своих невест не крадут, — логично заметил он.

— Там, снаружи, дежурит вооружённый Третий ворон…

— Кто?

Ну да, странно звучит, согласна. Я вздохнула.

— Это какой-то титул в Великой степи. Судя по тому, что у кагана их всего семеро, довольно значительный. Но, видите ли, у меня не особо много возможностей было расспросить…

Лягух задумался.

— Понял, — наконец сказал он. — Вы монфорийка?

— Я из Родопсии.

— Король Андриан нынче дружит с кочевниками?

— Король Андриан погиб полтора года назад.

Мужчина изумился, набросил на голые плечи попону, сел к огню и снова раздул угли.

— И кто же правит Родопсией?

— Его сын Гильом.

Лягух обернул ко мне лицо, и я поняла, что глаза у него на самом деле или голубые, или серые, хотя прямо сейчас они казались алыми из-за отсвета костра, но всё равно было видно, что они светлые.

— Горе королевству, которым управляет младенец, — вздохнул мужчина, отвёл с лица упавшую прядь волос и снова начал дуть.

— Ну… я бы не назвала короля Гильома младенцем, — хихикнула я. — У него вон даже жена есть. Королева Эрталии.

— Кто?

Лягух вздрогнул, замер, а потом глухо вскрикнул и отшатнулся — искры обожгли его лицо.

— Илиана? Или…

— Кто? — изумлённо переспросила уже я.

А потом вспомнила и растерялась:

— Так ведь… королева Илиана правила лет… ну тридцать, наверное, назад. Вы же про королеву Эрталии, да? Которая ведьма и устроила мятеж против мужа, а потом её то ли казнили, то ли не помню что, и какое-то время поцарствовал король Анри. Сейчас королева Эрталии — дочь Анри Белоснежка.

— А что с Анри? — растеряно прошептал Лягух.

— Ну, кажется, его отравила последняя жена.

— Игрейна⁈

— Кто? Не помню… хотя… вроде нет. У неё было какое-то имя попроще. Но она так быстро исчезла, что я ничего о ней не помню. Это было семь лет назад, так что… А, вы не о той Игрейнё случаем, которая мать Белоснежки? Ну которую злая колдунья обратила в камень.

— Снова?

Мы уставились друг на друга.

— Так, — я прищурилась, — уважаемый господин лягух, я вижу, что память начала к вам возвращаться. Выкладывайте про себя всё, что помните. Начиная с имени.

Тот вытер лицо, размазав по нему пепел, встал и церемонно поклонился, отведя в сторону руку так, словно держал в ней шляпу с пером:

— Маркиз Арман де Карабас, пожалованный титулом королём Эрталии Анри Восьмым.

— Но при Анри Восьмом вам же было… вам было…

— Шестнадцать. А когда меня заколдовали несколько больше двадцати. Получается, я лягушкой пробыл без малого тридцать лет…

Я не нашла ничего лучшего, чем пискнуть:

— Вы неплохо сохранились…

— Да уж, — невесело усмехнулся тот. — Вы что-нибудь слышали про принцессу Шиповничек?

— Странно имя, — я лишь покачала головой.

— Её ещё называют Спящей красавицей. Правда, принцессу уже разбудили и даже короновали, но…

— А вот о Спящей красавице я слышала. Вот только, по моим сведениям, она спит в заколдованном замке легендарного Старого города. Правда, я всегда считала всё это сказками. Потому что так долго спать не может ни одно живое существо и потому, что её никто никогда не видел.

— Я видел, — прошептал маркиз и сглотнул. — А её жених?

— Ни о каком женихе я не слышала. Ну если только о том, который явится когда-нибудь. Чистый сердцем и добрый, и разбудит её поцелуем истинной любви.

И тут мой жених поднялся и жестом полководца поправил попону, словно плащ на обнажённом плече.

— Благодарю вас, прекрасная дева! Вы посланы мне Богом. Отныне моя жизнь ваша жизнь. Очевидно это судьба: Шиповничек разбудить должен я! А теперь дитя, умоляю ваше доброе сердце: расскажите мне всё, что случилось в королевствах, пока я пребывал в лягушачьей шкуре.

Прозвучало очень-очень торжественно. Бы. Если бы Гарм не чихнул и не почесал задней лапой за ухом. Моих знаний истории хватило на полчаса. Или меньше — часов в шатре не было. А потом мы принялись строить планы, и в итоге договорились, что, когда Эйдэн войдёт в шатёр, маркиз бросится на него со спины, обезоружит, затем мы вдвоём выскочим, используя эффект неожиданности, Арман вскочит на коня, поможет забраться мне…

Всё это выглядело не то, чтобы очень водушевляюще и правдоподобно, но всё лучше, чем ничего. Разговор как-то незаметно свернул на воспоминания детства, и маркиз рассказал мне презабавнейшую историю о мельнике, слуге по прозвищу Кот, людоеде и о том, к чему приводит пьянка в первую брачную ночь.

Проговорили мы до утра. И слушая его смешные и не очень истории, я поняла, что не все принцессы добры и прекрасны, даже если они заколдованные, и мне оставалось только дивиться тому, насколько верной и преданной может быть мужская любовь вопреки женской стервозности.

— Почему вы её любили-то? За что? — зевая, спросила я.

Мы сидели обнявшись, и я решила, что Лягух мне теперь совсем как братик, а потому я имею право положить голову на его плечо.

— Сердцу не прикажешь.

Это было странно. Видимо, у мужчин сердце как-то иначе устроено. Потому что моему я вот приказала не любить Эйдэна, и оно послушно не любило. Хотя можно ли назвать словом «любовь» то, что я испытывала к ворону? Думаю, нет.

Я услышала ржание лошадей и мужские голоса. Значит, уже утро. Вскоре и в дырке свода начало светлеть. Лучей солнца ещё не было, и всё же посветлело. Маркиз решительно отодвинул меня и встал. Молча кивнул, прошёл к пологу и замер, согнувшись. Я легла, закутавшись в попоны, сгребла Гарма в объятья, положила голову ему на бочок. Пёсик лизнул меня в лоб. Надо будет дать Арману возможность маневра, и хотя бы немного заставить Эйдэна пройти вглубь. Словно почувствовав мой взгляд, маркиз оглянулся и набросил на себя попону, сливаясь с тканью шатра.

Ждать пришлось недолго.

— Пора, Сиропцик, — с этими словами полог шатра был отброшен в сторону, и в шатёр всунулась темноволосая хвостатая голова.

— У меня нога болит, — жалобно отозвалась я. — Там что-то… я, кажется, ранена.

М-да. Тупо. Надо было придумать что-то заранее. Что-то более разумное.

Ворон прошёл внутрь, присел рядом, молча откинул одеяла и задрал мою юбку почти до самой попы, я попыталась вернуть всё обратно, но он остановил мою руку. Ой, как неудобно…

— Где?

Стараясь говорить погромче, чтобы заглушить шаги маркиза, я пропищала:

— Колено. Правая нога, но ты не должен смотреть на чужие ноги.

— А зацем мне смотреть на свои? — рассмеялся Эйдэн и стал ощупывать моё колено.

Чувствуя, что краснею, я набросила на голову попону, чтобы не видеть всего этого. Недовольный Гарм вскочил и тяфкнул.

— Не больно?

Ой. Надо же было кричать…

— Не здесь, — прошептала я.

— А где? — терпеливо переспросил Эйдэн.

Ну где ж там Арман⁈ Сколько можно ждать?

— Наклонись, мне совестно говорить вслух, — прошептала я, снимая с лица материю.

Ворон снова рассмеялся, но всё же послушался, наклонился к самому моему лицу, и сердце сделало кульбит. Серые глаза так близко, что видны ресницы, короткие, но густые. И веснушки на носу. А я и не знала, что у него веснушки… и выпуклая тёмная родинка в уголке широкой брови. И пятнышко другой на правой щеке.

— И? — напомнил Эйдэн суть вопроса.

Арман! Да что ж ты… Неужели трусит? Я обхватила мужчину на шею и прошипела:

— Я его держу! Давай!

Ворон отпрянул, угрём выскользнул из моих рук вскочил и обернулся. В его руках сверкнул металл кривого клинка, а я даже не успела заметить, когда Эйдэн выхватил ятаган. Гарм отскочил и громко залаял, и только тут я поняла, что в шатре никого нет. Кроме меня, Эйдэна и пёсика.

То есть…

Маркиз бежал без меня?

Гарм подскочил ко мне, лизнул мои щёки, и я поняла, что на глазах выступили слёзы. Как там говорил ворон? Цэрдэш? Плакса? Эйдэн обернулся ко мне, расслабляясь.

— Цто это было, Элли?

А у меня от предательства голозадого маркиза так заныло сердце, что я никак не могла и сообразить, что сказать на это. Я попыталась напомнить себе, что мы не особенно были близки, и это даже хорошо, что мужчина спасся, и он вообще не обязан решать мои проблемы… И тут Гарм подбежал к выходу, тяфкнул, подхватил что-то с пола. Я поднялась на руке и невольно приоткрыла рот от изумления: из его зубок свисала большая зелёная лягушка.

То есть… Я сглотнула, посмотрела на Эйдэна и улыбнулась, пожала плечами:

— Шутка. Правда смешно?

Поднялась, расправила юбку и принялась скатывать одеяла, скрывая смущения. Мои ноги видел посторонний мужик!

— Не то слово, — хмыкнул Эйдэн озадачено.

А у меня на сердце пели весенние лягушки: Арман меня не предал. Просто он не расколдовался до конца. И это было логично с его стороны: ведь его принцесса — не я. Ну и хорошо. Разбудит свою Спящую Красавицу и снова станет человеком. Потому что если ты человек, то даже если тебя превратили в лягушку, ты всё равно останешься человеком.

Мы вышли из шатра. Всё вокруг было розовое из-за восхода солнца, и лиловые тени деревьев расчерчивали снег. Шакалы убирали свёрнутые шатры в повозку, двое из них направились к моему шатру. Кони, предвкушая бег, пряли ушами и шумно фыркали.

Я обернулась к Третьему ворону:

— Не могу больше ехать поперёк седла. У меня… всё ужасно болит.

Болело не всё, но приличные девочки некоторые части тела не называют вслух. Особенно при мужчинах.

— Хорошо. Посажу на круп, но тебе придётся держаца за меня, — согласился Эйдэн.

Эх, романтика!

— Может быть, у вас есть какой-то запасной мужской костюм? Я бы поехала верхом и…

Он шагнул назад, внимательно оглядел меня, заставив покраснеть, и осклабился:

— Ну, если ты подрастёшь немного… На локоть хотя бы.

— Эйдэн, — я придвинулась к нему и зашептала на ухо, — пожалуйста. Штаны можно подвернуть, а рубаху вы всё равно затягиваете поясом. Да и какая разница, что она излишне длинная? Ну будет мне по колено…

— Йд! Цэ рдардз барг.

Я обернулась и увидела, что к нам идёт Тэрлак. Второй ворон хмурил брови и выглядел недовольно. Эйдэн посмотрел на него и рассмеялся, пожал плечами. А потом бросил взгляд на мрачного Кариолана, расчёсывающего гриву своего чёрного коня в пяти шагах от нас.

— Кар, хоцешь взять свою невесту в своё седло? — вкрадчиво поинтересовался Третий ворон.

Мой жених обернулся, зелёные глаза сверкнули сердито.

— Станет женой, тогда возьму, — процедил он и неприязненно покосился на меня.

— Сынок, — вздохнул Тэрлак, — как бы тебе с таким отношением не нянчить цужое семя.

Я не сразу поняла смысл его слов, а, сообразив, поспешно отвернулась и прижала ладони к щекам. Обидно. Ужас просто! Дикари.

— Семя брата разве может быть цужим, Тэрлак? — заржал Эйдэн и резко перестал, поймав мой разгневанный, обиженный взгляд. Мне даже показалось, что в его узких глазах мелькнуло нечто вроде сожаления.

Конь Кариолана захрипел и попятился. Эйдэн подошёл к повозке, вытащил из неё холщовый мешок, а из мешка — свёрнутую одежду. И сапоги. Вернулся ко мне.

— Надевай.

— Ты хоцешь девицу одеть в мужцину? — удивился Тэрлак.

— Цужая вода горька, цужая невеста тяжела для моих рук. Пусть её держит седло.

Я вцепилась в штаны и осознала: я же вроде идиотка… Оглянулась на шатёр, но его уже собрали. Жалобно взглянула на Эйдэна. Тот подхватил меня на руки, посадил на низкую ветку сосны (вчера мужчины сидели на ней во время ужина) и бесстрастно принялся снимать мои сабо. Тэрлак отошёл и принялся о чём-то разговаривать с Кариоланом.

— Не надо, — тихо пискнула я. — Я сама…

— Терпи, — так же тихо приказал он.

Стянул панталоны, натянул штаны до колен, поднял меня, и его руки коснулись моих бёдер и пояса. Я зажмурилась. Меня нет. Нет. Совсем. Это не я. Почему я сразу не подумала о таких последствиях моей просьбы? Эйдэн скинул с меня юбку, а затем принялся затягивать ремень. Я слышала, как его дыхание вдруг сбилось, став хриплым и прерывистым.

— Сядь.

Не став спорить, я вновь опустилась на ветки. Эйдэн присел на корточки, надел на мои ноги гетры, затем натянул сапоги. Разгладил тульи по бёдрам, по ляжкам. Даже сквозь шерстяную ткань я почувствовала, что его руки дрожат. Ворон хрипло выдохнул, наклонился, поднял юбку со снега, скатал её. Вернулся к обозу, уложил в мешок (я запомнила в какой), а затем так же молча водрузил меня в седло. За шкирку бросил мне на колени подбежавшего Гарма. Пёсик естественно тут же тяпнул недружелюбную руку за пальцы и зарычал. Эйдэн единым прыжком запрыгнул на круп, обернулся и бросил зло:

— Скоро солнце сядет.

Мы выехали несколько минут спустя, серый жеребец Эйдэна скакал впереди. Третий ворон то и дело цокал, понукая его бежать быстрее, так что вскоре наши спутники отстали. Я спиной чувствовала, что мужчина зол, но не могла понять на что он злится. От этого стало как-то неуютно. А ведь сердиться надо было мне, это ведь надо мной они так пошло посмеивались. Ну, то есть, над Кариоланом, но мне было неприятно и оскорбительно вот такое слышать.

Ехать в седле оказалось намного приятнее. Гарм сидел впереди, поставив передние лапки на луку, я держала его одной рукой, и ворон тоже держал меня одной рукой.

Солнце уже выглянуло, снег зазолотился. Как же всё-таки здесь красиво! И эти горы, заснеженные, но не целиком, красновато-каменные, и редкие корявые сосны, и… И я вдруг подумала, что обижаться в такой прекрасный день — грех. Тем более, что у меня уже есть план побега, и скоро всё будет хорошо. А Кариолана не жалко… наверное.

Я откинулась на грудь Эйдэна, запрокинула голову:

— Ты злишься?

— Цто? — холодно переспросил ворон.

— Ты злишься, да? А на кого? На меня?

— Нет.

Он отвечал отрешённо и с каким-то непонятным раздражением.

— А на кого? Я же вижу, что ты злишься, но тут ты не прав. Понятно, что у вас, дикарей, всё иначе, но вот этот юмор про семя и…

Эйдэн прицокнул, а когда ответил, его голос прозвучал более весело:

— Забудь.

— Да, конечно, я уже забыла. Но меня расстраивает, что ты злишься, а я не понимаю на что… И что сказал Тэрлак, когда…

— Цужая вода горька, — перевёл ворон.

— В каком смысле?

— Если бы я был Кариоланом, и мою невесту другой ворон таскал бы в седле, будил и одевал, я бы его убил, — пояснил Эйдэн. — Кариолан ведёт себя как девоцка.

— Ну, его можно понять: он же считает меня сумасшедшей, а кому нравится возиться с безумцами?

— Женщины вообще не оцень разумны.

Я попыталась обернуться, чтобы высказать всё, что думаю по этому вопросу, но в седле это оказалось трудно сделать.

— Ты скацешь как куль с мукой. Надо с лошадью быть… — он затруднился с подбором слов, — как с женщиной.

— Это как? — хмыкнула я.

И тут он положил руки на мои бёдра.

— Носок вверх, пятку вниз. Лошадь вверх — ты привстала, она вниз — ты села. Поймай мелодию своего коня. Скацка это танец.

Его ладони наглядно продемонстрировали мне, что он имеет ввиду, чуть приподнимая мне бёдра и опуская.

— Спину распрями, не тяну узду — лошади неприятно. У неё в зубах металл, ей больно. Цуть-цуть направляй. Ноги — вот цто главное. Управляй лошадью ими, не уздой.

— Я поняла, ты не мог… ну… убрать руки? — пропыхтела я, благодаря небо, что ворон не видит моего лица.

— Зацем?

— Мне неудобно.

Эйдэн вдруг почти коснулся моих ушей губами и прошептал:

— Я волную тебя?

— Что ты име…

Он подул мне в ушко, и по телу побежали тысячи мурашек.

— Нет?

— Да, — я пихнула локтем назад, и даже куда-то попала. — Перестань.

А потом решилась, отпустила поводья и взяв его ладони, убрала их от бёдер. Эйдэн послушался. Помолчал с минуту и сказал на удивление довольным голосом:

— Пересядь.

— Что?

— Вперёд. Я сяду в седло. Пересядь на холку.

— Не буду, — сердито отозвалась я. — Мне удобнее…

— Пересядешь, кое-цто покажу.

— Может, это «кое-что» мне не понравится?

— Понравица.

Я привстала в стременах, испугалась, хотела сесть обратно, но Эйдэн перекинул меня вперёд, перескочил в седло, нагнулся и по очереди освободил мои ноги из стремян, а затем обнял меня снова за талию. На этот раз обеими руками. Ударил ногами бока лошади, посылая вперёд галопом, и снова зацокал. Та помчалась ветром.

Мы свернули по какой-то тропинке, и мне пришлось нагнуться, чтобы ветви сосен не расцарапали лицо, но небольшая сосновая рощица вскоре закончилась, я распрямилась. Ох, не нравятся мне реакции ворона! Что я такого сказала, что он вдруг расслабился и перестал злиться? Не то, чтобы я против добродушия, но мне бы понять мотивы. Неужели ему просто смешно из-за моего «да»? Дурацкое положение! Я повернула в его сторону лицо.

— Но то, что я волнуюсь, как ты выразился, ничего ровным счётом не значит. Это вообще естественно. Мне двадцать лет! Двадцать один. У меня уже пятеро детей должно было быть…

— И поцему нет?

— Потому цто я не замужем, — передразнила я его сердито. — До моего «сумасшествия» мачеха пару раз пыталась меня сплавить подальше замуж, но кавалерам я не понравилась. Для одного слишком толстая, для другого слишком холодная…

— Холодная?

— Ну, видимо, я должна была сразу рухнуть без чувств, когда он облобызал мне запястье выше перчатки. Или начать биться в конвульсиях…

— А ты?

— А я предложила ему платок. Нет, я понимаю, что слюнявость от человека не зависит, но надо же что-то с этим делать? Он мне даже понравился. Я вообще люблю лопоухих, а с моим ростом мужчине не обязательно быть высоким, чтобы…

И тут конь вынес нас на уступ, я невольно отпрянула, вжавшись в мужчину. Как же высоко! Как… Зажмурилась, но тут же снова открыла глаза.

Внизу простиралась долина. Жёлтая, бесснежная. Горы здесь заканчивались, и дальше шли изрезанные холмы-овраги. Кажется, это называется плоскогорьем. Красная земля. Как будто из зимы мы заглянули в осень. Коричневые черепичные крыши города. Острые шпили мрачного тёмного замка.

— Это уже Монфория? — ахнула я.

— Старый город, — прошептал Эйдэн мне на ухо. — В том замке много-много лет спит заколдованная принцесса. Стены заросли шиповником, нет ни ворот, ни троп. Легенды говорят, что однажды явится целовек добрый сердцем и разбудит девицу поцелуем любви. И тогда тьма уйдёт, и владыка тьмы будет повержен.

Гарм запрокинул пасть в небо и громко, тоненько завыл.

Просто напомнить, как выглядел Арман. Когда был одет.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

а потом её то ли казнили, то ли не помню что — про Илиану, Игрейну и самого Армана, маркиза де Карабаса рассказано в книге «Подъём, Спящая Красавица»

Цэ рдардз барг — чужая вода горька, дословно: вода не твоя — яд, пословица обитателей Великой степи. В языке кочевников есть понятие абарг — моё, всё остальное — барг. Но жена не может назвать мужа «абарг», это бы вызвало как минимум недоумение у окружающих. Она скажет: «человек, который владеет мной». Что любопытно: жён не казнят за измену (поэтому на самом деле Элис за себя может не волноваться), т. к. считается, что это примерно то же, что злиться на монеты, украденные вором. В данном случае Тэрлак намекает на своё недовольство близостью Третьего ворона к невесте Седьмого.

Легенды говорят, что однажды явится целовек — о том, как, кем и почему была заколдована Спящая красавица, рассказано в предыдущей книге «Подъём, Спящая красавица»

Глава 11 Утренняя звезда

Когда мы нагнали наш небольшой отряд, Тэрлак ничего не сказал, но вечером, на привале, отозвал Эйдэна в сторону, и они о чём-то активно зацокали. Я сидела у костра, активно строила дуру, и краем глаза наблюдала за моим странным спутником. Впрочем, говорил в основном Тэрлак, а третий ворон улыбался, прислонившись к сосне и глядя в сторону, и лишь отцокивался. Ко мне подошёл понурый Кариолан. Попытался накормить, но я с воплем вырвала куриную ножку и его рук и принялась обгрызать. Жених страдальчески отвернулся.

— Элис, — спросил он почти дружелюбно, но через силу и не поднимая на меня глаз, — ты совсем ницего не понимаешь? И совсем не можешь разговаривать?

На мгновение мне стало его жаль. Я бы, наверное, тоже не обрадовалась бы, если бы мне всучили мэкающего жениха. Но…

Я не хочу в далёкую степь. И я не хочу стать женой кочевника, или одной из жён, скажем точнее. Это всё равно, что перестать быть человеком и стать… лягушкой. А ещё мне нужно спасти бедного Армана. Очевидно же что у него чистое и доброе сердце, а, значит, он непременно расколдует Спящую красавицу и тогда…

В общем, я снова сказала:

— Мэ-э.

— Понятно, — совсем загрустил Кариолан.

Он скомкал снежок и бросил его в ближайшую сосну.

— Знаешь, я тебе в каком-то смысле завидую, — признался вдруг уныло. — Иногда мне тоже хоцется сойти с ума.

А потом снова покосился на меня, закусил губу, осознав, что зря старается, проворчал что-то на своём языке и снова швырнул снежок в дерево. Я наклонилась, зачерпнула снег, скомкала и бросила в Эйдэна. Не знаю, почему. Вдруг захотелось.

Третий ворон обернулся. Глаза его блеснули, и в следующий миг я уже отплёвывлась от прилетевшего снега.

— Йд! — грозно рыкнул Тэрлак.

Но Эйдэн не унялся. Новый залп, и вот уже отплёвывается Кариодан. Я рассмеялась: нет, ну а что? Сумасшедшие тоже хохочут иногда. Может быть даже чаще других.

— Эйдэн, ты… — начал было жених, но ему снова влетел снежок в рот. — Прекрати…

— Шлэк! — кинул Эйдэн и выпустил сразу два снаряда.

Один из них перехватил в прыжке Гарм, выплюнул, тяфкнул. Кариолан стряхнул с себя снег:

— Я не ребёнок, цтобы играть…

— Девоцка? — переспросил Эйдэн.

Жених схватился за ятаган, бледнея.

— Ты сейцас оскорбил меня, брат…

— Йд!

— Нет, — засмеялся Третий ворон, — не оскорблял. Я не назвал тебя женщиной, только ребёнком. Вместо того, цтобы ответить ударом на удар, ты выплёвываешь снег. Эй! Где мой брат-ворон, цьей меткостью я могу гордиться? Пока тебя бьют, а ты терпишь, тебя бьют.

— Он прав, Кр, — согласился Тэрлак устало и сел к костру.

— Ты третий, а я седьмой, — возразил Кариолан. — Я не могу отвецать ударом на удар.

— Тогда терпи, — жёстко бросил Эйдэн.

Пропустив ещё три снежка (от одного из них жених почти уклонился, а второй перехватил развеселившийся Гарм), седьмой ворон всё же рассердился и бросил снежком в обидчика. Третий с лёгкостью ушёл из-под вяло брошенного комка.

— Цэ-цэ-цэ, — кинул презрительно.

А затем драка переросла в бойню. И я тоже в ней участвовала, не забывала глупо мэкать и хихикать. Гарм отчаянно тявкал и носился между нами. Под конец даже Тэрлок оживился. Снежная битва угасла лишь когда стемнело.

— Кариолан, отведи невесту в шатёр, — велел Тэрлок.

— Завтра мы будем на Волцьем перевале, — заметил Эйдэн, отряхивая куртку. — Завтра ты станешь ей мужем.

У меня от этих слов подкосились ноги, и я с трудом смогла устоять. Завтра! Уже завтра…

Посадив меня на попоны в шатре и подбросив дрова в огонь, Кариолан тотчас вышел, не пожелав мне даже спокойной ночи. Я подождала, но Эйдэн, кажется, не собирался нарушать негласный приказ Второго ворона. Всё стихло, и я высунулась из шатра, но тут же раздалась гортанная песня. Что б их! Пришлось прятаться обратно.

Снова завернувшись во всё, во что можно было завернуться, а заодно вспомнив про бесследно пропавшую шкуру, послужившую несчастному маркизу одеждой, я задумалась. Мой прекрасный план заключался в том, что лягушка превращается в человека, во-первых, ночью, а во-вторых, в тепле. Насчёт последнего я не была уверена, но очень на это надеялась, поэтому Армана я нарочно оставила под корягой, чтобы он случайно не превратился в человека не вовремя. Ночью я должна была прокрасться к коням, забрать того, который принадлежал Эйдэну и который меня уже более-менее знал, переодеться в женское, а маркизу дать свой мужской костюм. А потом скакать не куда-либо, а в замок Спящей красавицы. То, что его мне показал сам Третий ворон настораживало, но вариантов особо не было.

А тут вот мои тюремщики решили устроить вечер песен.

Впрочем, песни оказались прекрасными. Пели на два или три голоса (я не сильна в музыке), и от резонанса всё почти вибрировало. Казалось, что по бескрайним степям, по морю трав скачут табуны лошадей с развевающимися гривами.

Моя одежда промокла насквозь (во время снежных игр я ещё и в сугробе повалялась как следует), и меня ощутимо начало знобить. Я всё куталась и куталась в попоны, их было много — целая гора, но всё равно меня трясло от пяточек до мизинчиков, и зубы клацали.

А если бы проводил Эйдэн, он бы это заметил…

А если бы… Мне вспомнились насмешливые глаза, и вдруг обдало жаром, словно я оказалась в прачечной, в которой кипятилось бельё. Я задыхалась от клубов паров, по лицу и спине тёк пот, и в то же время меня трясло от озноба. Кто-то облизывал мне лицо, кто-то тявкнул, потом зарычал, схватил меня за рукав, слегка цапнул за нос, но…

Веки налились свинцом. Каменные, совсем каменные — не открыть. И я таяла, как снежная баба, ловила ртом воздух, но его не было.

— Потом, Гарм, потом… я немного полежу…

Пёс стих, а меня раскачивало на волнах, и потом навалился сон без сновидений.

— Вставай.

Это Гарм меня зовёт? Арман? Я чуть не проспала, у нас побег. Приподнялась на одной руке, силясь открыть глаза. Видимо, ночью у меня был жар, но сейчас я чувствовала себя намного лучше.

— Я заснула, — прошептала виновато.

— Слуцается, — рассмеялся Эйдэн. — По ноцам. Главное свадьбу не проспи. Вставай, выезжаем.

Что? Уже утро⁈

— Но… ведь ещё совсем темно и…

— Нам ехать на Волций перевал, это ещё далеко. Нужно успеть.

Какой ужас! Элис, как ты могла! Ты проспала свою свободу… Я почувствовала, как от осознания ужаса произошедшего заледенели ноги.

— Я не могу, — прошептала я отчаянием, — я…

Это была последняя ночь перед свадьбой. Последняя! Я должна была встать… Ох, Элис! Я всхлипнула, закрыла руками лицо. И Арман поедет со мной в Великую степь, и я… я сегодня стану женой дикаря, а ночью… Ох.

И тут вдруг у меня появилась мысль. Я схватила Третьего ворона за руку.

— Эйдэн, а… наша с Кариоланом первая брачная ночь будет тоже в шатре?

— М?

— Пожалуйста, нет! Это ужасно. Ты не понимаешь. Я ведь не привыкла вот к этому… А первая брачная ночь не повторится… Я слышала, где-то на Волчьем перевале есть трактир. Неужели мы не можем на ночь остановиться там? Комната, печка, ванная… Я ужасно грязная, Эйдэн! Я так не могу!

Мужчина тихо рассмеялся.

— Ну пожалуйста, — продолжала упрашивать я, вложив всю жалобность в голос, так как в шатре было тепло. — Мне и так будет плохо, а в таких условиях… Я не думаю, что это вот прям дорого стоит… И потом, лошади тоже нуждаются в отдыхе, и…

— Для нас это опасно, — довольно мягко возразил Эйдэн. — Девоцка, мы…

Я обняла его, прижалась щекой к шее. От отчаяния я, кажется, снова плакала.

— Пожалуйста! Ты очень хорошо говоришь по-нашему, если ты будешь избегать слов с буквой «цэ», никто не догадается. Я умру, если всё произойдёт прямо здесь, на земле и… Ты просто никогда не был женщиной, ты не понимаешь…

— Не был, — рассмеялся он и вдруг погладил меня по волосам.

Не зная, что ещё сказать, я зажмурилась и взмолилась к небесам. И меня услышали.

— Ты мокрая. Одежда мокрая. Ты заболела? — он провёл рукой по моим волосам, по шее. — Хорошо. Но ты обещаешь, цто у Безликого алтаря дашь своё согласие Кариолану.

— Согласна.

А можно не давать? Впрочем, проверять я не собиралась. Эйдэн резко поднялся, потянул меня за руку.

— Сегодня ты едешь с Кариоланом, — произнёс сухо. — Поспеши.

И вышел. А как же Гарм? Я поторопилась покинуть шатёр следом за вороном. Гарм сидел в нескольких шагах от шатра, держал Лягуха в пасти и не смотрел на меня. Я тихонько его позвала. Пёсик повернулся, а потом резко отбежал в сторону, запрыгнул в седло впереди Эйдэна. Гарм на меня что… обиделся? А… собаки разве умеют обижаться? Ну и если даже умеют, то… Я растерялась.

Кариолан и Тэрлак о чём-то спорили невдалеке, и мой жених отчаянно злился, но пытался разговаривать почтительно.

— Тэрлак, я возьму её завтра…

— Кр, ты должен это сделать сейцас, — не соглашался Второй ворон.

Кариолан сердито обернулся на меня, закусил губу. Как же это неприятно, когда тебя кому-либо навязывают!

— Тебе с ней спать этой ноцью, — мягко заметил Эйдэн, уже верхом на коне. — Не пора ли нацать привыкать?

— Я не хоцу привыкать, — процедил жених, кривя губы. — Я вообще не хоцу всего этого! Это насмешка какая-то! Ты ведь знал, да? Ты знал, цто девица сумасшедшая, и специально предложил этот брак кагану. Цто бы отомстить сыну моего отца!

— Кр, уймись!

— Пусть скажет, — миролюбиво отозвался Эйдэн.

Кариолан положил руку на эфес ятагана и попёр на него:

— Владыка послушал тебя, потому цто верит тебе, но ты, как и твой отец…

— Заткнись, — рявкнул Тэрлок. — Если ты не замолцишь, Кр, клянусь, свадьба с сумасшедшей тебе покажется…

И резко перешёл на свой язык. Кариолан закусил губу. Поколебавшись, отпустил оружие. Я посмотрела на Эйдэна, который, по-прежнему усмехаясь, наблюдал за моим женихом. То есть… эта свадьба… вот это всё это… «Ницего лицного, мне просто нужны ваши общие дети» — вдруг вспомнилось мне. И сердце сжалось.

А с другой стороны, кто сказал, что Эйдэн — друг?

Я захохотала, подбежала к Тэрлоку.

— Мэ! — провозгласила решительно и принялась карабкаться на его колени. — Мэ-мэ!

— Кажется, девоцка выбрала тебя, — снова рассмеялся Эйдэн.

И Тэрлаку ничего не оставалось, как только взять меня в седло. Ну и пусть. Я вцепилась в его бородку, потянула на себя. Второй ворон стиснул мои плечи, развернул меня спиной к себе и пустил лошадь вскачь. И я услышала его тихое: «аргэ цэйхи». Что-то вроде «бедная девочка», наверное. Мне стало стыдно: мало кто относился ко мне с состраданием. Но я тут же прогнала это ненужное чувство.

Если всё получится так, как я придумала, то хотя бы Армана я спасу. Я оглянулась на Эйдэна, и увидела, что мой Лягух сидит на луке седла, между передних лап Гарма.

А потом жар снова взял вверх, я привалилась головой к груди ворона и уснула.

Безликий алтарь оказался плоским камнем. Не совсем обычным: он нависал над бездной. Огромный, словно блюдо великанов. Каменный мост через бездонной ущелье. На его краю росла сосна, обвивая алтарь корнями и, мне кажется, этим удерживала от падения.

Тэрлак спрыгнул с коня, аккуратно снял меня с седла.

— Она совсем горит, — произнёс обеспокоено.

— Кардраш, — выругался Кариолан. — Ад жиль бе…

— Мы всё ещё в Родопсии, — заметил Эйдэн, спрыгивая и подходя к старшему. — Кар, не стоит произносить слова на нашем языке. Тэрлак, разве жар цто-то меняет?

Подлец.

— Нет, — согласился Второй ворон.

Он набросил на лицо капюшон, выполненный в виде вороньей головы так, что клюв скрывал всё почти до самого подбородка. Прошёл на камень, опустился на одно колено и принялся высекать огонь. И не боится же упасть.

— Кариолан, поддержим невесту, — приказал Эйдэн.

Шакалы даже не спустились с коней. Видимо, обряд должен был быть недолго. Жених, содрогаясь от отвращения, взял меня за руку. Земля раскачивалась. Плевать. Я не признаю языческих обрядов, а венчания в храме не было. Лишь бы не…

Язычок пламени лизнул светлые палочки дров. Берёза? Или что это? Тэрлак поднялся.

— Брат мой Эйдэн, как сцитаешь, обряд тоже петь на их языке?

— Брат мой Тэрлок, я уверен, цто главное — смысл.

— Цто ж. Кариолан, иди ко мне и веди невесту.

Жених угрюмо потащил меня на камень, даже не оглянувшись. Я ступила на поверхность и невольно замерла. А если он… упадёт? Только здесь я поняла, что он висит в воздухе между скал, скорее всего, застряв в расщелине. Наверняка висит уже много сотен лет, но что если…

Я вырвала руку из вялых пальцев и попятилась в ужасе.

Там, внизу отчётливо виднелась ниточка реки. Это… это… нет-нет-нет!

Моя спина упёрлась в… конечно, в Эйдэна. Ворон сжал мои плечи, останавливая меня на пути отступления. Кариолан тихо выругался, вернулся, снова взял за руку и потянул за собой.

— Нет! — крикнула я, вырываясь.

— Возьми её на руки, — велел Тэрлак.

Жених попытался. Я выскользнула, попятилась, и снова оказалась в объятьях Эйдэна. Лицо Кариолана пошло пятнами от злости.

— Поцему я должен это терпеть? Она не хоцет быть моей женой. Она только что…

— Замолцы, — тихо приказал ему Эйдэн, наклонился и прошептал мне: — Элли, ты обещала.

Я зажмурилась.

— Я не могу, — отозвалась тихо и вся дрожа. — Я боюсь.

— Он не упадёт. Он висит тысяцу лет.

— Я боюсь, — всхлипнула я.

Господи, мне никогда не было так страшно. Наверное. Сейчас казалось, что никогда. Эйдэн вдруг обнял меня, его руки легли мне на живот.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, — Элли. Идём.

Ворон легко подхватил меня на руки, я вцепилась в его плечи, распахнула глаза: не видеть оказалось страшнее. Эйдэн прошёл и встал слева от молчаливого Тэрлака.

— Ты не должен быть здесь, — заметил последний.

— Да. Не должен.

— Хорошо. Кр.

Кариолан прошёл и встал рядом.

— Пусть он уйдёт, — потребовал хмуро.

Но Эйдэн даже не подвинулся, лишь поставил меня и снова обнял.

— Нет. Тебе следовало раньше прируцить свою женщину. Если конь не слушает наездника, виноват не конь.

— Он прав, — приговорил Тэрлок.

Я опустила взгляд. Внизу вились какие-то узоры, переплетаясь причудливой вязью. По центру камня, там, где сейчас горел маленький костёр, был странный символ — птичья лапа в кольце.

— Заклинаю тебя, солнце, — нараспев произнёс Второй ворон, — всем жаром твоим, всем светом твоим, открой пути, помоги сестре нашей найти путь свой и защиту свою.

Все посмотрели на Криолана, тот отвёл взгляд.

— Не помню. А нельзя покороце? Какая разница все эти древние обряды…

— Я солнце, — выдохнул позади меня Эйдэн, понижая голос, — приближаюсь и выжигаю траву. Обращаю землю в песок. Превращаю озёра в луже. Я зной, я — жар, я — огонь. Дети плацут и просят у меня воды. Хотя бы каплю воды. Я — солнце. Я пожираю детей земли.

— Подул ветер, — продолжил Тэрлак невозмутимо, — нагнал туцу и исцезло солнце. Пришла ноц и съела пожирателя детей. О месяц, ты ведёшь странников. О, ясный ты освещаешь путь, когда темно. Помоги сестре нашей найти путь свой и защиту свою.

Кариолан покорно промямлил:

— Я месяц, я холоден как лёд… я… я…

И замолчал.

— Я месяц, я высоко в небе. Я лью на землю свет мёртвых. Я холоден, как лёд. Я жажду тёплой плоти и крови. Приди, сестра, и накорми меня тёплой плотью, приди и напои меня горяцей кровью.

Жизнерадостно так. Прекрасные у них обычаи… Я невольно вздрогнула.

— Пришёл рассвет, и небо посветлело. Пришёл рассвет, и месяц растаял. Утонул ледяной пожиратель целовецеской плоти. О звезда, светлая звезда утра, помоги сестре нашей найти путь свой и защиту свою.

— Кар, — мягко сказал Эйдэн, — если и это за тебя скажу я, то Элис будет уже моей женой, не твоей.

Кариолан тяжело вздохнул, и мне кажется мы с ним оба подумали одно и тоже. Жених начал без всякого энтузиазма, запинаясь едва ли не после каждого слова:

— Я звезда, звезда утренняя… слушай меня, невеста. Я — защита твоя и путь твой. Позови, и приду к тебе. Мой хлеб — твой хлеб. Мой шатёр — твой шатёр. Мой конь — твой конь. Возьми кольцо моё. Пока оно с тобою, каждый путь приведёт тебя ко мне.

— Протяни руку, — прошептал Эйдэн, а затем взял мою левую руку и протянул её седьмому ворону.

Жених снял с шеи цепочку, расстегнул и на его ладонь упало серебряное колечко. Он надел мне его на мизинец. Эйдэн как-то хрипло выдохнул над моим ухом.

— Забирай жену свою к себе на коня, Кариолан, — провозгласил Тэрлак и сбросил капюшон на спину.

Седьмой ворон взял меня за руку. Его рука немного дрожала. Я с отчаянием оглянулась на Эйдэна. Он смотрел на меня со странным выражением.

— Тэрлак, здесь недалеко есть гостиница. Сегодня мы остановимся там.

— Йд, нам…

— Мёртвая жена всё равно цто не жена, — скривил губы Третий ворон. — Здесь безлюдное место. Нас немногим меньше десяти. У нас есть ятаганы. Одна ноць, а дальше — великая степь.

Кариолан запрыгнул на коня, потянул меня к себе. Я кое-как вскарабкалась и услышала усталое:

— Хорошо. Тебе виднее.

Глава 12 Мудрость слабых

Дрез я узнала не сразу, хотя она не то, чтобы вот прям сильно изменилась.

Постояльцев в трактире кроме нас не было, и хозяйка, вышедшая нам навстречу и распахнувшая деревянные ворота стены, с изумлением разглядывала нас большими тёмно-карими, словно сливы, глазами. В них искрилась радость и отчасти насмешка, розовые мягкие губы улыбались, и меня впервые за долгое время охватило чувство, что я дома. Рядом крутилась большая мохнатая собака, похожая на кремовое пирожное. Гарм, с видом победителя ехавший в седле Эйдэна, глухо зарычал при виде её.

— У нас нет десяти комнат, но мы можем предоставить вам шесть, — говорила Дрэз, держа в поднятой руке масляную лампу странной конструкции. — А как вам в них разместиться — решайте сами. Если есть какие-то предпочтения в еде — просьба озвучить заранее, потому что…

Эйдэн перебил её:

— Нет. Мы всеядны. У нас одно пожелание: ванная для женщины, широкая кровать в её комнате и хороший овёс лошадям. Если нет такой просторной конюшни…

— Есть. Сюда в основном добираются на лошадях. Моё имя Анна, с кем из вас я буду общаться по оплате и при случае необходимости?

— Со мной. Моё имя — Эйдэн.

Вороны спешились, шакалы приняли поводья. Гарм спрыгнул, подскочил ко мне и отчаянно залаял на кремовую собаку. Та припала на передние лапы и завиляла пышным хвостом. Я впервые видела такую: длинная чёлка падала ей на глаза, мохнатые уши свисали, словно два хвостика.

— У вас сука или кобель? — спросила меня Дрез деловито.

— К… мэ-э, — со вздохом ответила я.

— Это Гарм, — пришёл на выручку Эйдэн. — Если у вашей суки тецка, я его придержу.

Я наклонилась и потихоньку забрала Армана из пасти пёсика. Как только Гарм не перекусил ему лапку? А потом сделала вид, что споткнулась, и подбросила лягушку под крыльцо.

Внутри шале оказалось очень тепло и уютно. В руках Дрез вместо трости обнаружился мушкет, а за спиной вместо рюкзака оказался младенец, привязанный к женщине крест-накрест. Мы прошли на кухню, трапезная располагалась тут же. Хозяйка обернулась к нам, деловито убрала с лица пряди растрепавшихся волос:

— Приветствую вас в гостевом доме, уважаемые гости. Правила здесь такие: драки запрещены. Телесные наказания слуг — запрещены. Чины, сословия, выяснения кто знатнее, родовитее или богаче — запрещены. Будьте вежливы с хозяевами и друг с другом, и тогда всё будет хорошо. В противном случае администрация Дома оставляет за собой право попросить гостей покинуть наш дом.

— Кто? — переспросил Тэрлак.

— Я, — скромно пояснила Дрез. — Две комнаты на чердаке. Четыре вот за той дверью. Там прихожая и четыре двери — не заблудитесь. Я провожу госпожу наверх. Те, кто будут жить наверху, тоже могут подняться со мной. Потом разберусь с лошадьми, а затем уже займусь приготовлением еды и ванной. Герда, место. Полагаю, мужчины сами разберутся с жильём, да? Бельё я принесу позже. Идёмте, мадам.

Собака прошла к печке и послушно села на коврик. Эйдэн с изумлением смотрел на девушку. Она была похожа не на трактирщицу, подобострастно кланяющуюся постояльцам, а на принцессу, принимающую рыцарей в собственном дворце. Но я не удивлялась: Дризелла всегда была странной. И я очень любила в ней это.

— Нам не нужно бельё, мы — воины, — начал было Кариолан, но хозяйка Дома перебила:

— А мне не нужно чистить потом матрасы. Мне проще постирать бельё. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Входная дверь хлопнула. Все дружно обернулись. Гарм на руках Эйдэна глухо заворчал. Вошедший мужчина в странной ушастой шапке привалился плечом к дверному косяку и вскинул пистолет, прищурив один глаз.

— Какие-то проблемы, Ань?

Она шаловливо улыбнулась, подошла и чмокнула его в небритую щёку, в щетине которой таяли снежинки.

— Да, Рион. Там десять коней и повозка. Ты справишься?

— Тинэй, Энэй, Зинэй, — бросил Эйдэн, — помогите Риону. Госпожа Аня, не переживайте за бельё. Мы будем соблюдать правила этого дома.

Рион опустил пистолет и усмехнулся:

— Пошли, господа.

Аня взяла меня за руку и повела наверх. Эйдэн пошёл следом. Эх…

— Здесь довольно холодно — мы не топим мезонин, но, когда ремонтировали дом, Рион начинал складывать печки снизу, и вот в этой комнате она наиболее хороша. К тому времени печник успел набить руку, так что скоро в вашей комнате будет тепло. Вам помочь раздеться? Корсет, думаю, вам успел изрядно надоесть. Ванной у нас нет, но Рион сделал душ, правда в бак нужно натаскать воды и согреть её…

Мы вошли в комнату. Дрез закрыла дверь буквально перед носом Эйдэна. Прошла, сняла со спины ребёнка, положила в кресло, скрутила платки валиком и перекрыла возможность падения.

— Дрэз, — тихонько позвала я.

— Мы знакомы?

Я вдруг вспомнила, что когда видела её в последний раз, у Дрэз были короткие, выше плеч, волосы. Сейчас они отросли, но не намного, и перетянуты в тугие косички.

— Я — Элис, подруга Ноэми.

— А… Элис. Не сразу узнала.

— Мне нужна твоя помощь, — зашептала я.

— Тебя удерживают насильно? Тебя украли и…

Она нахмурилась. Тёмные брови сошлись на переносице так решительно, что я поняла: если скажу да, в трактире будет бойня. Но я не видела здесь слуг, и, судя по всему, Дризелла и Рион живут одни. Я посмотрела на кресло. Малыш спал. У него были светлые пушистые волосёнки. Наверное, потемнеют, ведь у родителей у обоих они тёмные.

Может быть, они смогут мне помочь. Особенно если очеловечить Армана. Принц Марион прекрасно фехтует, у него и его жены есть пистолеты. Большая собака. И вот — уже четверо защитников. И может быть даже я на что-то сгожусь, но…

Три ворона. Три опытных воина. Ладно, два. Хотя я видела тренировку Кариолана и Эйдэна, дрался мой жених неплохо. И шестеро шакалов, скорее всего, в далёкую Родопсию направили людей искусных в бою. Могу ли я так рисковать чужими жизнями?

— Нет. Кариолан — мой муж. Так решила моя семья Но я не могу… Я понимаю, как это звучит, но прошу тебя: помоги мне сбежать. Со мной заколдованный маркиз, его какой-то злодей превратил в лягушку. Или злодейка. Обычно так феи поступают. Ему нужно расколдовать Спящую Красавицу, чтобы остановить надвигающуюся тьму… Но это неважно. Просто помоги мне бежать.

— О да, — хмыкнул неприязненно Дрэз. — Обычно феи.

— Ночью в тепле он снова превращается в мужчину. Нам нужна пара коней и одежда, и провизия.

Гарм тяфкнул тихоньку и навострил ушки.

— Но я не хочу, чтобы из-за нашего побега кто-то пострадал. Ни ты, ни твой муж, ни твой ребёнок.

Она задумалась. Молча помогла мне расшнуровать и снять корсет. Вышла, вернулась с дровами и растопила печку очень странной конструкции: это была не круглая печка, и не камин — прямоугольная и довольно большая, сложенная из кирпича. Мне кажется, на ней можно было бы даже лежать.

— У нас есть крепкое вино, — наконец отозвалась Дрэз. — Я приготовлю сытный ужин, как следует прогреют комнаты. Твои спутники крепко уснут, и тогда, под утро, ты сможешь бежать. Я тебя разбужу, хочешь? Потому что если ты хочешь оторваться от них, тебе нужны силы.

— А раньше никак? Хотя… лошадям надо отдохнуть. Спасибо тебе!

Я хлюпнула носом, обняла сестру подруги.

— Конь у меня есть другой, — тихо шепнула мне Дрэз на ухо. — Но лучше на нём… скажем так… ехать, когда светло. Ночью это опасно. А сейчас отдохни, я попрошу Риона набрать воды. Вымыться можно будет через полчаса, будет уже немного тёплая вода. Но если ты хочешь согреться…

— Мне достаточно вымыться.

Мы сговорились на том, что Дрез придёт ко мне под предлогом помочь купаться, и мы обо всём договоримся. Купаются голыми, а потому никто из моих спутников точно не будет рядом. Когда Дрэз вышла, я упала на кровать, Гарм запрыгнул рядом, лмизнул меня в щёку в знак примирения и тихонько заскулил. А на меня снова накатил жар и в глазах потемнело. Ох и не вовремя же!

Разбудила меня снова хозяйка таверны — её прохладная рука коснулась моего лба.

— Ты вся горишь. Вымыться тебе действительно надо, а вот вниз спускаться, к общему столу — нет. Я принесу твой ужин сюда.

Когда я вымылась, Дрэз помогла не расчесать и просушить волосы перед печкой, а затем взяла и постелила прямо на её верху.

— Я там сгорю.

— Не бойся, наоборот — прогреешься.

И я снова провалилась в сон. И снова меня разбудила Дрэз, которая принесла рагу, кашу и горячее молоко с мёдом.

— У меня есть деньги, — прошептала я. — Десять золотых. Ты мне…

— Вот и оставь их себе. Они тебе ещё пригодятся. Рион сейчас с твоими спутниками, пьёт и веселится, так что уверена — они проспят до самого утра до задних ног. Рион вообще мастер в этом вопросе.

Она рассмеялась, и в её голосе прозвучала нежность.

— Нет, ты не думай, он не всё время «празднует», а уж чтобы напиться до состояния, когда отказывают ноги или мозги — никогда. Но вот повеселиться умеет.

Я прислушалась. Снизу действительно доносились звуки музыки. Лютня, кажется. И топота. И звуки песен.

— И… вороны тоже празднуют? — спросила я, пытаясь представить отплясывающего Кариолана.

— Это которые в странных чёрных плащиках? Да. Рион узнал, что сегодня была твоя свадьба, и убедил их, что это событие стоит отметить. Причём отметить в чисто мужской компании. Когда я проходила мимо, твои вороны называли Риона светлым братом и учили его плясать какой-то танец абджарад. Всё хорошо. Спи. Я тебя разбужу.

Я поискала глазами Гарма. Пёсик сидел на подоконнике и тоскливо смотрел в окно. Он вообще выглядел как-то понуро и встревоженно. Может, тоже заболел?

Мне снились какие-то зеркала, в них полыхал пожар, а я бежала по зеркальному коридору и не знала, как из него выбраться. Пробуждение стало продолжением кошмара. Чьи-то руки схватили меня за ноги, рывком сдёрнули с печки. Я распахнула глаза и вскрикнула.

— Тише, Элис, — пьяно велел Кариолан. — Пошли. Быстрее ляжем, быстрее встанем.

И он уронил меня на кровать, а затем так же рывком стянул с меня штаны. Я взвизгнула, одёрнула длинную рубаху (её подол закрывал мои колени) и попыталась удрать.

— Кардраш! — рыкнул муж, снова схватил мои коленки. — Элис, не бойся всё хорошо. Это я. Ницего страшного не будет. Я быстро, ты ницего не успеешь понять.

И он попытался развести мои ноги. Я вывернулась, попыталась удрать, он снова перехватил и притянул к себе.

— Элис, — попытался мягко воззвать к моему благоразумию, — мы всё равно должны с тобой зацать ребёнка. Ты думаешь, это мне приятно? Ты-то хотя бы не соображаешь ницего.

Но я снова рванула и забилась в угол. Сердце стучало как бешенное. Он, конечно, был прав: супружеский долг, и я должна, и… Но нет, нет, пожалуйста! Кариолан посмотрел на меня влажно поблёскивающими глазами. Присел на край постели. Вздохнул, зачесал волосы пятернёй назад. А потом признался честно:

— Да я бы рад, понимаешь? Совсем бы не трогал тебя. У меня есть домашние, они бы заботились о тебе, а я бы пас табуны или воевал. Но нельзя, Элис. Я не выбирал тебя и не выбирал судьбу, и ты не выбирала меня, но тоже как и я… Да кому я это говорю!

Он снова растрепал волосы и ссутулился.

— Прости, — мягко погладил по моей ноге, — я тебя напугал. Никогда не был насильником. Отвратительное цувство. Может, Эйдэн и прав, и тебя надо было прируцить и… Вот только по-моему трахать безумную это тоже, цто трахать животное. Ты ведь даже не поймёшь, цто с тобой произошло.

«Да-да, — мысленно завопила я, — не надо этого делать!».

Признаться? Вот прямо сейчас? Но… А если его останавливает лишь мысль о том, что я не понимаю, что произойдёт? Одно лишь естественное отвращение? Я замычала, перекосила рот и выпучила глаза. Я буду очень-очень-очень омерзительной. Уйди, пожалуйста. А завтра…

— Ладно, — тяжело вздохнул ворон. — Ты не хоцешь да, вот так? И тебе страшно на меня смотреть, да?

Я закивала головой всё с тем же дебильным видом.

— Ну хорошо.

Он встал. Ура! Побед…да…

Кариолан рывком перевернул меня, вбил колено между моих ног и нажал рукой на спину. Я забилась пойманной рыбой, но вот в такой позе сопротивляться стало в разы сложнее.

— Так действительно всем будет проще, — пробормотал парень, и я увидела, как его штаны упали на пол.

Меня трясло, как в лихорадке. А потом я расхохоталась. Не то, чтобы мне было очень весело, нет. Это был дикий смех отчаяния, до судорог, до икоты. Кариолан растерялся, отпрянул. Я упала на пол, хохоча и вытирая слёзы, я не могла остановиться.

Боже, меня сейчас изнасилуют…

Закрыла лицо руками.

Дверь хлопнула.

Я обхватила колени, уткнулась в них носом и разрыдалась со смехом напополам. Это был странный смех, раздирающий внутренности. И тут меня подхватили на руки, прижали к плечу и стали баюкать.

— Тише, тише, — прошептал низкий голос мне на ухо.

Я снова всхлипнула. Вцепилась зубами в рубаху. Меня не трясло — меня колотило и содрогало.

Эйдэн — а это был он — лёг со мной на постель, обнял, прижал к себе и принялся гладить по волосам, мягко уговаривая меня. Я прижалась к нему. Постепенно истерика разжала свои ледяные острые когти.

— Прости, — прошептал Третий ворон. — Спи, Элли. Спи. Не бойся. Никто не войдёт.

Я уткнулась в его подмышку, всхлипнула, но меня уже почти отпустило.

— А что будет потом? Завтра? Послезавтра? Через неделю? — спросила его, и сама поразилась злому и безжизненному голосу.

— Потом тебе придётся сказать ему да, — тихо ответил Эйдэн. — Однажды тебе придётся разделить с ним ложе и зацать с ним детей.

— Я не хочу.

— Захоти.

— Не хочу захотеть, — прошипела я и оттолкнула его. — Уходи.

Третий ворон снова прижал меня к себе. От него пахло вином и мясом, и чем-то терпим и горьковатым.

— Элли, — прошептал он хрипло, — девоцка, рано или поздно тебе придётся сдаться. Тот, у кого нет сил, цтобы оказать врагу сопротивление, рано или поздно будет побеждён. Но цем сильнее он сопротивлялся, тем сильнее его заставят за это заплатить. Мудрый понимает, когда он может победить, а когда — нет. Мудрый примет поражение.

Да, может быть. Но иногда отчаяние и смелость, решимость стоять до конца важнее мудрости. Бывает и бывало, что сотня воинов одерживала вверх над тысячей. Но я промолчала. Вместо ярости и безумного смеха меня охватила усталость. Да и какой смысл с ним спорить? Мне надо дожить до утра. Я убегу, а если меня догонят — кинусь головой вниз со скалы. Я не стану безвольной рабыней кочевника.

Но об этом Эйдэну лучше не знать.

И я снова уткнулась ему под мышку, и почувствовала, как его пальцы перебирают пряди моих волос.

— Ты прав, — произнесла как можно более уныло. — Но я больна. У меня жар. Не сейчас.

— Хорошо, — согласился он.

Мы лежали так довольно долго. Все звуки в доме стихли, всё погрузилось в сон. «Ты меня отдал другому, — думала я, понимая, как глупо упрекать в этом ворона, — ты просто взял и отдал меня». И сердце щемило от тоски. Глупое, глупое сердце!

Ворон вдруг тихонько запел, очень-очень низко, почти невозможно низко. Это была тягучая и странная песня на незнакомом языке, похожая на колыбельную. Когда он замолчал и положил мне на темя колючий подбородок, я тихо спросила:

— О чём ты пел?

— О смерти. Это старая колыбельная. Мать рассказывает сыну о том, как умерли все его родные: дед, отец, старшие братья. И о том, как придёт время, сын вырастет и отправится на войну с врагами, и там умрёт.

Я вздрогнула.

— Ну у вас и колыбельные! Миленько.

— Нас с детства уцат умирать, — прошептал Эйдэн, вдруг отпустил меня и рывком сел. — Жизнь коротка, жизнь есть ложь. Правда — лишь смерть. Спи, девоцка. Спи спокойно. Завтра я поговорю с Кариоланом о том, как не пугать женщину в постели. Не бойся.

«Я же тебе нравлюсь! — хотелось крикнуть мне. — Я же вижу, что тоже тебе нравлюсь! Почему же ты так легко меня отдаёшь⁈» Но я стиснула зубы и промолчала. Незачем унижаться. Он не может не видеть, как сильно меня к нему тянет.

— Ты спрашивала, поцему у нас разные слова для приказа убить мужцину и приказа убить женщину, — Эйдэн вдруг остановился у выхода. — Я думал над твоим вопросом. Мужцина рождается, цтобы его убили. Рано или поздно его кто-то убьёт. В бою, в поединке, неважно. Женщину убивать…

Он запнулся. Я молчала и не смотрела в его сторону.

— Женщину убивать — грех. Женщина даёт жизнь, мужцина — смерть. Если ты изменишь Кариолану, тот убьёт мужцину, покусившегося на его цесть. Не тебя. Если ты попытаешься убить мужа, тебя накажут, но не убьют. Цто бы ты ни сделала, тебя не убьют. Казнить женщину можно только если она убила ребёнка. Или если она сбежала от мужа. Сама. Без другого мужцины. Но и тогда никто не будет убивать её своими руками. Женщину закапывают в землю. По плеци. По шею. И она умирает сама. Или её съедают звери. Но не люди.

Я вздрогнула и всё же посмотрела на ворона. Тот стоял у закрытой двери и смотрел на меня, глаза его в темноте чуть поблёскивали. Уж не догадался ли он о моём плане?

— Поэтому «убей женщину» это совсем другое слово. А теперь спи, Элли. Спи спокойно и просто будь хорошей девоцкой.

И он вышел. Я села, закуталась в одеяло и посмотрела в окно. Как же страшно!

— Перестань, — прошептала сама себе, — иногда умирать не страшнее, чем жить.

И тут поняла, что в комнате нет Гарма. А если пёсик остался на улице? Выскочил, например, с Дрез, побежал охотиться на крыс и остался на холоде?

Я поспешно оделась и вышла. И вдруг услышала разговор из комнаты напротив. Дверь в неё была закрыта неплотно, и до меня доносился голос Тэрлака. Я прошла было мимо, но…

— Она была напугана, брат мой, — ответил Эйдэн. — Напугана и плакала. Мне пришлось её утешить и успокоить. Скажи мне, как назвать мужцину, в постели которого плацет женщина?

— Поцему бы тебе самому не взять её в жёны⁈

А вот это уже был Кариолан.

— Потому цто она — твоя жена.

— Йд, это цужая женщина, — устало отмахнулся Тэрлак. — Ты не должен её утешать. Ты не должен о ней заботиться. Она как щенок — привязывается к ласковой руке. Я вижу как она смотрит на тебя. Ты не должен становиться между Кариоланом и его женой. Пока ты есть рядом, она смотрит не на мужа, а на тебя. Пока ты есть рядом, она не ляжет с мужем. Ты не должен жалеть цужую женщину, брат мой.

— Может Эйдэн и возьмёт её в жёны? Я отрекусь, а он возьмёт…

— Помолцы, Кр. Не сотрясай воздух своей глупостью. У тебя нет сына, и ты — последний в своём роду. Каган пощадит тебя. Но у тебя есть сестры. Ты хоцешь, цтобы за твоё ослушание владыка велел сделать с ними тоже, что с доцерью Эйдэна? Ты хоцешь видеть, как они умирают одна за другой на твоих глазах?

Глава 13 Поцелуй истинной любви

Что значит: «то же, что с дочерью Эйдэна?». Что значит «умирают одна за другой»? Я стиснула руки и замерла, пытаясь понять.

«У меня есть доц. Я называю её цэрдэш, плакса»…

Есть. Она же есть? Он же говорил не «была», а «есть»?

— Так вот поцему! — вскричал Кариолан. — Эйдэн мне мстит. Он хоцет, чтобы мои сыновья были такими же безумными, как моя жена. Мой отец сказал: Эйдэн — трус. Эйдэн повернул войско вспять, а должен был сражатьца до конца. Отец сказал, каган услышал и казнил женщин Третьего ворона. Мой отец. Теперь, когда он погиб, я остался за него и…

Что-то грохнуло, стена вздрогнула.

— Зэрдэш, — прохрипел голос, в котором я с трудом узнала голос обычно спокойного или насмешливого Эйдэна. — Не смей, мальцик.

— Йд, перестань, — велел Тэрлак.

«Казнил женщин Третьего ворона»? Женщин? Я попятилась.

— Отпусти его, Йд. А ты Кр замолци. Нас семь братьев, и это цисло хранит степь. Не говори того, за цто потом брат должен убить брата.

— Не оцень-то хранит, — проворчал Кариолан.

— Иди к жене. Если женщина тебя боится, не ложись с ней. Побудь. Поиграй, как с ребёнком. Будь с ней ласков, Кр.

— Ноц, — возразил Эйдэн, разом успокоившийся. — Она спит. Завтра.

— Времени мало, Йд.

— Времени — вецность. Тьма придёт и будет Вечное ницто. Ты младший из сыновей своего отца, Кариолан, потому скажу тебе: семь хранит не степь. Семеро не могут противостоять тьме. Только дева из пророцества. Семь хранят её, она спасает мир. Без неё все погибнут. А без семи погибнет она. Если нас станет шестеро или пятеро, магия не подействует. Поэтому завтра иди к жене и сделай так, цтобы твой род не перестал быть.

— Дурацкое пророцество, — проворчал Кариолан. — Бабьи выдумки…

Я попятилась и вдруг увидела красные глаза в темноте, которые смотрели на меня, не мигая, откуда-то от пола. Чуть не завизжав от радости, зажала рот рукой, а потом подхватила Гарма и чмокнула в мокрый нос. И поторопилась спуститься на первый этаж и выйти из дома.

Если я сбегу, каган жестоко разделается с воронами и их семьями. И Кариолан просто… ну просто мальчик, испуганный и растерянный. Не такой уж мерзкий и страшный, каким мне казался.

Но если я не сбегу, если Арман не разбудит Спящую Красавицу, то Ничто сожрёт весь мир.

Я ведь правильно всё поняла?

А если я сбегу, маркиз поцелует принцессу из пророчества, она остановит тьму, то мы просто задержимся, и у меня будет уважительная причина, и я потом смогу всё объяснить…

Вот только: зачем Эйдэн мне лгал? Почему он говорил о дочери, как о живой, если её убили по приказу кагана?

Я присела, вытащила лягуха из-под крыльца, засунула в карман.

А если ничего не получится, и во́роны меня схватят? Интересно, зимой они тоже закапывают в землю по шею? Или везут на юг, где потеплее и земля не смёрзлась в лёд, и закапывают уже там?

— Эй, ты чего мёрзнешь?

Я оглянулась: от конюшен ко мне шёл принц Марион. Его меховой плащ в лунном свете искрился, глаза блестели, и было видно, что бывший принц улыбается.

— Ваше вы…

— Рион. Просто Рион. Никого из «ваших вы» тут нет.

За ним прыгала Герда и ловила пастью редкие снежинки.

— Вы что-нибудь слышали…

— Ты. Если можно. Я ведь просто трактирщик, Элис, ты забыла?

Он подошёл и привалился спиной к стене, запрокинул голову, уставился на небо.

— Ты что-нибудь слышал о великом ничто?

— Апокалипсис, Рагнарёк, мы все умрём? Что-то слышал.

— Эйдэн, третий ворон, говорит, что оно началось на востоке.

Марион обернулся ко мне.

— Да? Неприятненько.

— А про деву из пророчества слышал?

— Магия и пророчества не по моей части, — хмыкнул бывший принц. — Это к Чертополоху.

— Мы должны её расколдовать, — убеждённо заявила я. — Ты знаешь в какой стороне находится Старый город? Слышал же про Спящую Красавицу?

Тот кивнул. Гарм лизнул меня в щёку.

— О ней много всяких слухов ходит, — медленно и неохотно проговорил Марион. — Кто говорит, что принцесса спит сто лет, кто — что не минуло и тридцати, с тех пор, как она погрузилась в сон. Кто-то называет её Авророй, кто-то — Шиповничком. Рассказывают, что её заколдовала злая ведьма, но есть и те, кто утверждает, будто — злой колдун. А я скажу, что тридцать лет назад Монфория была под властью кочевых племён, и откуда бы там взялась принцесса?

Мы помолчали. Я чувствовала, как меня знобит. То ли снова возвращается жар, то ли от переживаний.

— Отец считал, что её должен разбудить ты…

Марион хмыкнул, тряхнул головой.

— У меня уже есть моя спящая красавица. Мы назвали её Ниной. Странное имя, но красиво. Возвращайся в комнату, тебе…

— Нет, — я повернулась к нему. — Дрэз…

— Аня.

— Аня говорила, что у вас есть лошадь и… Мне надо прямо сейчас, когда все спят, ехать в Старый город. Если я поеду утром, они меня точно догонят. Я не очень хорошо умею управляться с лошадью, а вороны — всадники.

Принц весело хмыкнул:

— Не догонят. Сейчас позову Аню…

Мы спорили яростно, но недолго, и всё же Дрез уступила. Гарм волновался, прыгал вокруг, хватал зубами мой подол и тащил к конюшне. Пёсик явно был склонен к побегу. Дризелла предложила, что бы Марион поехал со мной, но я отказалась: у меня был Арман. Вдвоём ехать на лошади и так не очень удобно, честно скажу, а уж втроём… Принц был согласен со мной: боялся оставить жену наедине с рассерженными гостями. И Дрэз пришлось нам уступить. Пока Дрэз бегала, собирала мне еду и одежду, Марион сходил за конём. Это был статный вороной красавец, с широкими ноздрями на изящной голове, с маленькими ушками, тонкими ногами, крутой шеей и пышными гривой и хвостом. Он всхрапнул и чуть попятился при виде прыгающего от нетерпения Гарма. Жеребец уже был осёдлан. Дрэз прикрутила к седлу торбу, Марион помог мне забраться, а затем стал пристёгивать меня ремешками.

— Зачем? — удивилась я. — Не настолько я плохо…

Но тут…

Из боков коня выросли огромные чёрные крылья, конь взмахнул ими и чуть заржал. Дрэз подала мне Гарма, возбуждённого до крайности и рычащего.

— Откуда у вас крылатый конь?

— Подарок дядюшки, — рассмеялся Марион. — Не бойся, он довольно послушен. Зато никто тебя не догонит и следов не найдёт. Когда он перестанет быть тебе необходим, просто отпусти — Арабель найдёт дорогу домой.

И конь поскакал.

— Ты видишь его крылья? — крикнула Дрэз, но её слова унесло порывом ветра.

Гарм заскулил, перебирая лапками. Я вытащила и кармана Лягуха, спрятала его в ладонях, согревая. Конь скачет по воздуху. Лягушка превращается в мужчину. В замке спит Спящая красавица, а с востока идёт Великое Ничто. Я сплю? Пёсик оглянулся на меня и жалобно тяфкнул.

— Что с тобой, Гарм? — тихо прошептала я. — Тебя обижали?

Туча сошла с месяца, и я на несколько секунд увидела сверкающий металл залитых лунным светом шпилей впереди. А потом передо мною оказалась голая мужская спина. Я чуть вскрикнула. Арман оглянулся:

— Не могли бы вы… если вас не затруднит, пересесть на круп?

Чувствуя, как обмираю от страха — внизу пробегала бездна — я кое-как выполнила его просьбу, маркиз пересел в седло, я схватилась за его грудь, прижалась щекой к горячей спине, стараясь не думать о том, что на нём совсем ничего нет. А потом сообразила, что зима ведь, и набросила на плечи мужчины края своего тёплого плаща.

Из-за широкой спины мне не было видно, как приближается за́мок, а потому когда копыта коня цокнули о камень, я вздрогнула и вцепилась в Армана крепче.

— Элис, отпустите меня, пожалуйста, — прошептал он. — Я слезу и подам вам руку.

Я разжала пальцы. Маркиз спрыгнул, подал мне руку. Я коснулась его пальцев и отдёрнула кисть. Отвернулась, чувствуя в щеках жар.

— Там в сумке есть мужская одежда…

— Извините, — пробормотал он.

Я упорно разглядывала стену, пока он одевался.

Арабель приземлился прямо на широкий каменный балкон, огибающий парадный зал, судя по высоким окнам. Камень был затянут плетями пожухлого шиповника. Гарм спрыгнул с седла и громко залаял. Конь попятился.

— Я готов, прошу вашу руку, — предложение Армана прозвучало очень вовремя.

Он помог мне спуститься. Я пошатнулась: видимо, сказались пережитые потрясения. Маркиз обнял меня за плечи, придерживая.

— Скоро рассветёт, — прошептал он.

Я оглянулась на восток, но там было темно.

— Откуда вы знаете?

— Лягушки всегда чувствуют такие вещи.

— Но вы же не…

Меня перебил Гарм, схватил за подол и, рыча, потянул прямо в окно. А затем отпустил, перемахнул подоконник и громко залаял уже изнутри. Мы с маркизом прошли через дверь, разглядывая высокий, просторный зал, очень тёмный: серебряные потоки лунного света вычерчивали его трапециями.

Гарм уверенно бросился в какой-то коридор, и мы с Арманом последовал за ним, не зная, куда идти. Надо признаться, в костюме Мариона маркиз выглядел очень симпатично. Светловолосым вообще идёт тёмная одежда. Он шёл рядом такой большой и сильный, что я невольно взяла его за руку — мне было жутко. В замке стояла какая-то тягучая, густая тишина, она глотала эхо наших шагов, словно голодная жаба мотыльков. Маркиз сжал мою руку.

— Когда я была маленькой, — заговорила я, чтобы хоть что-то сказать, разбить это зловещее молчание, — я всегда хотела оказаться в сказке. Играла и в Золушку, и в Белоснежку, и Красную Шапочку. И вот я попала.

— И как вам?

Он повернул ко мне лицо и улыбнулся. Это была хорошая, тёплая улыбка.

— Честно? Не очень. Во всех этих историях хорошо, когда ты — главный герой. А если ты помощник главного героя, то легко можешь погибнуть.

— И как вы думаете, вы главный герой этой сказки?

Ну надо же! Даже в темноте видно, что его глаза улыбаются!

— Я? Нет, главный герой — вы. Как думаете, Спящую Красавицу охраняет какой-нибудь дракон? Потому что если охраняет, так ведь надо было оружие взять…

Из какого-то тёмного проёма выскочил Гарм и залаял. Видимо, пёсик чуял живого человека. Мы свернули туда и оказались на тёмной узкой лестнице. На подоконниках рос всё тот же шиповник, безжалостно пустивший корни в сгнившее дерево. Гарм помчался впереди.

— Я уже был в этом замке, — задумчиво заметил Арман. — Но никогда — здесь. Странно думать, что это было тридцать лет назад. Мои земли давно отдали другим людям. Меня это не страшит — я ведь сын простого мельника. Уж на жизнь себе как-нибудь да заработаю. Но… так дико думать, что все, кого я знал, либо старики, либо умерли…

Бедняга! Я сжала его сочувственно пальцы.

Гарм ждал нас наверху. Он переступал лапками от нетерпения и поскуливал.

— Ваш пёс…

— Наверное, ему надоело ехать в седле. И наверняка он чувствует в этом склепе живого человека.

Мы вошли на чердак. Гарм бросился к двери какой-то комнаты и заскрёбся в неё передними лапами. Я протянула ладонь к дверной ручке, но Арман отстранил меня и решительно распахнул дверь.

Это была восьмигранная комната с мозаичным полом. Мозаика изображала заснеженный луг, усыпанный лазурными цветами. Комнату озарял золотисто-розовый свет, льющийся из хрустального купола. Рассвет. На высоком ложе в платье, точно сотканном из звёздного света среди маленький голубых цветочков лежала прекрасная девушка, очень юная. Её светлые волосы ниспадали по ступенькам и окружали ложе серебристым сиянием.

Я остановилась у двери, потрясённая. Честно признаться, я была готова к тому, что замок окажется пустым. Арман тоже замер.

Так вот она — спасительница мира, предречённая, та, что победит Великое ничто! Я прислонилась к стене, переводя дыхание. Гарм запрыгнул на постель и сел в ногах спящей. Ну всё, мы практически сделали то, что должны были сделать. Мы достигли цели, и всё получилось и…

— Ну чего же вы! Целуйте скорее вашу Шиповничек.

Арман обернулся. Он был бледен. Я впервые увидела, что глаза у него голубые-голубые.

— Это не она, — прошептал маркиз, пятясь.

— Как это не она? Спит? Спит. Красавица? Красавица. Давайте, быстрее! Вы в любую минуту можете превратиться в лягушку, и тогда всё пропало!

Я подошла, взяла его за руку и потянула к постели.

— Но я её помню! Это другая девушка!

— Она же заколдована. Всё. Не спорьте. Целуйте и спасайте мир!

Арман растерялся, наклонился и поцеловал нежные губы. Я облегчённо выдохнула. Почему мужчины вечно тупят в самый неподходящий момент?

Но Спящая красавица не просыпалась.

— Давайте ещё раз попробуем, — предложила я с энтузиазмом, но в груди шевельнулся нехороший червячок.

Маркиз снова послушался меня, наклонился, погладил девушку по щеке, прошептал:

— Шиповничек, вставай.

И снова коснулся губ.

Никакой реакции. Что мы делаем не так⁈

— Вы вообще умеете женщин целовать? — сердито спросила я. — Давайте ещё раз!

— Элис, это глупо. Очевидно же, что это не помогает. Я не тот, кто ей суждён и…

— Вы просто сдались! — закричала я сердито. — Просто сдались! Как все мужики! Вы все такие павлины напыщенные, а как только от вас нужна помощь — вас и нет. Целуйте!

— Не буду, — заупрямился он.

Я стиснула кулаки.

— Ну и ладно. Ну и пускай. Подумаешь, я всем рискнула, подумаешь, меня закопают по шею в землю, когда найдут! Не это страшно. Не то. А то, что всё это было бесполезно!

— Вы кричите, — заметил он.

— Вовсе нет! Я спокойна. Я…

Арман вдруг обнял меня, погладил ласково, как ребёнка.

— Давайте мы просто уедем? В Эрталию. Вас никогда не найдут и…

— Тогда казнят их, — расплакалась я. — Если они меня не найдут, их убьют.

Я уткнулась в его плечо и заплакала. Всё пропало. Всё не так, всё… Гарм вдруг спрыгнул на пол, подошёл ко мне, схватил зубами за штанину и потащил к Спящей красавице. Я попыталась выдернуть, но Гарм зарычал. А потом выпустил, встал на задние лапки, упершись передними в мою ногу и заскулил.

— Ты серьёзно? — спросила я. — Ты думаешь, что я… Но я же не принц? И уж про истинную-то любовь…

Но он так вилял хвостиком, что я сдалась. В конце концов, почему бы не попытаться?

Я подошла, всмотрелась в лицо с тонкими изящными чертами. Девушка едва заметно, очень медленно дышала. Села рядом. Погладила её по щеке. Она была очень прохладной.

— Аврора, Шиповничек, я не знаю, как тебя зовут. Пожалуйста, проснись. Я ничего не смыслю в древних пророчествах. Или не древних. Но мир рушится, и нам нужна твоя помощь. Никто кроме тебя не может преодолеть великое ничто. Проснись, пожалуйста.

Наклонилась и поцеловала её в лоб.

Никакой реакции.

Нет, а с другой стороны, на что я рассчитывала? Как там сказал Эйдэн? Человек, добрый сердцем? Разве это я? Разве я добрая сердцем? Сбежала же, не пожалев воронов. Разве добрые так поступают.

Гарм снова заскулил.

— Прости, — шепнула я ему и растрепала шёрстку, — я не смогла. Наверное, её время ещё не пришло. А, может, нет вот этого самого доброго сердца или истинной любви.

И встала:

— Арман, скачем обратно. Вы спустите меня на землю, не доезжая до трактира. Я попробую сделать вид, что никуда не убегала — авось поверят. Могла же я пойти по грибы-ягоды и заблудиться?

— Зима.

— Ну и что? — я пожала плечами. — Они считают меня сумасшедшей. Главное, чтобы никто не догадался, что мы вместе, иначе вас убьют.

— А если не поверят в то, что вы заблудились?

Я пожала плечами. Боже, как же я устала! Закрыла глаза.

— Значит, не поверят. У нас всё равно нет выхода. Идёмте. Гарм, ко мне!

Но вместо того, чтобы послушаться, пёсик пополз к спящей девушке, поскуливая. Забрался ей на грудь, облизал лицо: глаза, нос, губы, подбородок, а потом задрал морду и завыл. Я почувствовала, что сердце моё разрывается от жалости. Ну надо же, какой Гарм нежный! Впервые видит девушку, а уже так жалеет. Или это меня? Может ли Гарм понимать, что меня ждёт?

Но солнечные лучи становились всё увереннее и увереннее, нам нужно было спешить. Наверняка Эйдэн уже обнаружил моё отсутствие. Чем раньше я вернусь, тем убедительнее будет выглядеть мысль, что я просто гуляла. И надо ещё сделать вид, что ко мне вернулся разум. Надо поговорить с Кариоланом. В конце концов, он не так уж и плох: не изнасиловал же меня этой ночью.

Я подошла, подхватила пёсика на руки.

— Идём, — велела решительно.

— Может, ещё попытаться? — неуверенно предложил Арман.

— Не имеет смысла. Если она не проснулась с первого раза, то и не проснётся.

И решительно направилась к дверям. Главное — не оглядываться. Не скулить, не просить, не надеяться на невозможное…

— Кто вы такие? Я вас не знаю, — прозвучал позади тонкий испуганный голосок.

Глава 14 Доброе утро

Я аж подпрыгнула. Гарм вырвался из моих рук и со звонким лаем кинулся обратно, вскочил на колени сидящей девушке, взвизгнул и принялся облизывать её лицо, руки, а хвостик его крутился так, что я испугалась — оторвётся. Что за странная реакция у моего пёселя на незнакомого ему человека?

— Что вы тут делаете? И…

Серые большие глаза смотрели на нас с испугом. Девушка даже не пыталась сопротивляться ласковым атакам.

— Маркиз Арман де Карабас, — первым в себя пришёл мой спутник, поклонился. — Мы пришли, чтобы разбудить вас от многолетнего сна, принцесса Шипочничек.

— Кто?

Она наконец заметила, что её облизывают и попыталась отодвинуть Гарма, отстранилась. Тот спрыгнул на пол, припал передними лапами к камню, поднял жопку и снова принялся приветливо вилять хвостиком, а потом вдруг от радости закружился, ловя его зубами. Я рассмеялась, и напряжение внутри спало.

— Моё имя — Элис де Бувэ. Мы слышали о вас только легенды. В одних вас зовут принцессой Шиповничек, в других — Авророй.

— Моё имя — Аврора.

Принцесса встала, чуть пошатнулась и села обратно. Выглядела она очень устало.

— Вы были заколдованы злой ведьмой, — пояснил Арман, — укололи палец веретеном…

— Да-да, кажется… в голове такой туман!

— Позвольте, я помогу вам — маркиз учтиво предложил руку красавице.

— А кто из вас меня разбудил? — вдруг спросила Аврора.

Мы переглянулись.

— Он, — я быстро ткнула в сторону Армана.

— Я не уверен…

— А кто ещё? Просто поцелуй не сразу сработал.

Принцесса покраснела: у неё была очень тонкая кожа, поэтому лицо сразу стало розовым:

— Поцелуй? — спросила несчастным голосом.

К моему удивлению Арман тоже покраснел.

— Простите, я не мог поступить иначе…

— Понимаю, — Аврора спрятала пылающее лицо в ладонях. — И что дальше?

Так как мой спутник молчал, пришлось говорить мне:

— Дальше вы поженитесь, конечно. И будете жить долго и счастливо. Но сначала вам, Ваше высочество, нужно победить Великое Ничто.

— Что⁈

— Ничто. На восток великой степи наступает Ничто. Пустота. Она наползает, как жадный рот на торт: земля, небо, люди и животные просто исчезают.

— Этого не может быть! — вдруг рассердилась Аврора. — Это невозможно с точки зрения элементарной физики. Не может что-то обратиться в ничто. Закон сохранения массы! И даже если ядерная энергия, положим, расщепит молекула на электроны…

Мы с маркизом вновь переглянулись.

— Принцесса, — шепнула я ему, — у них совсем другое образование…

Лягух сглотнул. Бедолага. Я ободряюще сжала его пальцы. Аврора посмотрела на нас и вздохнула.

— Ладно. А что с моим королевством?

— Мы его не видели, но…

Гарм тяфкнул, и тут только я заметила, что: во-первых, маркиз не превратился в лягушку. А во-вторых куда-то пропал весь шиповник. Точно, это волшебство любви! А Арман ещё сомневается!

— Тогда пойдёмте, посмотрим, — решительно произнесла Аврора и двинулась из комнаты.

Запуталась в подоле и упала бы, если маркиз не успел её подхватить.

— Как в этом ходят-то⁈ — проворчала принцесса с досадой. — Только под ногами путается!

— Вот так: надо чуть приподнимать платье впереди.

Я продемонстрировала.

— Штаны намного удобнее, чем все эти тряпки.

Штаны? В каком смысле… Я посмотрела на лёгкое, воздушное платье из неизвестной мне материи. Прекрасное и сияющее. Оно подчёркивало изящную фигуру девушки, раскрываясь книзу широкими складками. Штаны… М-да. Я покосилась на Армана, который тоже хлопал глазами от изумления.

Аврора подняла подол так, что едва ли не обнажила коленки, и пошла вперёд. Её длинные-длинные волосы зацепились за ножки кровати, и девушка грохнулась назад. Вскрикнула, схватилась за голову и расплакалась. Гарм заскулил.

— Подождите, я помогу. Их можно заплести вокруг головы…

Я опустилась рядом и принялась собирать волосы.

— У вас есть нож? — угрюмо уточнила принцесса.

— У Армана.

Маркиз молча подал девушке нож. Мне кажется, Лягух пребывал в состоянии глубочайшего шока. Девушка взяла оружие, собрала волосы в хвост у шеи и парой движений отсекла по плечи. Или даже выше.

— Что вы… наделали? — выдохнула я в ужасе.

Аврора вскочила, стряхнула с себя остатки волос, вернула нож безмолвному жениху.

— Ну вот и всё. Ненавижу, когда что-то давит на череп. Идёмте, посмотрим город.

Мы молча направились за ней. «А она забавная, — подумала я, — странная, но зато не как все». Мир улыбался. Мы сделали это! Разбудили спасительницу мира, и теперь она… спасёт весь мир. А во́ронам я всё объясню: должны же они понять, что это было необходимо, да?

Внезапно пёсик зарычал, схватил Аврору за подол и потащил обратно в комнату.

— Чего это он? — растерялась девушка и посмотрела на меня, попыталась отобрать подол. — Фу…

— Гарм.

— Фу, Гарм! Плохая собака!

— Лучше вернуться. Он, видимо, хочет что-то показать, — посоветовала я.

Аврора удивлённо оглянулась на меня. Пожала плечами, но послушалась.

Гарм притащил её к большому, поясному зеркалу в стене и тяфкнул. Это было очень гладкое зеркало в кованной рамке. Аврора заглянула в него, поправила волосы. Потом присела на корточки и посмотрела в морду пса.

— Спасибо, конечно, за заботу. Но, знаешь что: если ты так будешь себя вести, я запру тебя в комнате и не возьму с нами. Ты мне платье продырявил! Не то, чтобы мне вот прям жаль платья, но штанов-то у меня нет! Гарм, не будь плохой собачкой, будь хорошей собачкой.

Пёс зарычал.

— Он не любит, когда его называют собачкой, — пояснила я.

— А я не люблю, когда меня клыками хватают за подол и оставляют дырки в одежде. Будешь так себя вести, будешь плохой собачкой, — ещё раз строго повторила Аврора, встала и вновь двинулась на выход. Гарм гавнул, а затем на моих глазах запрыгнул в зеркало.

Что за чертовщина⁈

— Вы идёте? — Аврора обернулась ко мне уже из коридора.

Арман ожидал нас за дверями. Я вытаращилась на зеркало, вздрогнула.

— Он… он в зеркало запрыгнул!

— Чушь. Это какой-то оптический эффект. Если хотите, Элис, можете остаться тут.

И она пошла вперёд. Я подошла к зеркалу. Коснулась его поверхности рукой. Она была твёрдой.

— Гарм, — позвала испуганно. — Гарм, пожалуйста… Не пугай меня.

На меня что-то прыгнуло, повалив, и облизало.

— Фу, Гарм…

Я чмокнула друга в нос. Тот спрыгнул с моей груди, тяфкнул грустно и побежал в коридор, оглядываясь. Я пошла за ним.

Ладно, мы посмотрим город, но потом я поговорю с Авророй. Надо вернуться. Зеркало явно магическое, а Гарм совершенно точно прыгнул туда не просто так. Он что-то хотел показать. Уж я-то своего пёселя знала.

Аврора шла уверенно, но не быстро, разглядывала свой пустынный замок, хмурилась. Мы вышли в квадратный двор, окружённой аркадой по периметру. Здесь стояло какое-то облетевшее дерево, довольно толстое и развесистое. Неподалёку высилась каменная статуя мужчины, застывшего в каком-то воинственном напряжении. Гарм подбежал к скульптуре, задрал лапку…

— Фу, — успела крикнуть я, краснея.

Вот же… пёс! Гарм оглянулся и оскалился жизнерадостно. С другой стороны: а что вы хотели от животного? Он и так долго терпел.

— Вот здесь меня и заколдовали, — вдруг нарушил молчание Арман. — Прямо на этом месте.

— Заколдовали? — удивилась Аврора.

— Да. Принц Дезирэ наложил на меня проклятье: днём я оборачиваюсь лягушкой.

Принцесса выразительно посмотрела на него, на небо.

— Сегодня не обернулся. Должно быть, мой поцелуй расколдовал не только вас, но и меня, — признался маркиз.

— Ну так конечно: поцелуй истинной любви разрушает любое заклятье! — радостно вскричала я и осеклась.

Подождите… а…

— Так ведь принц Дезирэ не колдун… И потом… он же родился лет на десять позже, чем вас заколдовали.

— Вы про какого принца Дезирэ? — Арман внимательно посмотрел на меня.

— Младшего сына короля Андриана. Он пропал примерно полтора года назад. Мерзавец тот ещё, отвратительная личность без капли хоть чего-то доброго, — вздохнула я. — Из-за него мой отец превратился в сумасшедшего труса. Мучитель и палач. Его все боялись.

— На десять лет позже? То есть ему всего лишь… лет двадцать?

— Да. Подлец не по летам. Однажды Синдерелла, напившись, в порыве откровения призналась, что побывала в его застенках. Дезирэ отвечал за тайный королевский сыск. Но страшный он был даже не потому, что злой, а потом что… Ну, говорят, что он сначала очаровывал жертву, и, когда та расслаблялась и начинала верить, что всё закончится хорошо, наносил неожиданный удар.

Аврору передёрнуло:

— Гадость какая! И что с ним стало?

— Никто не знает. Наверное, погиб во время народного бунта. Это после смерти короля случилось: Дезирэ обвинил в смерти короля своего дядю, принца Фаэрта, и толпа двинулась расправиться с тёмным магом, но… Почти все остались живы, потом рассказывали всякое страшное. О тёрне, который нападал на людей и протыкал их шипами. О тёмной башне, к которой люди шли, потеряв собственную волю. В Холодном замке погиб отец Синдереллы, может и ещё кто-то, но я не знаю. Наверное, и Дезирэ тоже там сгинул.

— Ну и хорошо, — проворчала принцесса. — Туда и дорога.

А я представила ожившие плети колючего тёрна и вздрогнула. Младший сын короля, конечно, был достоин гибели, но не такой же!

— Не знаю. Мне кажется, даже для Дезирэ это слишком ужасно. Он всё же был юн, и его отец не был вот прям хорошим отцом, честно сказать. Может быть, под влиянием старших братьев, младший бы изменился? Такая гибель — это слишком жутко.

Аврора тряхнула головой, и прямые светлые волосы взлетели лёгким облачком.

— Собаке — собачья смерть, — произнесла решительно.

Гарм тяфкнул. Я взяла его на руки и, чмокнув в носик, шепнула:

— Она не о тебе.

Арман задумчиво посмотрел на нас:

— Понятно. Да, вот прям похож по описанию. Тот Дезирэ, которого я знал, тоже не отличался ни благородством, ни жалостью. И ему тоже было лет двадцать. Вот только двадцать лет ему было тридцать лет назад. Видимо, само имя какое-то… проклятое.

Мы прошли к воротам и вышли в город. Он просыпался. Навстречу нам выходили горожане, горожанки и их дети, мычали коровы, собаки перелаивались с Гармом. Старый город оказался довольно уютным: его пересекала река, от которой разбегались каналы. Аврора останавливалась и разговаривала почти с каждым жителем, больше слушала, чем говорила. Как я поняла, вместе с за́мком много лет проспал и весь город. Гарм быстро спрыгнул с моих рук и носился вокруг нас, почти не обращая внимания на окрестных собак.

Вернулись мы, когда уже начало темнеть. Мы с Арманом тащили корзины с продуктами, собранными для нас горожанами. Спустились в подвальную кухню, Аврора села за стол, сложив руки пальчиками перед лицом и задумалась. Я принялась стряпать.

— Помочь? — спросил Арман, явно чувствовавший себя неловко.

Я молча дала ему овощи и нож, а сама принялась ощипывать курицу. Гарм лёг рядом с очагом, положил мордочку на лапки и стал наблюдать за нами умными глазками.

— Сколько я проспала? — прямо спросила принцесса.

— А чья вы дочь? — уточнила я. — Никто в точности этого не знает. Кто говорит, что короля Льва, а кто — что Людвига, тайного короля Монфории под властью каганата. Вроде как после того, как власть кагана свергли, вас и прокляли сном без срока.

— Людвига.

— Тогда что-то около тридцати. Вы уснули, когда Эрталией правила злая ведьма Илиана, или когда её только-только сверг заточённый ею супруг Анри Восьмижёнец…

— Сколькижёнец? — опешил Арман.

— Восьми. Он их казнил, а трупы складывал в подземелье Тайной башни, как говорят. В Родопсии в это время правил король Андриан, и вроде как он то ли посватался к Илиане, а та отказала, то ли она согласилась, а муж был против, в общем, тогда случилась большая Родопсо-Эрталийская война.

— А кто сейчас правит Монфорией?

«Вот это у неё, конечно, глаза… как туман осенний!» — подумала я. Попыталась вспомнить историю, но все эти короли, принцы, герцоги и прочие скакали в моей голове в озорной вольте, подпрыгивая вокруг друг друга. Помнится, отец очень возмущался, что я плохо знаю генеалогию собственного великого рода фон Бувэ…

И тут я вспомнила фамилию тех, по чьей милости дед вместе с отцом бежали из Монфории.

— Дэ Раве. Герцоги де Раве. Ужасные люди! Жестокие и беспринципные. Они захватили Монфорию и выгнали всех, кто не был согласен с их деспотией.

На плите закипела кастрюлька. Я сняла посудину с огня, забросила разных травок, которые в пучках висели рядом. Положила ложечку засахарившегося мёда, закутала в полотенца. Поставила чугунок, бросила в него разделанную курицу, луковку и горошинки душистого перца. Закрыла, обернулась и посмотрела на Аврору. Та выглядела очень задумчиво.

— Вы с ними встречались?

— Нет, но мой отец…

И я рассказала нашу семейную историю, и про скитания, и про службу графа фон Бувэ королю Андриану простым стражником, про лишения и невзгоды — одним словом, всё то, о чём любил вспоминать отец, когда я была маленькой.

— Ну то есть, дэ Раве год осаждал замок мятежника, а затем просто отправил его в изгнание, не казнил, в темницу не бросил, не взял никого из детей в заложники, не отрубил руку, не… Просто отправил вон из страны и, естественно, лишил завоёванных земель? Я ничего не упустила?

М-да. Выглядело как-то не так эпично.

— Нет, — вздохнула я. — Но всё равно это было жестоко. Моему отцу пришлось жениться на дочери богатого купца, чтобы как-то выжить…

Принцесса хмыкнула.

— «Как-то», видимо, ему удалось неплохо. Я так понимаю, ваш дедушка со стороны матери отвалил неплохое приданое ради того, чтобы его внуки обрели дворянский титул?

В рассказах отца всё выглядело более благородно и возвышено. Я впервые усомнилась в том, что женитьба на маме была с его стороны большой жертвой.

— Маркиз, у меня будет к вам просьба, — продолжила дочь короля, хмуря светлые брови. — Не могли бы вы, раз уж вы больше не оборачиваетесь лягушкой, отправиться завтра к дэ Равэ и передать Его светлости моё пожелание встретиться и обсудить дальнейшие перспективы?

Мы с Арманом переглянулись. Первой молчание нарушила я:

— А… ваша свадьба с маркизом? И потом, вы же дева из пророчества, вы должны спасти мир от Великого Ничто!

— Каким образом?

— Я не знаю, но…

— И я не знаю. Мой отец умер, теперь я — законная королева Монфории. И, честно признаюсь, моё королевство волнует меня намного больше, чем весь остальной мир.

Потрясённая, я положила почищенные и порезанные овощи в суп. Разлила уже заварившийся травяной напиток по чашкам. Аврора медленно выпила свою порцию в тишине, встала, отрезала хлеб, на него положила кусок колбасы.

— Ужинайте без меня. Я устала и мне нужно как следует подумать над всем тем, что я сегодня узнала.

Она кивнула нам и удалилась. Мы с маркизом снова переглянулись.

— Вы уверены, что я должен на ней жениться?

— Конечно! Вы же разбудили её поцелуем, ну и вообще. К тому же Аврора — настоящая принцесса, очень заботливая и…

— Она не показалась мне доброй.

Я закатила глаза и топнула ногой. Вот же упрямец!

— Она — дочь короля, их всегда воспитывают такими. Королева не может быть, знаете ли, вот прям доброй-доброй. При дворе постоянно строят козни и интриги, каждый пытается забрать власть и богатство в свои руки. Знаете, как много там всякий подлостей? Короля то травят, то бунтуют против него, то ещё чего-нибудь. Там по-другому просто не выжить!

— Тяф!

— Вот, даже Гарм это понимает! Вы не могли бы принести ещё дров? А ещё где-то тут должен быть подвал с вином… должен же быть таковой в королевском замке, да?

Когда Арман ушёл, я села за стол, облокотилась о него и посмотрела на Гарма:

— Она хорошая, правда? Мне понравилась. Сразу видно — чистокровная принцесса. И знаешь, что мне понравилось в ней больше всего? Аврора сразу пошла смотреть, что с её городом, что с её жителями. Предположим, она не очень-то любезна, и не торопится спасать мир от зла, но разбуди вот так меня и заяви, что мне нужно срочно куда-то отправляться, не понятно куда, и вообще… И опять же, как она тремя фразами сразу разобралась в сути конфликта моего отца и де Равэ. И Равэ, конечно, подлецы, но признайся, ведь Аврора всё разобрала с мудростью настоящей королевы? А ещё у неё волосы светлые. И у Армана золотистые. И оба очень красивы. Представляешь, какие у них получатся детки замечательные?

— Тяф.

— Она мудра, а Арман добр, так что оба взаимно дополнят друг друга. Хочешь лапку отрежу?

— Р-р-р!

Я рассмеялась:

— Куриную, дурашка.

— Тяф.

Я бросила ему куриную ножку и зевнула. Сегодня я чувствовала себя намного лучше, чем вчера, хотя в теле ощущалась какая-то разбитость. И всё же жара не было: голова была тяжёлой, а вот жар отсутствовал. Доварю курицу с овощами и пойду спать — глаза слипаются. А завтра надо будет снова поговорить с принцессой о замужестве. Ну и про спасение мира, конечно, тоже. И с во́ронами решить что-то… Можно написать письмо Дрэз. Марион точно сможет всё объяснить. Это же не побег, да? Я ведь тут вот сижу, жду их. Не прячусь и вообще…

Снова зевнув, я встала и принялась рыться по баночкам, разыскивая специи.

Всё завтра. Во всём разберёмся и всё решим…

Но завтра нас ждал сюрприз. Меня разбудило рычание Гарма. Пёсик аккуратно схватил меня за руку и потянул за собой, а когда увидел, что я встала, бросился, оглядываясь, из комнаты, которую сам вчера для нас нашёл. Я наскоро натянула юбки, блузку, замоталась платками, закрутила волосы в косу и бросилась за ним. Мы поднялись на крепостные стены, и первые, кого я увидела, были Аврора, чьи волосы трепал ледяной ветер, и Арман, хмурый и решительный. А вторые…

— Ой мамочки! — прошептала я, распахивая глаза.

Серыми вороньими крыльями замок окружали полчища рыцарей и солдат. Между отрядами я увидела пушки. Хлопали по ветру значки и знамёна, и в одном из них я заметила гепарда с алым языком и кривым мечом в лапах. Герцог де Равэ! Но как узнал-то⁈

Глава 15 Не угрозы

Я снова оглянулась на Аврору и только тогда увидела королевский стяг, плещущийся на башне.

— Ваше высочество, вот, я же говорила: он подлец и…

Принцесса подняла руку, останавливая меня. Обернулась к маркизу.

— Нам нечем противостоять их армии. Мы не сможем удержать даже стены. Какие у нас перспективы?

— Донжон…

— Хорошо, мы запрёмся в башне. А дальше?

— Может бежать. Наверняка в замке есть тайный ход…

— А дальше?

Арман промолчал. А что он мог сказать? Это мне можно было предложить «на хлеб я как-нибудь заработаю», а принцессам такое не предлагают.

Вперёд вражеского воина выехал рыцарь в фиолетовом камзоле, отороченном золотом. Перья на его шляпе красиво развевались на ветру. Рядом с ним скакал глашатай в одежде цветов Равэ: красный и жёлтый. Вообще-то — фиолетовый и жёлтый, но, понятно: фиолетовая краска очень дорогая, ей всех пажей, оруженосцев и прочих не обеспечишь. Подъехав к стене замка, он стянул шляпу и поклонился. Я увидела, что он совсем стар и сед.

— Ваше высочество, мой господин — герцог дэ Равэ, поздравляет вас с пробуждением, — крикнул глашатай зычно. — И верноподданнически просит у вас возможности поговорить наедине.

— Передай герцогу, что он может въехать с людьми числом не более шестерых человек, — вздохнула Аврора, глядя на Армана.

— Это слишком неосторожно, Ваше высочество…

— Маркиз, вы же понимаете: у нас нет выбора. Никакого. Герцог столь любезен, что обращается к нам любезно.

— Можно поднять горожан…

— Просто выполните мой приказ.

Арман поклонился и проорал нужное. Мне показалось, что я уловила мерзкую усмешку на лице де Равэ. Герцог обернулся к рыцарям позади и отдал какой-то приказ. Из его свиты отделилось пять человек, и вшестером (де Равэ был седьмым) подъехали к воротам.

— Откройте им, — велела Аврора и направилась вниз.

Мы переглянулись с Арманом и повиновались. Ух, и тяжёл же оказался ворот подъёмного механизма! Мне приходилось напрыгивать на него всем телом, чтобы заржавелые цепи потихоньку проворачивались. Но наконец ворота упали мостом через ров, и решётка поднялась. Кони гостей или завоевателей, уж не знаю, прогрохотали в арке ворот. Мы не стали поднимать мост — а смысл? — лишь опустили решётку и побежали обратно.

Аврора ждала нас всё в том же дворе с деревом и каменным мужиком.

Герцог подошёл, преклонил колено и поцеловал её руку. Пронесло? Я оглянулась на Армана. Выражение лица маркиза подсказало мне: нет. Опасность ещё остаётся, несмотря ни на какую вежливость.

— Ваше высочество, я бесконечно рад, что древнее заклятье спало, и вы снова с вашим народом. Позвольте мне выразить свою преданность…

Герцогу было лет пятьдесят, и мне он напомнил ворона Тэрлака: такой же широкоплечий и прямоугольный, как старый дуб. Без кроны. Лицо изрезано морщинами, седая борода резко контрастирует с загорелой кожей. Воин. Причём воин, проживший полжизни в лагерях.

— Благодарю, Ваша светлость, — Аврора улыбнулась, сделала жест, приглашающий подняться. — Я рада верным подданным, приветствующим дочь своего короля. Были ли мы с вами знакомы до того, как меня погрузили в сон?

— С моим отцом, Ваше высочество.

— Прошу вас разделить со мной трапезу, Ваша светлость.

— Боюсь, что мои войска начнут волноваться, если я задержусь надолго. Моя принцесса, не думаю, что вам уже кто-нибудь обрисовал обстановку в мире. Позвольте это сделать мне. Вот уже тридцать лет, как мой отец изгнал из Монфории кочевые племена Великой Степи. Восстановил Львиный вал, победил мятежников, и ныне ваше королевство процветает. Однако в последнее время с востока идёт новая волна, и снова, и снова ударяется о пограничные крепости, но мы держимся пока. Однако народ напуган. Не хотелось бы, чтобы ваше появление вызвало новые народные страхи.

Аврора прищурилась, завела за ушко светлую прядь. Я открыла было рот, чобы возмутиться: в смысле «вызвало новые народные страхи»⁈ Как может счастливое пробуждение дочери законного короля вызвать… но Арман сжал мою руку, останавливая.

— И что же вы мне предлагаете сделать, чтобы их не вызвать? — холодно поинтересовалась Аврора. — Уснуть снова?

— О нет, это было бы величайшей трагедией, Ваше высочество. Я предлагаю вам объединить наши усилия на благо королевства. Если вы, например, выйдете замуж за моего сына и наследника, то и волки будут целы, и овцы — сыты.

И тут все резко обернулись на глухое рычание позади. Гарм, взъерошенный и злой, сидел прямо за спинами гостей и скалил верхние зубы. Видимо, идея, что Аврора выйдет замуж за сына герцога, ему не понравилась. Ну или просто сам герцог. Или… да мало ли на что мог рассердиться пёсик.

— Простите, Ваша светлость, — не удержалась и я, — но на принцессе должен жениться тот, кто её разбудил! Это все знают, это незыблемо!

— И кто же он?

— Маркиз де Карабас, — сухо представился Арман.

— Иными словами, — улыбнулся нам враг, — человек без роду, без племени, совершенно чужой для Монфории и не несущий никаких выгод принцессе: ни богатства, ни власти, ни связей. Сказочный союз.

— Но… — начало было я, но, поймав сердитый взгляд принцессы, осеклась.

Аврора задумчиво посмотрела на герцога. Наклонилась голову. Непослушная прядка упала ей на лицо, и принцесса сдула её и только потом уточнила:

— А что будет, если я откажусь от вашего щедрого предложения?

Мне не понравилась улыбка герцога: лягушачья какая-то. Холодная, равнодушная, только уголки губ кривились, а глаза оставались стеклянными.

— Я мог бы вам угрожать, что, в случае вашего отказа, ради блага государства мои войска возьмут незащищённые стены замка, и вы из принцессы превратитесь в пленницу, потому как лучше пострадать одной невинной юной девушке, чем королевство погрязнет в войне…

Арман схватился за шпагу, которую вчера нашёл в оружейной.

— Но я не стану угрожать вам, Ваше высочество. Я не люблю угрожать юным прекрасным девушкам, тем более дочери моего короля. Решайте сами, я остаюсь смиренно ждать вашего ответа.

Он прижал руку к груди, отвёл в сторону руку со шляпой и поклонился, склонив седую голову.

— Ваше высочество! — воскликнула я, но Аврора снова остановила меня взглядом.

— Ваша светлость, это несколько странные рассуждения. Вы сейчас находитесь вот прямо тут, внутри стен. С вами всего лишь пять человек, один из которых — глашатай. Но, положим, ваш глашатай умеет фехтовать. Вы не можете быть уверены, что у меня вовсе нет людей, не так ли? Как знать, может быть, прямо сейчас кто-то в окне держит на прицеле ваше горло. И вы, нет, не угрожаете мне, но… Я, как и вы, не сторонник пустых угроз, но, предположим, на вашем месте был бы кто-то менее вежливый. Разве это не глупость: ставить условия в таком положении?

— Мне пятьдесят шесть, — снова усмехнулся де Равэ. — Я прожил долгую и славную жизнь. На моём счету тридцать восемь битв. И с кочевыми племенами, и с соседней Родопсией. Я видел смерть в лицо, помню неистового Андриана и его младших сыновей. Я не боюсь умереть, а если бы боялся, сидел бы дома.

— Но смерть герцога внесёт сумятицу в войска…

— Вы очень юны, Ваше высочество. Возможно, поэтому не услышали меня: у меня есть старший сын. Я же очень стар, поэтому забыл сказать: он сейчас под стенами города. В случае моей гибели Кретьен возглавит моих людей. Мой сын прекрасно воспитан, он отличный воин, и даже если увидит, что к горлу отца приставлено лезвие кинжала, не отменит штурм. Потому что я, конечно, отдал сыну такой приказ заранее.

Я вздрогнула и поёжилась. Посмотрела на молчаливую Аврору, на Армана, по щекам которого заходили желваки, на герцога, продолжавшего любезно улыбаться, на его бесстрастных спутников и на Гарма, который уже не рычал, но выразительно скалился, ощетинившись. Да уж… Ну что ж, если надо умереть…

— О каких ужасах мы с вами говорим, — Аврора шагнула к герцогу и взяла его под руку. — Конечно, это лишь фантазии, что было бы, если бы на нашем с вами месте находились другие люди, но, благодарение Богу, на этом месте находимся мы с вами. Ваше предложение разумно и, уверена, послужит на благо королевства. Уверена: если Кретьен де Равэ хотя бы отчасти похож на отца, то он мне обязательно понравится. Однако хотелось бы обсудить подробности и составить брачный договор…

Мы молча смотрели, как в замок входят войска герцога. Как горожане встречают криками радости телеги с разным добром. К вечеру всё вокруг красилось флагами, вымпелами и еловыми ветвями. Повсюду зазвучала музыка, в городе открылась ярмарка и откуда-то появились артисты, должно быть, герцог сразу привёз с собой. Хотя, может, и сами по себе, это ж артисты. Они всегда появляются из ниоткуда, словно стаи птиц, стоит насыпать на крышу зерна. Горожане танцевали, часть рыцарей герцога — тоже. Другая заняла стены, и городские, и замковые.

В замке тоже гремел бал, причём на него пригласили и именитых горожан, ведь дам в Старом городе не было. Аврора танцевала с Кретьеном, старшим сыном герцога, высоким, широкоплечим, с такими же холодными бездушными глазами, как у отца. А я, не выдержав, убежала во двор, к черешне.

Там, с чёрного-чёрного неба падали крупные белые хлопья. В Монфории снега не было — сказывалось, что это юг. И снежинки казались мне волшебством. Гарм, обычно любивший бегать за ними, понуро ходил за мной. Уж не заболел ли?

— Надо возвращаться к во́ронам, — сказала я ему. — Нам тут нечего делать, да?

— Тяф, — отозвался он как-то настолько безжизненно, что мне стало совсем не по себе.

Я взяла пёсика на руки, коснулась носа и поняла, что тот горячий.

Ох! Точно заболел!

Гарм вяло лизнул мою руку.

— Что с тобой? Крысу, что ли, отравленную съел? Так ведь нет же никаких крыс тут, как ни странно.

Тревога всё сильнее и сильнее сжимала моё сердце беспокойством. Надо найти знахарку! Я решительно вернулась в замок: одеться, взять какую-то корзинку для Гарма, тёплый платок и… В городе наверняка подскажут, где найти того, кто сможет помочь. Моя нянюшка, например, лечили скотину. Гарм, конечно, не скотина, но…

В коридоре неожиданно натолкнулась на Аврору.

— Элис, а я вас ищу, — сказала девушка и схватила меня за локоть. — Не составишь компанию Арману? А то маркиз слишком много пьёт.

— Конечно, пьёт. Вы же предпочли ему другого… А Арман, между прочим, вас разбудил…

Принцесса пожала плечами, заглянула мне в лицо безмятежным взглядом.

— Элис, вы мне нравитесь. Вы очень искренний и добрый человек, это редкость. Но посудите сами: знает ли Арман меня? А я — его? Может ли он сказать, например, какая музыка мне нравится? Или цветы…

— Разве это важно?

— А что — важно? То, что он поцеловал меня, или, может, цвет глаз, тонкость талии? Ладно, Элис, давайте не будем спорить: это бессмысленно. Кретьен для меня такой же чужой человек, но я принцесса. Я отвечаю за королевство и мой народ. И даже если бы была влюблена в Армана, я не могла бы принести в жертву этой любви жизни моих подданных. А вот вы можете его утешить. Он тоже человек добрый и хороший.

— Но ведь он вас разбудил, вас, а не меня…

Аврора сердито топнула, закусила губу. Глянула на меня и проворчала:

— Ну и что с того⁈ Что это меняет⁈

Странная какая-то. Всё. Всё меняет.

— Вы не верите в истинный поцелуй?

— Нет.

Я вздохнула.

— Хорошо. Но только у меня пёсик заболел. Я сначала схожу в город и найду знахарку, а танцы — потом.

Аврора посмотрела на Гарма, который буквально растёкся в моих руках. Тоже коснулась его носа. Гарм слабо лизнул её пальцы.

— Идёмте, — решительно заявила принцесса.

— Ой, зачем… ваш жених…

— Перетопчется. Вся моя жизнь будет его после свадьбы.

Я попыталась отговорить её от этого безумия: вдвоём в городе будет просто опасно, но оказалось, что Аврора не планировала даже идти вдвоём. С собой она взяла и Армана, и Кретьена, и человек десять стражников. Ну да… сразу видно: принцесса. Уж в полотенце-то в коридор бы не выскочила…

Арман забрал у меня потяжелевшего Гарма, а я взяла маркиза под руку. Меня и саму снова начинало знобить.

— Может, вам стоит остаться дома? — заметил он.

— Нет. Дома я умру от беспокойства.

От мужчины довольно крепко пахло вином, но он не производил впечатление пьяного. Только сердитого. Я вдруг вспомнила, что ту, другую Спящую Красавицу, Арман тоже целовал, а потом она вышла замуж за другого. Или не вышла. Кто ж её знает. Бедолага! Такое де жа вю! И мне захотелось как-то развеселить несчастного лягуха. Я боднула его в плечо:

— Эй, — шепнула весело, — вы теперь можете подрабатывать. Просто заранее берите с красавиц, желающих найти свою пару, плату за поцелуй.

— Не смешно, — проворчал он.

Я снова его боднула.

— Почему? Меня вот вы поцеловали, и я почти сразу замуж вышла.

— Это вы меня поцеловали.

— Не будьте таким вредным! Мы с вами оба спали, так что точно не знает никто.

— О чём вы там шепчетесь? — оглянулась на нас Аврора.

Они с Кретьеном обсуждали количество придворных дам и слуг в королевском замке. И какие-то реформы. Я даже краем уха уловила что-то про обучение крестьян грамоте. Судя по глазам жениха принцессы, потерявшим безразличность, Аврора смогла до крайности озадачить его.

— Про поцелуи, — ответила я. — В Монфории есть старинный обычай: сваты должны увидеть невесту обнажённой, чтобы ни хромота, ни кривизна, ни узость бёдер не стали неприятным сюрпризом для жениха. А я вот настаиваю на том, что туда же нужно включить обязательность поцелуев. Вдруг жених слюняв? Или, например, у него гнилые зубы? Ну или ещё чего-нибудь?

Неожиданно Аврора хихикнула, покраснела и отвернулась. Ну надо же! А я и не думала, что она так может!

— Но позвольте… — растерялся Кретьен.

— Так а что? Жёны частенько умирают от родовой лихорадки, а вот мужья умирают реже. Поэтому поменять слюнявую жену на жену с приятным дыханием и сладкими поцелуями у мужчин шансов больше, чем наоборот…

— Элис, — Аврора чуть прикусывала губу, пытаясь сдержать неуместный смех, — замолчи, ради Бога!

— Или, например, можно устроить турнир поцелуев. А то что всё на мечах и на мечах? Копья, мечи, это всё ваши мужские игры, а для нас, может, поцелуи важнее…

Разговаривая, мы свернули по узкой улочке и оказались на небольшой, круглой площади, заполненной толпой. Дети сидели на плечах отцов и громко пищали от восторга. Женщины тянули мужчин за рукава, пытаясь утащить, но те стояли неподвижно, что вросшие в булыжник. Странно… Один из стражников крикнул, чтобы народ пропустил принцессу. Люди оглянулись и неохотно расступились.

На наспех сколоченном помосте танцевала рыжеволосая гибкая девушка. Её распущенные волосы казались похожи на огонь, алые штаны мало скрывали разноцветные — синий, зелёный, жёлтый, чёрный, белый — юбки, разрезанные по бокам от подола до пояса. А в руках… Я зажмурилась от ужаса, но тотчас снова открыла глаза: в руках у неё крутились факелы на длинных цепочках. Танец с огнём! Я о таком даже и не слышала!

Под грохот барабанов и завыванье скрипок, под какие-то щелчки неизвестных мне инструментов, под рёв флейт, девушка крутилась, словно верёвка, отбивая голыми пятками по доскам. А потом вдруг остановилась, факелы повисли в её руках и тотчас потухли, и поклонилась толпе.

Я засунула руку в карман, нашарила золотые. Нет, ну такое искусство стоит поощрения.

— Позолоти ручку, принцесса, — послышалось откуда-то слева, — и я предскажу тебе будущее.

— Прочь, старуха! — процедил Кретьен. — Как ты смеешь…

Это была старая женщина. Длинные космы седых волос, рваное рубище, залатанное-перезалатанное, горб на спине и удивительно молодые чёрные глаза. Может, карие — в свете факелов этого было не различить. Она опиралась на клюку дрожащей рукой и в упор смотрела на принцессу. Аврора брезгливо отшатнулась. Один из стражников размахнулся… Он что? Ударит старую женщину?

— Мне. Мне погадайте, бабушка, — я быстро протянула руку с золотой монетой. — Я очень хочу знать своё будущее.

И чёрные глаза перевели пронзительный взгляд на меня.

Глава 16 Пророчества и проклятья

У меня было странное ощущение, как будто передо мной не старая, измождённая женщина (которую я видела глазами), а девушка: уж очень ясным и даже жизнерадостным был её взгляд.

— Погадайте мне, бабушка, — попросила я и протянула руку.

— Какая славная ладошка, — пробормотала старушка и взяла мою руку. — Сердце твоё неспокойно, милая. Хочешь ты добра всем, а так не бывает: у всех добро-то разное, ягодка. Что для волка добро, то зайцу — смерть. Далече дом твой, красавица, и путь впереди неблизкий предстоит. Не знаешь ты, кто друг твой, а кто враг, запуталась совсем…

Аврора хмуро посмотрела на нас:

— Это про всех можно сказать. Нельзя ли поконкретнее?

— Что ж, красавица, можно и поконкретнее, — улыбнулась старуха. — Ты, девочка, — это было мне, — должна понять, кто есть друг, а кто есть враг. Тьма идёт с востока. Ты разбудила зло, и времени осталось мало. Нужно найти обещанного спасителя. Он должен отдать то, что не его. Только так будет спасён этот мир.

— Что за бред? — удивился Кретьен и тряхнул темноволосой головой.

У него был очень раздвоенный квадратный подбородок, похожий на нижнюю часть забрала, с тёмной квадратной бородкой. Аврора посмотрела на нового жениха, а затем решительно протянула свою ладошку и спросила несколько грубовато, насмешливо:

— Ну. И что ты напророчишь мне?

А что можно сказать принцессе? Тем более, принцессе, которая уже публично заявила о предстоящей свадьбе. Конечно, это произошло в замке, на балу, но ведь слухи распространяются очень быстро. Мир да любовь. Любая гадалка скажет.

— Позолоти ручку, — оскалила старуха молодые белоснежные зубки.

Аврора оглянулась на Кретьена.

— Стоит ли… — начал было тот. Но невеста чуть наклонила голову, и жених, скрипнув зубами, снял серебряный перстень с пальца и бросил гадалке в ладонь. Та ловко подхватила.

— Вижу впереди скорбь и печаль. Идёшь ты по дороге, усеянной ландышами, но дорога твоя — как туман над топью болотной. Смотришь на звёзды, а ноги всё глубже уходят. И конец ей — ничто. А конец близок. Не к добру ты пробудилась, девочка, лучше бы тебе было спать, да не просыпаться.

Гарм привстал и зарычал, глаза его вспыхнули алым. Аврора побледнела и попятилась.

— Трое из семи полетели за солнцем, четверо остались солнца ждать. Коли собрать семерых чёрных, да найти четверых белых, да одного бессмертного, да кольцо обручальное, да гору хрустальную, то пророчество исполнится, и мир не рассыплется. Вот только времени не осталось у вас.

Народ заволновался. Люди зашептались, с ужасом глядя на пророчицу. Попятились. Она же сумасшедшая просто, да? Старуха вцепилась в руку принцессы и быстро затараторила:

— Вспомни, кто ты. Вспомни, откуда ты… Позови через зеркало того, кто всегда явится…

— Стража! — крикнула Аврора, вспыхнув и выдернув пальцы из цепких рук гадалки. — Взять её. В темницу.

Тотчас возникли люди Кретьена, заломили женщине руки за спину. Ой, нет…

— Ваше высочество! — взмолилась я. — Подождите карать. Это просто безумная старая нищенка…

— Эй-эй! — завопила танцовщица с огнём. — Не смейте! Руки прочь! Да что ж такое делается, люди добрые⁈ Старость обижают!

Она набросилась на стражников со спины и начала колотить их погасшими факелами. И факелы вдруг вспыхнули огнём. Народ вокруг завопил, один из стражников, по чьему дублету побежал огонь — тоже.

— Ведьма! — завопили вокруг голоса.

Народ бросился бежать с площади. Кто-то из вояк грубо схватил рыжую за волосы.

— Ой! — взвизгнула та, а потом вдруг дунула в лицо обидчика, и тот с громким воплем выпустил космы, схватился за глаза.

— Ведьма! Ведьма!

— Спасибо, — старуха посмотрела на меня внимательным взглядом. — За доброту твою, девочка. За то и награда: твой пёсик здоров. Да и ты — тоже.

Засверкали шпаги, выхваченные из ножен, стражники со всех сторон пытались схватить рыжую мятежницу, а так крутилась, и вертелась, и выскальзывала у них из рук. Народ завопил. Женщины завизжали. Дети заплакали. Воины забранились. Я прижала ладони к ушам. Несколько стражников с обнажённым оружием окружили принцессу, меня и её жениха. Я оглянулась на Армана. Лягух даже не дёрнулся, стоял и смотрел хмуро на происходящее, будто зритель на кукольный спектакль.

Страху вздохнула и скомандовала:

— Кара, перестань. Пусть делают, что должны.

— Ну и ладно, ну и подумаешь, — рыжая действительно остановилась, позволила схватить себя. — А ты ничего, красавчик, — и подмигнула одному из воинов.

Гарм выскочил из корзины и залаял, вздёрнув ушки и поставив хвостик торчком.

— Ваше высочество, возвращайтесь, — распорядился Кретьен. — Я разберусь.

И действительно принялся отдавать распоряжения страже. Пятеро из них, всё так же держа нас в оцеплении, пробились через толпу. Трое шли впереди, двое — позади, приставив кинжалы к шеям будущих узниц. Рыжая, которую назвали Карой, строила смешные рожицы каждый раз, когда я оборачивалась, а старушка так сильно припадала на одну ногу, что рисковала порезаться, и от её шеи кинжал живо убрали. Гарм, совершенно здоровый, бежал, подпрыгивая, рядом со мной.

Когда мы вернулись в замок, мятежниц утащили куда-то, а я перехватила Аврору за рукав и зашептала:

— Ваше высочество, а что будет с несчастной сумасшедшей?

— С мошенницей и мятежницей? Ничего. Завтра сожгут по закону.

— Сожгут⁈

— Всякий, кто сеет мятеж, пожнёт наказание. А в том, что эти мерзкие пророчества были попыткой дискредитировать меня, не стоит сомневаться.

— Аврора, но…

Но тут к нам подошёл герцог и, любезно улыбаясь, спросил, как принцессе понравилась прогулка. Аврора удалилась с ним под руку, а я посмотрела на Гарма:

— Это слишком ужасно. Слишком жестоко.

— Вполне в духе Спящей красавицы, — сумрачно ответили мне, из темноты выступил Арман.

— Так нельзя, — прошептала я растеряно. — Сжечь старую женщину — слишком жестоко… Может, она просто сумасшедшая?

— Вряд ли. Мне кажется, я узнал её спутницу, Кару. Мы встречались тридцать лет назад и… Кара совершенно не изменилась.

— В смысле…

— Не постарела. Совсем.

— Вы думаете, её тоже заколдовали? — невольно поёжилась я.

Арман вздохнул, снял дублет и укутал меня:

— Холодно. Вы хотите вернуться на бал?

— Нет, не особо.

— Пойдёмте тогда на кухню, найдём что-нибудь перекусить и выпить?

И мы пошли на кухню. Гарм поскакал за нами, ловя пастью снежинки. По дороге напал на двух галок, вспугнул их и, счастливый и гордый своей победой, помчался по чёрной лестнице за нами вниз, на кухню.

Мы не стали зажигать свет, сели за стол, Арман нашёл какую-то дичь, палку колбасы, хлеб, сыр и вино. И фрукты. Порезал, налил мне и себе вина. Мы чокнулись.

— За любовь, — вздохнула я. — Пусть она победит.

— Ну её на… насовсем, — выдохнул Арман и выпил.

Я тоже глотнула и почувствовала, как по венам побежало тепло. Гарм поставил мне лапки на колени и тяфкнул. Отрезав кусочек колбаски, я бросила ему.

— Кара была служанкой принцессы Шиповничек, — проговорил Арман минут через десять тишины. — И она была феей.

— Настоящей? — не поверила я.

— Король Анри назвал её феей. А Шиповничек назвала себя тринадцатой феей.

Интересно, а Аврора тоже волшебница?

Мы помолчали. Я медленно пила вино, Гарм обнаружил какую-то мокрицу, загнал её под стол и звонко лаял, как будто требовал, чтобы она вернулась.

— Ты знаешь что-нибудь про бессмертного? — спросила я. — Про кого говорила гадалка? Семеро чёрных это точно во́роны, кто такие четверо белых? Откуда она вообще про воронов знает?

— Соврала?

— Она сказала: позови через зеркало, а Гарм, я клянусь тебе, прыгнул в зеркало и вернулся! Тут что-то не так. И Эйдэн говорил, что видел Ничто, разрушающее мир своими глазами.

— Солгал?

— У него отец умер там! А каган убил дочь Эйдэна за якобы трусость. Нет, о таком не лгут.

Я решительно поднялась:

— Ты знаешь, где тут темница? Мне нужно поговорить с бабушкой.

— В Эрталии знал, а тут…

— Тяф!

Гарм бросился на выход, а нам осталось лишь следовать за ним. Может, мой пёсик тоже заколдован? Ведь комнату Спящей Красавицы нашёл именно он? Хотя нет, не может быть: я ж его совсем щенком подобрала, выкупив из рук жестокосердного жестянщика, который хотел Гарма утопить. Маленького, ещё не открывшего глаз щенка.

Мы миновали коридоры, вышли в черешневый сад, потом из замковых стен, обошли и увидели одиноко дремлющего стражника у двери, наполовину ушедшей в землю.

— И что мы ему скажем? — неуверенно уточнила я.

Может, сказать, что мы по приказу Авроры?

Арман положил руку на эфес шпаги, но я удержала его:

— Не надо. Вдруг ранишь? Он же не вино…

— Р-рав! — Гарм вылетел прямо на стражника, в пушистом полёте цапнул его за нос, приземлился на две ноги, помахал хвостом и задорно выкрикнул: — Тяф!

— Ах ты!

Дальше было так некультурно, что я сразу прикрыла уши. Стражник ринулся на пёсика. Гарм отскочил, повернулся хвостом и помахал им. Почему-то это выглядело просто ужасно обидно. Укушенный взвыл, ударил алебардой по месту, где миг назад находился пёсик. Гарм запрыгнул ему на плечо, спрыгнул за спиной и снова тяфкнул. Я бросилась было спасать его, но Арман схватил меня, зажал рот ладонью и буквально втиснул в стену, закрыв своей спиной.

— Ах ты тварюга! — вопил стражник.

Его голос всё удалялся. Я осторожно выглянула и увидела, что пострадавший бегает кругами, от то убегающего, то замирающего на месте Гарма, не замечая, что покидает пост.

— Пора, — шепнул Арман, сделал шаг, но тут стражник обернулся, и мы снова замерли, едва дыша.

— Вот же, тварь…

Укушенный задумался. Гарм подскочил прямо к его ноге, задрал лапку…

Под рёв взбешённого стражника мы юркнули за тяжёлую дверь, запертую лишь на щеколду: новых замков не успели ещё повесить. Десять ступенек вниз, три шага по коридору и вот она — темница.

— Надо было свечей взять, — прошептала я, споткнувшись в темноте и налетев на спину Армана.

— Кара, зажги свет, — донёсся из темноты усталый голос.

— А чё сразу я? — возмутился другой. — А сами вы чего не зажжёте?

— Ты знаешь: я обещала ему.

Кара, невидимая во тьме, простонала. Вспыхнул золотистый огонёк. Я попятилась, вжалась в Армана и замерла. Маленькая сияющая бабочка порхала, освещая запертую решётку. Её сияние становилось всё ярче и ярче, бабочка росла, и вскоре её крылья стали с мою ладонь, а я в глубине просторной, выше человеческого роста клетки увидела двух женщин: рыжеволосую, сонно жмурящуюся Кару и старушку, задумчиво играющую металлическим медальоном, на удивление большим, едва ли не больше ладони.

— Ты искала меня, девочка? — спросила старуха.

— Да… я… я хотела сказать: спасибо вам за Гарма, он ожил и…

— Хорошо, — кивнула она безучастно. — А за чем ещё ты пришла? Тебя прислала твоя принцесса?

— Нет, мы пришли сами. Вам нужно бежать, — я беспомощно оглянулась на Армана. — Им нужно бежать, пока Гарм отвлекает стражника. Иначе их завтра сожгут.

Маркиз попробовал открыть дверь решётки, но вот как раз тут висел замок. Арман попытался его разжать, потом разжать ножом…

— Бесполезно, — вздохнула старушка. — Время пришло. Слушай меня, девочка. Тебе нужно найти четверых ангелов раньше, чем мир будет уничтожен. Ничего не бойся, хотя… бояться можешь, но страшнее, чем ничто ничего в жизни нет.

— А кто эти четверо?

— Две женщины, стриженные, словно мужчины, и двое мужчин, один лысый, другой… странный. Ты поймёшь.

— И как я узнаю, что это они? Лысых много…

Старуха вдруг живо вскочила, прильнула к прутьям решётки, я отшатнулась невольно.

— Рентген. Скажи им, что тебе нужен рентген головного мозга. Они тотчас примут тебя за свою и спросят, не из Первомира ли ты.

— И что мне им сказать?

Она пожала плечами.

— Какая разница? Ты должна сделать так, чтобы они встретились с Авророй. Принцесса заколдована…

— Да, знаю, но Арман поцелуем снял колдовство…

Старуха рассмеялась. Кара как-то странно хихикнула:

— Только поцелуем? А что так скучно?

— Нет, Арман — герой не её романа. Всё не то, чем кажется. Мир рушится потому, что лишился своей основы. Сначала хранителя, а потом Пса бездны…

— Ты бредишь, Илиана, — проворчала Кара, — хранителя ещё туда-сюда, но пёс-то за какой морковкой нужен?

Мы с Арманом переглянулись. У него был весьма озадаченный вид.

— Пса бездны? — переспросила я. — Это те существа, о которых сказки рассказывают?

— Спроси своего спутника, пусть расскажет, — неожиданно посоветовала Кара.

Маркиз подтвердил:

— Я его действительно видел, вот только зачем нам чудовище?

— Пёс бездны важен для мира не меньше, чем хранитель, — терпеливо пояснила старушка. — Одна рука творит, другая — карает. Так получилось, что Аврора с ним связана и…

Вспышка. Яркая, фиолетовая. Я зажмурилась, закрыла лицо руками, но всё равно ослепла на несколько минут.

— Катя. Ты. Меня. Обманула.

Я приоткрыла пальцы и увидела…

Рыжего парнишку лет эдак… шестнадцати? Подростка в странной одежде: рубашка с очень-очень короткими рукавами, с рисунком какого-то скалящегося черепа, в синих простых штанах и с браслетиком, сплетённым из бусинок на левой руке. Зелёные глаза парнишки сверкали огнём. Старушка пожала плечами:

— Ну, извини, Этьен. Такая вот я сволочь. Ты не хочешь, случайно, спасти твой мир? Он так-то погибает.

Что? Вот этот… Я захлопала глазами. Паренёк фыркнул, скривил губы.

— Эко тебя, — пробормотала Кара, — уменьшило…

— Не хочу.

Старушка взяла паренька за руки, заглянула в глаза:

— Этьен… Ты всегда его спасал, что изменилось сейчас?

— Я больше не хранитель. Ты знаешь. И я устал.

— Этьен…

— Если этот мир не может сам себя спасти, то кому он нужен? — снова не согласился парень. — Я придумал его для тебя. Я сочинил тысячи сказок, но мне нужна была только ты. Я не хочу больше с этим возиться. С мелкими, злобными, глупыми, трусливыми людишками. Пошли. Нам здесь нечего делать.

— Здесь твой сын, — напомнила она.

— И я! — Кара вскочила и уставила руки в боки. — Прекрасный мир! Шикарные мужчины, — она подмигнула Арману, — магия, сказки. Да что не так-то? Вот ты…

— Эрта я найду. И первомирцев заберу. Остальное — не моё дело.

— Этьен! — крикнули мы втроём — Илиана-Катя, Кара и я.

Рыжий посмотрел на нас, поджал губы.

— Ищите Дезирэ. Он отдал свою магию кому-то, а кому — никто не знает. Или сразу того, кому Дезирэ отдал магию, — посоветовал сухо. — И ту, которую забрал у меня, и свою. Если тот, кто её получил, примет её и станет псом бездны, если отдаст кому-то другому мою магию, то у мира снова появятся Хранитель и Волк. И тогда Ничто отступит.

— А Дезирэ жив? — тихо уточнила я. — Вы же сейчас о принце Дезирэ?

Зелёные глаза обожгли меня холодным взглядом:

— О нём. Но у него сотня имён. Он жив. В последний момент я зашвырнул его в Зазеркалье. Но не учёл, что у него есть маяк в этом мире. Куда затянуло Дезирэ, я понятия не имею. Но он, как и я, больше не владеет магией. Так что ищите лучше Пса бездны. Нового человека, которого наделили даром.

— Как? — прошептала я.

Ох ты ж боже мой! Час от часу не легче!

Этьен пожал плечами:

— Понятия не имею. Чем мог, тем помог.

И шагнул к чему-то мягко светящемуся на полу. К чему-то круглому, блестящему… Зеркальцу?

— Постойте! — крикнул Арман и тряхнул решётку, замок брякнул. — А где принцесса Шиповничек?

Рыжий обернулся:

— Её больше нет. Элис, возьми с собой Кару, она тебе поможет. Но учти: Карабос — фея не добрая. Доверять ей не стоит. А вот Армана лучше оставить в замке: стоит ему покинуть Старый город, и его проклятье к нему вернётся.

— Ты же обещал мне его снять! — воскликнула старушка сердито и топнула ногой.

— Прости, Кэт. Его проклял Дезирэ, который тогда обладал и своей, и моей магией. Но я сделал так, что маркиз тридцать лет пробыл лягушкой и до назначенного срока не постарел. Его проклятье тоже может снять лишь человек, которому Дезирэ отдал нашу магию. Никто иной. В этом мире нет такой силы, которая могла бы ей противостоять.

И он протянул Илиане руку.

— Подождите! — закричала я. — Так а как мне понять…

Но Этьен уже шагнул в зеркальце. Старушка оглянулась на миг, улыбнулась мне и скрылась следом. Оба исчезли.

— Не, ну подлецы же, да? — проворчала Кара в тишине. — Сами, значит, в Первомир умотали, да ещё и на рок-концерт, а меня оставили всё расхлёбывать! Эгоисты! Сволочи! Чтоб вам свежей мухи не видать, утырки!

Глава 17 Суд чести

«Трое из семи полетели за солнцем, — думала я, распахнув глаза. — Четверо остались солнца ждать… За солнцем. А солнце движется на запад, значит, трое полетели на запад. С востока. Эйдэн, Тэрлак и Кариолан, кто же ещё?»

Небо зарозовело невестой, чьих губ коснулся жених. И хлопья снега, мягко, бесшумно падающие на землю из кипени облаков, ложились на пожухшую траву.

— Будьте вы прокляты, черномазые ублюдки! — завопила Кара, сдунула прядь медных волос и стрельнула глазками в сторону Кара.

Мой муж отвернулся.

Мы стояли посреди степи, связанные по рукам и ногам, и дожидались вынесения приговора. Аэрг — первый ворон — нараспев произносил что-то на каркающе-свистящем языке своего народа. Я посмотрела в серые глаза Эйдэна. Его лицо было бесстрастно, а глаза напоминали стальные клинки.

Это было смешно: мы единственные знали, как спасти мир, но те, кто должен был нам помочь, нас казнят.

Я закрыла глаза. Попыталась понять: что мы сделали не так? Почему всё пошло не так?

Может, не стоило Арману красть для нас с Карой коней из королевской конюшни? Ну, после того как злая фея заставила металл замка́ превратиться в пряник, а потом сама же с удовольствием его съела, пока мы выбирались из темницы. Попутно наложила заклятье онемения и беспамятства на ошалевшего стражника. Правда, тут же исцелила ему укус на носу и другие последствия близкого знакомства с зубами Гарма.

А я ведь предлагала Арману остаться в замке! Зачем он вдруг решил сопровождать нас? Я покосилась на маркиза.

Всё же, какое у него мужественное лицо! И гордая посадка головы, и… Ни за что не скажешь, что не аристократ. Стои́т, распрямив плечи, словно статуя. Бесстрашный. Интересно, его тоже закопают или что-то другое сделают? Ведь в вороньем языке убить женщину и убить мужчину — разные слова.

Но хуже всего было то, что мы решили написать Авроре письмо, которое передаст Арман и которое объяснит принцессе, почему мы вдруг исчезли, и для этой цели остановились в небольшом перелеске за городом, уже после того, как Кара магией открыла городские ворота. Писала я — у меня был самый ровный почерк. А диктовали все.

— … прошу простить мне это своеволие, — диктуя, Арман ходил взад-вперёд и размахивал рукой, словно отрубая канаты от борта корабля, — но мой долг и…

— … жизнелюбие, — подсказывала Кара, лёжа на его плаще, брошенном прямо на траву, и попивая из мехов вино. Откуда она его украла — я даже не успела заметить.

Маркиз раздражённо оглянулся на неё:

— Помолчите, сделайте одолжение. Мой долг перед тремя королевствами и милосердие ко всем обитателям этого мира. Пёс бездны…

— … козёл и дебил…

— … не мифологическое животное, о чём вам своей рыцарской честью готов засвидетельствовать маркиз де Карабас…

— П-фе. Рыцарская честь. Чем она, прости, отличается от мельниковской?

— … видевший монстра своими глазами. Насчёт же узниц клянусь, что гадалка была освобождена не моей рукой, а рыжеволосая девица оказалась феей…

— Лучшей, между прочим, во всех трёх королевствах. И о-о-очень симпатичной.

— … и смогла освободить себя собственным волшебством…

— … и обаянием. И вообще избавила вас всех от проблем с Родопсией, потому что принц Марион…

— Карабос! — рявкнул Арман. — Пожалуйста, сударыня, замолчите! И без вас всё плохо ложится.

Фея подмигнула ему:

— Если плохо ложится, так, может, стоит перелечь хорошо, красавчик?

Между нами горел магический золотистый свет, достаточный для того, чтобы видеть её большие чёрные глаза и усмешку, не совсем приличную. Карабос переодела сама себя в верховой костюм, просто наколдовав его, при этом меховая курточка была распахнута, а корсаж имел довольно низкое декольте. Сейчас, когда её волосы были собраны и закрыты шляпкой с вуалью, а костюм из зелёного бархата и атласа выглядел дорого, фея не казалась бездомной танцовщицей-простолюдинкой. Передо мной была — знатная дама, легкомысленно решившая отправиться в приключение. Немного пьяная дама. Поначалу Кара мне показалась довольно неприятным созданием, но сейчас в глубине блестящих глаз, в тонких складках в уголках губ я видела печаль. Я очень хорошо такие вещи чувствую. И вот это всё — вальяжное, развязное поведение, вызов, пошлость, всё это совершенно точно было наносным, внешним. «Она другая совсем. И это вижу только я. Разочарованная, потерянная и уставшая от жизни». И мне стало за неё страшно. И странно, что Арман при всей своей доброте не видит вот этой обречённости.

— Надо торопиться, — вмешалась я, как могла мягко. — А то скоро солнце поднимется.

— Если некоторые не будут мешать, — проворчал Арман, до крайности раздражённый.

Видимо, тридцать лет назад между ними было что-то нехорошее.

— Бе-бе-бе, какие мы буки, — рассмеялась Кара и прищурилась. — То есть, принцесса тебе отказала, и ты сейчас готов броситься на простую девушку? Ну давай, мсти мне за твою…

— Не смей!

— … Шиповничек. Или Аврору? Кто там тебя отверг на этот раз, лягушонок?

Арман сдвинул брови, стиснул зубы и засверкал глазами.

— А давайте не… — начала было я, но тут Кара вскочила и шагнула к маркизу.

— А, может, тебе нравится бегать за теми, кто тебя отвергает? — мурлыкнула и провела пальцем по его щеке. — М? Так ты скажи, я тоже отвергну. Будешь пресмыкаться у моих ног?

— Кара! Не…

Маркиз схватил фею за руку, жёстко отвёл от своего лица. Челюсть его выступила вперёд, взгляд пронзил нахалку.

— Может, я и пресмыкался перед принцессой, — процедил он сквозь зубы, — но не тебе, потаскуха, об этом говорить.

— Арман! — вскричала я, всплеснув руками.

Ну вот что он… И тут золотистый свет погас.

— Ну и отправляйтесь вдвоём. Я вам не помощница. Место потаскухи в борделе, не так ли? — хрипло рассмеялась Кара в темноте.

— Р-рав! — выдал Гарм, мирно спавший до сих пор.

И я почти не удивилась, когда сильная рука схватила меня за плечи, а горла коснулся холодный метал.

— Не сопротивляйся. Не надо, — шепнул Эйдэн мне на ухо. — Не поможет.

Я удивилась не этому. Удивилась, когда мы выехали, и я обнаружила, что воронов — семеро.

Конечно, Арман сопротивлялся до последнего. И, конечно, его вырубили ударом в голову. Поэтому сейчас по его лицу со лба героически текла кровь.

Не понятно ещё было, почему не подействовала магия Кары: фея швырялась зелёными молниями и алыми шарами, но недолго. И это никак не помогло: вспышки просто рассыпались красивым фейерверком. Совсем как тогда, на помолвке Белоснежки и Дезирэ, когда погиб король Андриан. А ещё непонятнее для меня было, почему Гарм даже не тявкнул, беспрекословно дав себя не только схватить, но и сунуть в мешок.

И вот, спустя несколько часов скачки, мы стоим, связанные, перед судом семи воронов.

— Элис, отданная богами в собственность и любовь твоего мужа — Кариолана, Седьмого ворона, ты, нарушив клятвы и верность, оставила богами данного мужа твоего и бежала с другим мужциной. Ты презрела цесть и достоинство…

— Так, а если другой симпатичнее? — внезапно вмешалась Кара. — Что делать прикажете? Нет, ну вы посмотрите на него, — она кивнула в сторону Армана, — настоящий мужчина! А подбородок! А разворот плеч! А руки — м-м-м! — и то, что находится ниже, ну, вы понимаете о чём я? тоже очень даже ничего.

Все семь воронов, уставившиеся было на обнаглевшую женщину, невольно перевели взгляд на Армана.

— И на него, — продолжила бесстыдница, мигнув в сторону Кариолана. — Он же мальчик совсем! Щупленький, пасмурный, как осенний день. Вы серьёзно считаете, что такая горячая девка, как Элис, должна смириться с вашим выбором?

— Замолци, — сквозь зубы велел Первый ворон.

— Вот ещё! Сам сначала научись выговаривать букву «чэ», а то как маленький. И, если уж на то пошло и вам вот прям невтерпёж закопать неверную жену…

— Я не неверная…

— … в земельку, то так и быть. Мешать не стану. Но меня то за что? Я-то каким боком…

Первый ворон вздохнул, и Тэрлак подошёл и завязал Каре рот. Она отчаянно замычала, портя торжество момента.

— Наши обычаи святы и неизменны, — продолжил Аэрг, словно ничего не произошло. — Женщина, ты выбрала свою уцасть добровольно…

— А вдруг я её похитил? — внезапно поинтересовался Арман.

И снова семь взглядов скрестились на нём.

— Ты её похитил? — переспросил Тэрлак.

— Да.

Мне показалось, или Кариолан выдохнул облегчённо? Вороны зашептались на своём.

— И её воли в побеге не было? — снова уточнил Аэрг.

Это был человек невысокого роста, щупленький, словно подросток, но низкий, почти предельно низкий голос, рокочущий из-под капюшона, не мог бы принадлежать мальчику или юноше.

— Я скрутил её, забросил на коня и увёз. Она брыкалась, как могла, — вдохновенно соврал Арман.

— Цто ж. В таком слуцае будешь казнён лишь ты.

— Ну что ж поделать. Надо, значит надо.

— Если бы женщина бежала с тобой добровольно, то тебе бы просто отсекли голову, — любезно разъяснил Аэрг, — но так как ты злонамеренно её похитил, то тебе отрежут цлен и выколют глаза, отрубят руки и…

— Нет! — крикнула я. — Я поехала добровольно!

И все посмотрели на меня. Кроме «обманутого мужа», тот упорно смотрел себе под ноги.

— Никто меня никуда не увозил. Если так разобраться, то это я похитила маркиза, потому что…

— Спасибо, Элис, за твоё доброе сердце, — крикнул Арман, перебивая. — Но мужское слово чести против женского, во́роны. Что для вас важнее? Сейчас эта пострадавшая от моих рук женщина, ведомая своей добротой, пытается спасти мою жизнь, но…

Кара насмешливо замычала и закатила глаза. Гарм, спокойно сидевший рядом со мной, тяфкнул. Ехидно так. Мы ещё несколько минут перепирались друг с другом, оспаривая честь похитителя, и вдруг вперёд выступил Эйдэн, достал из кармана наше письмо и прочитал:

— «Прошу простить мне это своеволие, но мой долг перед тремя и королевствами и милосердие ко всем обитателям этого мира велят мне отправляца в путь». То есть, это всё же своя воля, не так ли?

Я закусила губу и посмотрела в его безжалостное лицо. В душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, я, конечно, была благодарна Третьему ворону за поддержку, но с другой — предпочла бы, чтобы это сделал кто-то другой. Например, беспристрастный Тэрлак.

— Ну и что? — Арман передёрнул плечами. — Она писала это под угрозой смерти и писала под мою диктовку.

— Это мы видели, — отсёк сопротивление Эйдэн. — И мы свидетели, что женщина не была связана, и к её горлу не был приставлен нож.

— Ну и гад же ты! — выдохнул Арман.

Они посверлили друг друга взглядами, а потом маркиз нашёлся:

— Я угрожал ей на словах…

— Это не так, — устало выдохнула я. — У вас есть свидетель — Кара. Спросите её. Ей незачем лгать.

— Отчего же незачем? Она будет рада уничтожить свою соперницу, — заартачился Арман.

— Свидетели мы сами. Мы всё видели и слышали своими глазами и ушами, — возразил Эйдэн.

Почему так холодно? Вроде и ветра нет.

— Вы на земле Монфории! По законам Монфории, ваш Кариолан должен вызвать меня на поедино ква…

Ну наконец-то. Главное, чтобы его никто не раздавил. Лягушка на зелёной траве раздулась от злости.

— Колдовство, — прошептал Тэрлак, подошёл, присел и взял в руки лягуха.

Эйдэн сдёрнул повязку со рта Кары:

— Твоих рук дело, ведьма?

— А нечего другую жещину защищать на моих глазах! — обиженно возмутилась фея и фыркнула. — Всё. Нет больше Арманчика. Потому что когда рядом богиня, тот, кто защищает жабу, и сам лягух.

— Расколдуй, — потребовал Первый ворон.

— Невозможно. Проклятье необратимо.

Мне захотелось обнять эту странную, противоречивую женщину. Ну надо же, как ловко она воспользовалась обычным утренним обращением Армана!

— Жабу можно раздавить, — неуверенно заметил кто-то из незнакомых воронов.

— Брат мой Аэрг, — Эйдэн посмотрел на Первого, — отвечает ли животное за грехи человека?

— Но это животное и есть человек…

Аэрг покачал капюшоном:

— Довольно с нечестивца и этого наказания.

Я перевела дыхание. А вот сейчас можно начинать бояться за себя. И принялась молиться. Оглянулась на выкопанную яму и два холмика свежей земли рядом. Интересно, а быстро ли приходит смерть?

— Изверги! Будьте вы прокляты, сотрапы! — завопила Кара, и ей снова завязали рот.

— Кариолан, — первый ворон даже не повернулся в сторону седьмого, — сними с пальца недостойной своё кольцо.

Кар подошёл ко мне, не глядя в лицо.

— Протяни руку, — велел едва слышно.

— Мои руки связаны, — напомнила я ему.

Муж вытащил нож, повернул меня спиной и разрезал верёвку.

Как же мне хотелось, чтобы Эйдэн сейчас сказал что-то вроде: «Нет, я не позволю вам». Ну или… ну или хотя бы: «я сам это сделаю». Но, разумеется, это было невозможно. Я потёрла покрасневшее запястье и протянула левую руку. Кариолан быстро глянул мне в глаза. Взял мою ладонь. Его рука слегка дрожала, и мне вдруг стало жалко ворона. Нет, ну в самом деле, чего они? Кариолан слишком юн для подобных жестоких сцен.

Муж потянул кольцо, но оно сидело на пальце плотно. Гарм заскулил.

— Ты правда уехала сама? — спросил Кар вдруг тихо.

Думаю, его слова никто не услышал, так как наши лицо были совсем близко друг к другу, и дыхание ворона чувствовалось на моей щеке.

— Да, — ответила я так же.

— Поцему?

— Потому что великое ничто. И нужно спасти мир. А для этого нужно было разбудить Спящую Красавицу. Прости. Я правда собиралась вернуться, но потом…

— Кто тебе сказал?

— О Великом ничто?

— Да.

«Эйдэн», — чуть не брякнула я, но прикусила губу. А вдруг его тоже накажут? Хочу ли я этого? О нет, конечно, нет.

— Земля слухами полнится.

— Поцему ты притворялась сошедшей с ума? Зацем меня обманывала?

Да просто сначала мачеха хотела меня убить, а потом ты решил на мне жениться. Я снова прикусила язык.

— Неважно. Не затягивай, пожалуйста. Мне очень страшно, я боюсь, что расплачусь и начну просить пощады, а это… ну… в последние минуты не хочется такого…

Кариолан вдруг обнял меня. Обхватил и прижал к себе. Судорожно вздохнул. Отпустил и отвернулся, по-прежнему держа меня за палец.

— Я, Кариолан, сын Бариорга, Седьмой ворон великого кагана, муж этой женщины. Моя воля, моя власть, моё право решать, цто делать с тем, цто принадлежит мне. Элис — моя жена перед богами, данная мне на Безликом алтаре, и ей останется. Я оставляю ей её жизнь и милую моему по праву миловать.

Я почувствовала, что ноги подкашиваются, схватилась за его плечо. Он что… он… Кариолан повторил всё это же на своём языке.

— Её бесцестье ляжет на тебя, брат, — предупредил Аэрг сухо.

— Я принимаю его, — глухо отозвался Кариолан.

Эйдэн вдруг как-то расслабился. А я и не заметила, как Третий был напряжён всё это время. Безжалостное выражение незаметное поменялось на привычное насмешливое. Во́роны зашептались.

— Твоё право, Кариолан, — согласился Первый ворон, — и твоё решение.

— Моё право и моё решение.

— А цто делать с ведьмой? — спросил кто-то. Тот же, кто предлагал раздавить Армана.

— Сжец, — бросил Аэрг.

— Кариолан, — прошептала я с отчаянием. — Спаси её…

— Я не могу. Это закон. А я не её…

Кара отчаянно замычала. Эйдэн снова сорвал повязку с её рта. Я бросилась было к фее, но муж удержал.

— Ты ницего не сможешь сделать, — зашептал на ухо, прижимая к себе.

— Но нельзя же…

— Да вы сдурели, чёрные? Вы совсем оморковились? — завопила Кара. — Да вы знаете, кто я? Да принц Марион… королева Илиана… Да я с самим Румпелем знакома! Мы…

— Заткнись, женщина, — посоветовал ей Эйдэн.

И неожиданно для меня Кара замолчала, побледнела и как-то съёжилась, став вдруг похожей на перепуганную девчонку.

— Я, Эйдэн, Третий ворон великого кагана, возьму эту женщину, Кару, в жёны. Когда доедем до алтаря.

Аэрг скинул с лица капюшон. Я увидела совсем узкие глаза, бороду, заплетённую косичкой, и коротенькие брови, по ширине превосходящие ширину глаз.

— Ты сдурел, Эйдэн, Третий ворон? — растеряв весь пафос, уточнил Первыйю

— Поцему нет? Она красивая. Рыжая. Всегда хотел рыжую.

— Разве он имеет право…? — заволновался жабодав.

Он тоже скинул клюв капюшона и оказался беловолосым и костлявым.

— Поцему нет? — Третий пожал плечами. — Мужцина, у которого нет ни одной жены, имеет право первого на любую девицу, попавшую в плен его отряда. Кара, твои отец или братья или иные мужцины твоего дома возражают?

— Нет, — Кара облизнулась, я впервые видела её настолько растерянной.

— Ну и всё. Хотя для пленницы такие вопросы и не имеют смысла. Все законы соблюдены. Перед вами моя невеста, братья. Будьте с ней вежливы и добры. Кто обидит её — обидит меня.

— А как же твои жёны? — прошептала я, понимая, что ничего не понимаю.

Эйдэн обернулся ко мне, наклонил голову набок.

— Волей кагана они мертвы. Я — вдовец, Сиропцик.

А ещё лжец. И что же из того, что ты мне говорил, правда? Чему можно верить? И вообще можно ли доверять Третьему ворону?

Гарм согласно тяфкнул, подхватил с травы лягуха и завилял хвостиком.

Дополнение 1

Аврора сидела на постели, обняв колени и положив на них подбородок, и смотрела в зеркало напротив. Ей было тоскливо. Она понимала, что ей всё не нравится, а почему не нравится — не понимала. Вечерний разговор с герцогом раздосадовал принцессу и довёл до глухого раздражения.

— Настоящий феодал, — пожаловалась она отражению и передразнила: — «Вы так переживаете за этих плебеев, Ваше высочество. Полно, народ тем счастливее, чем безграмотнее». Сам он плебей. Высокородный индюк, вот он кто.

Но она не могла не понимать, что герцог де Равэ прав. И король, её отец, которого она плохо помнила, был бы согласен с Его светлостью, и вообще Аврорины идеи — это блажь юной романтичной девицы, но… Душа всё равно болела.

«Ангел мой, — вновь зазвучали весёлые слова любезного Кретьена, — если пожелаете развлечься и выучить ваших служанок чтению и письму, я не стану вам препятствовать. Но с подлым народишкой позвольте разобраться мне. Вот скажите, зачем мяснику уметь читать? Чтобы что? Его дело — отличать шею от карбонада. Или дровосеку какая разница, где лежит Волчий перевал?»

И Аврора снова понимала: он прав, а она ведёт себя как избалованная принцесска, но… вопреки доводам рассудка начинала ненавидеть жениха. За вот этот его реализм и правоту.

— Я злая и испорченная, — с горечью заметила Аврора и поднялась.

Весь мир был злой и испорченный, не она одна. Феодалы тиранили свой народ, вовсе не заботясь о нём и не считая вилланов такими же людьми, как аристократы. А вилланы, стоило дать слабину, хватались за вилы, жгли и громили всё подряд, и залогом общего мира и благоденствия выступала социальная несправедливость. Пусть ненавидят, лишь бы боялись — старая, добрая истина, придуманная не ей.

Перестанут бояться и мир погрязнет в хаосе. Вспыхнет бунт, междоусобица, война. И Монфория захлебнётся в потоках крови, сгорит в пепел в огне пожарищ. Мир держит только страх, только сильная рука.

«Это просто безумная старая нищенка» — послышался ей испуганный дрожащий голосок. Элис. Странная девушка Авроре понравилась сразу, и сразу же начала бесить. Потому что, потому что… но это просто тупо относиться ко всем как к невинным ягняткам и всех жалеть.

— Я ей завидую, — призналась Аврора себе шёпотом, набросила на плечи шубку и открыла дверь. — Потому что она может быть доброй, а я — нет. Но кто-нибудь когда-нибудь спрашивал ли меня: хочу ли я быть принцессой?

Она сбежала вниз по чёрной лестнице, вышла во двор. Ошмётки облаков заслоняли луну, да и звёзд было как-то мало. Ночь стояла промозглая и безветренная.

Аврора подошла к каменной статуе, вгляделась в лицо, невидимое в ночной темноте. Но она его как-то уж слишком хорошо помнила. И отчего-то жалела, хотя, спрашивается, зачем жалеть статую? Это просто камень, над которым поработал скульптор.

— Я слишком сентиментальна для принцессы. Если так пойдёт дальше, я не выживу.

Ей вдруг безумно захотелось, чтобы кто-то обнял её и прошептал на ухо: «хочешь, я всех убью?», а она бы могла сказать: «нет, не хочу», но при этом знать, что, если вдруг, есть кто-то с кем рядом можно позволить себе быть доброй к врагам.

— Глупости. Романтика, — проворчала принцесса несчастным голосом.

И всё же она встала на цыпочки и нежно провела рукой по холодной щеке бездушного горемыки. И вздрогнула, кожей почувствовав влагу.Поднесла ладонь к лицу, лизнула. Солёная вода? Камень плачет? Аврора вздрогнула и в ужасе попятилась.

— Чепуха, — прошептала дрожащим голосом, — просто конденсат.

Но несмотря на разумное объяснение, Авроре всё равно стало жутко. Она поспешно покинула двор. Замок спал. Скоро должно начать светать, и лишь одни стражники на стенах уныло перекликивались друг с другом. Девушка закуталась в плащ поплотнее. Ей казалось, что она продрогла до самых костей, но она понимала: замёрзла душа, и отогреть её может только другой человек, его доброта и любовь. А, значит, Арман или Элис. Но маркиз… Не самая здравая идея идти за утешением к бывшему жениху.

— Можно подумать, у меня был выбор.

А Элис…

Аврора вспомнила вчерашнее происшествие и закусила губу. Надо было ей вообще ввязываться в эту авантюру! Ну сходила бы Элис сама. Тем более, в сопровождении Армана. И ничего бы не случилось. А сейчас что делать?

Вчера принцесса до смерти испугалась, поддалась панике и приговорила безумную старуху. Может, и не безумную, может, гадалка действовала намеренно, публично, вслух, при всем возбуждённом народе заявив «лучше бы тебе не просыпаться» так, как будто Аврора навлечёт проклятье на весь мир. Много ли толпе надо, чтобы разорвать собственную правительницу, оказавшуюся без войска и защиты? Искры достаточно, чтобы вспыхнул целый город.

И всё же…

Это было глупо. Не разобравшись, сразу произнести приговор, а теперь — как принцесса может отречься от собственных слов?

Аврора представила костёр, привязанную безумную женщину, запах палёного мяса и снова вздрогнула.

Вот кто её за язык тянул? И гадалку, и саму принцессу. Но то, что позволено старухе…

— Могу ли я отменить казнь? — помнится, спросила принцесса у герцога между другими разговорами.

И де Равэ лишь покачал головой. А потом пояснил:

— Вы — будущая королева. Если королева станет нарушать свои слова, сказанные публично, то кто ей будет верить? Если вы станете угрожать смертью, а затем миловать, вас перестанут бояться.

Он был прав, и от этого Авроре стало ещё хуже.

Принцесса вышла из замка и медленно пошла вдоль стен, не осознавая, куда она идёт. Поняла, лишь когда увидела стражника, застывшего у входа в темницу, точно оловянный солдатик. «Ну прям кремлёвский», — мысленно хмыкнула Аврора и подошла поближе. Стражник не шелохнулся. «Он не может знать, что я — это я. И капюшон скрывает лицо, и гербов нет…». И её вдруг захватило беспричинное озорство. Аврора обошла вокруг, затем покрутила растопыренными пальцами перед носом, потом попрыгала: стражник даже не дёрнулся.

«Вот это выдержка!» — подумала принцесса с невольным уважением.

А потом ей стало стыдно. «Плохая из меня принцесса, — мысленно пнула она сама себя. — Это мой стражник, он несёт службу, а я…». Она вздохнула, сбросила капюшон.

— Благодарю за… за службу. Простите, я неправа. Мне нужно пройти и поговорить с узницей. Напомните мне потом, чтобы я наградила вас за усердие.

И прошла в дверь. И сразу поняла, что сглупила: ведь в камере было темно. Вернуться? И снова всё то же: королева, которая меняет решения. Аврора стиснула зубы. Ну уж нет! Может, в кармане с монетами для милостыни, подвешенном к её поясу, найдётся огниво? Она пошарила рукой среди отвратительно холодных, скользких монеток и вытащила какую-то гладкую маленькую трубочку. Потёрла, ощупывая. Вспыхнул маленький голубоватый огонёк.

Зажигалка.

Она откуда-то знала, как называется эта странная вещица.

В камере узниц не оказалось: дверь была распахнута, а замка не было. Аврора облегчённо выдохнула: бежали. Ну вот и славненько. Теперь не надо ничего придумывать, чтобы казнь не состоялась. И её вины в этом нет…

… зато есть вина стражника…

Девушка вздрогнула. Огонёк зажигалки вспыхнул рыжим пламенем, затем стал совсем крошечным и погас. «Газ закончился», — машинально отметила Аврора.

Глава 18 Не камень

Мы ехали весь день и на закате разбили лагерь у небольшого озера, похожего скорее на большую лужу. Мне кажется, оно было размером с два средних дома. Поднимался крепкий морозный ветер, и мягкие снежные хлопья вскоре превратились в колких белых ёжиков. Я ехала на крупе коня Кариолана, обнимала мужа за талию, и буквально вся зарылась в плащ, превратившийся для меня в шатёр. Это был трёхслойный плащ, а потому мне было бы совсем тепло, если не ноги: даже меховые сапожки не спасали их от холода. Когда ворон спрыгнул с коня, то заколебался, не зная, как спустить меня, и я просто соскользнула по шерстяному лошадиному боку вниз. Кар успел подхватить, и я невольно ткнулась ему носом в грудь. Запрокинула лицо и вдруг подумала, что зелёные глаза — это очень красиво. Как летний луг. На миг стало теплее, а затем мне вспомнились другие глаза, холодные, словно серый камень.

— Подожди, я разобью нам шатёр, — попросил Седьмой ворон.

Из седельного мешка выглянул Гарм и одобрительно тяфкнул. Я невольно оглянулась на Эйдэна, который подал руку Каре. Кажется, Третий ворон напрочь забыл о моём существовании — даже не взглянул.

— И мы… мы будем ночевать вдвоём? — прошептала я.

Кариолан вдруг покраснел и снова отвёл взгляд.

— Я тебе настолько противен? — угрюмо уточнил он. — Конецно, я вёл себя не слишком любезно и…

— У тебя было оправдание: ты же не знал, что… Ну и потом, я специально не хотела тебе понравиться. Ты мне не противен, просто… ну ты… ну я…

— Стесняешься? — тихо спросил Кариолан, не поднимая глаз.

— Да.

— И я тоже, — честно признался он. — Не бойся, я пальцем тебя не трону, пока ты не…

Ворон не договорил, выпустил меня из невольных объятий и поспешно зашагал к телеге с собранными шатрами, провизией, дровами и одеждой. «… не захочешь», — мысленно закончила я. А захочу ли?

— Кр, Аэрг хоцет идти с тобой на зверя.

— Моей жене холодно, — возразил Кариолан Тэрлоку.

— Поезжай, малыш, — рассмеялся Эйдэн. — Развлекись. Мы с Нургом соберём шатры. С твоего и нацнём.

— Поцему сразу с Нургом? — проворчал беловолосый жабодав.

— Потому цто Нург оцень хоцет послужить братьям воронам. Правда же, о, брат, Шестой ворон великого кагана?

Шестой? То есть… Ну да. Приказы Третьего Шестой обсуждать не может.

Мой шатёр оба ворона поставили раньше, чем охотники удалились. Я забралась внутрь, не забыв положить лягуха под порог: там он точно не согреется и не превратится в голого мужчину, что было бы крайне не вовремя. Гарма не было: пёсик, конечно, искусился охотой, а без него в нетопленном шатре оказалось совсем холодно. Я принялась раскладывать шкуры и попоны, сделала две уютные постели. Потом подумала, что это будет выглядеть обидно для мужа, и принялась подтаскивать постели друг к другу. И в конце концов можно же просто не раздеваться? Впрочем, зимой в шатре даже скорее наоборот: не раздеваться было не просто можно, но и нужно…

— Привет! — в шатёр вошла Кара и завесила за собой полог. — Ну и холодно ж у тебя! А костёр не хочешь запалить?

Я обернулась.

— Да… но это же не мои дрова, и я…

— Да брось. Ты жена одного из этих черномазых.

— Почему ты их так называешь?

— Да бесят просто, — она передёрнула плечами. — Эх, жаль, мой женишок остался в лагере. Лучше бы твой.

— Это почему ещё?

Кара мрачно взглянула на меня.

— Он страшный, — призналась честно.

— Эйдэн? Да нет, что ты. Он хороший, просто…

— Просто страшный, — передразнила она, хмыкнула и плюхнулась на наше с Каром ложе.

Честно сказать, мне очень-очень хотелось, чтобы на её месте был Эйдэн. Ну просто поговорить хотелось. Как-то объясниться и спросить, зачем он мне солгал… Я подавила раздражение.

— Ты его не знаешь. Он храбрый и добрый. Эйдэн только с виду…

— О-о. Кто-то, кажется, втюрился? Да ладно? Ну, знаешь, у тебя губа не дура. И Арманчик, и Кариоланчик — душки такие. А к ним ещё и Эйдэн. Вот только, знаешь, подруга, я, хоть мужиков и люблю, вот этого последнего с радостью тебе б передарила.

Я рассердилась. В самом деле, ну что такое⁈ Ворваться в чужой шатёр без спросу, да ещё… Открыла рот, чтобы как можно грубее попросить покинуть помещение, но Кара вдруг задумчиво произнесла, разминая пальцами икры:

— Смерть в нём живёт.

«Может, вам будет удобнее расположиться в своём шатре» — умерло у меня на языке.

— В каком смысле? — растерялась я.

— В прямом. Уж я-то такие вещи чую.

— У него две жены погибли. И дочь… Понятно, что смерть…

— Это дела прошедшие, а я про — настоящее и будущее.

Я невольно села на землю, сжала пальцы. Губы онемели, и я с трудом заставила их произнести:

— Как это? Он же живой?

— Обречённый он. Ты язык воронов понимаешь?

— Откуда?

Кара зевнула и потянулась, будто кошечка:

— Эх, всё время забываю, что вам, человечкам смертным, иные языки нужно специально учить. Смерть его ждёт дома. Открыто они говорят об этом. Сегодня был разговор с Аэргом, когда в дорогу собирались. Как Эйдэн вернётся, так каган его и сразу казнит. И женишок знает, и Аэрг — знает, и Тэрлак.

— Но кто тогда станет Третьим вороном?

— Сафат, сын твоего ненаглядного Эйдэна. Мальчишке всего шесть, но каган ненавидит Третьего ворона, поэтому ему наплевать, что наследник юн.

— Он не мой…

— Да нет, вполне разговаривает.

Я не стала объяснять. Дева Пречистая… как же так? Эйдэн знает… Эйдэн знает, но не бежит, а выполняет волю этого упыря-кагана? Убившего его жён и дочь… Впрочем, не может не выполнять, ведь у тирана малолетний сыночек ворона.

— Впрочем, не только поэтому. Есть что-то в Третьем… жутковатое. Такой зарежет с весёлой улыбочкой. Ты не знаешь, всегда одни и те же остаются в лагере? — деловито уточнила Кара, уже развалившаяся на шкуре.

— Нет, они меняются…

— То есть, завтра останется не Эйдэн?

— Нет.

— Тогда бежим. Я натырю еды всякой, и моей магии хватит, чтобы кони не уставали до самого Старого города.

Что? Я неверяще уставилась на неё.

— Он же тебя спас!

— А толку мне от его спасения? Элис, ты понятия не имеешь, кто такие во́роны! А Эйдэн из них самый воронистый.

— Не имею. А ты знаешь?

— Нет. Но знаю то, что смертельно меня пугает: на них моя магия не действует! Совсем. Как если бы её не было, понимаешь? Ни боевая, ни магия иллюзий, ни-ка-кая! Ненавижу тех, кто мне неподвластен. Лишь дважды в жизни встречала таких: Румпеля и Пса бездны.

Мне стало ещё холоднее. Я поднялась. Пожалуй, действительно стоит принести дров.

— Румпеля? — переспросила из вежливости.

Про пса бездны-то я слышала уже.

— Ну, вы его знаете под именем Чертополоха. Принца Фаэрта.

— Кого? — мой голос оборвался.

Тёмного мага? Того самого…

— И если ты веришь, что он погиб в тот день, то ты просто дура. Румпель бессмертен. И всемогущ в этом мире. Он — его хранитель. Был. Пока Пёс бездны не отобрал у него магию. Ты можешь себе представить, насколько силён Пёс бездны? Отобрать магию у создателя мира! Да охренеть просто! И эти утырки хотят, чтобы я искала нового Пса! Нового, у которого магия и хранителя, и прежнего исчадия бездны! Да что б их. Не, не, я под такое не подписывалась. Не люблю Первомир, но уж лучше удеру туда и пересижу, пока здесь не уляжется.

Полог снова откинулся, и, прервав речь Кары, внутрь шатра вошёл беловолосый Нург. Сбросил охапку дров в центре.

— Я тут костёр разожгу, — пояснил очевидное.

Кара хихикнула и милостиво согласилась.

— Ну, давай, разжигай, воронёнок.

— Мне не требуется ваше разрешения, — пояснил Белый ворон, хлюпнул длинным носом и принялся складывать дрова шалашиком. — Если бы мне нужно было разрешение, я бы спросил. Разрешение может выдавать старший младшему. Но старший в этом шатре — Кариолан. Однако Кариолан — всего лишь Седьмой ворон, а я — Шестой…

Зануда! Я не выдержала:

— Да-да, я помню: стоит вам захотеть, и Седьмой меня в брачную ночь уступит вам.

Он удивлённо оглянулся на меня. Чёрные, треугольные угольки глаз растеряно хлопнули ресницами.

— Я этого не говорил…

— Так сказал Эйдэн, Третий ворон. Или он солгал?

Чему лично я не удивилась бы.

— Ну-ка, ну-ка, а подробнее? — живо заинтересовалась Кара.

Она по-прежнему лежала на шкурах, ничуть не стеснясь постороннего мужчины, и крутила пальцем медную прядь.

— Всё так, но не так просто, — пояснил Нург и, уложив бересту и солому, поджёг их. — Такое право у воронов действительно есть, но обыцай варварский и устаревший.

Крохотный огонёк лизнул дрова и погас.

— Но, если каган казнит Эйдэна, то третьим вороном станет его сын? — невинно полюбопытствовала Кара. — И тогда, правильно ли понимаю вас, допочтимый Нург, каган женит маленького Сафата, и один из вас должен будет взойти на его ложе, так как род ворона не должен прерваться, а Сафат слишком юн для таких дел?

— Да, — рассеяно отозвался Шестой ворон и, хмурясь, снова зажёг костёр.

Огонёк лизнул дрова и погас.

— И кто же это будет? Ты?

Кара перевернулась на живот, задрала ноги, согнув их в коленях и почти коснувшись собственного затылка носочками, и положила подбородок на руки, облокотившись о шкуру. Её чёрные глаза чуть поблёскивали в полумраке.

— Н-нет, это же Третий. Аэрг или Тэрлак…

Нург снова запалил бересту. Кара тихонько дунула. Огонёк лизнул дрова и погас.

— Кардраш! — от души выругался ворон. — Цто за проклятье⁈

— Попробуй ещё, — милостиво посоветовала фея.

В глазах её плясали чертенята.

Нург попробовал ещё дважды, и дважды огонёк, едва лизнув бересту, гас. Выражение лица бедного парня (он был старше Кариолана, но младше Эйдэна) стало растерянным и несчастным. Наверняка ведь Шестой ворон, как настоящий воин, гордился умением в любых условиях зажигать костры, а тут… Мне стало его жаль.

— Кара, — упрекнула я.

Фея вздохнула, лукаво улыбнулась.

— Давай помогу.

Присела рядом, наклонилась так, что декольте стало видно даже мне, и очень изящно подула на дрова. Те тотчас занялись весёлым пламенем. Нург уставился на них, затем перевёл недоумевающий взгляд на женщину рядом.

— Но…

— Учись, малыш.

Я поднялась и вышла. Раз есть костёр, значит, можно погреть на нём воду и заварить чай. Чай поможет согреться и навести в мыслях хоть какой-то порядок. К тому же я побоялась рассмеяться и тем самым ещё сильнее оконфузить бедного ворона.

Шатра было всего два, это меня озадачило. Один — для нас с Кариоланом, второй — для Кары, а остальные? Как они будут спать? Я огляделась, и, не обнаружив Эйдэна, почти обрадовалась. Нашла в припасах небольшое ведро, подошла к озеру, проломила лёд, зачерпнула воды.

Какая-то грязная, с водорослями. Я отошла от берега чуть дальше, шага на четыре. Снова пробила дном ледок. Но вода снова была не чистой. И вот что ты тут будешь делать?

Ещё пара шагов. Лёд под ногами стал трещать и гнуться. Мне стало страшно, я опустилась на колени, аккуратно продвинулась ещё. Ударила дном и…

Лёд подо мной ушёл. Чёрная вода затопила глаза, обожгла шею, руки и лицо. Я схватилась за лёд, но тот отломился, и меня увлекло вниз. Выпрямив ноги, попыталась оттолкнуться от дна — оно ведь совсем маленькое, это озеро. Дна не оказалось. Забарахталась, чувствуя, как каменеет одежда, увлекая вниз. И всё же всплыла.

— Помо…

Снова ушла вниз. Грудь обожгло огнём, и словно кто-то запустил в лёгкие острые когти. Сердце заколотилось отчаянно, в ушах зашумело. Оттолкнулась вверх и мои руки упёрлись в лёд над головой. Крепкий, прочный лёд.

Это была смерть.

Кто-то схватил меня, рванул наверх, я глотнула кислород, захлёбываясь и ничего не видя. Словно змея обожгла моё горло, и плащ упал с плеч, а затем и верхняя юбка. Я попыталась вцепиться в это что-то, такое надёжное, но меня резко отдёрнули, и кожу черепа обожгла новая боль. А в следующий миг я увидела нечто чёрное, что яростно колотилось о лёд, пробивая его к берегу, что-то, что тащило меня за волосы за собой. Мир то чернел водой, то вспыхивал алым, уши разывались от гула, а сердце переполнило грудную клетку. Вода попадала в горло, я отплёвывалась, вдыхала и снова глотала чёрную воду, казавшуюся пламенем.

Что-то чёрное встало на ноги, перехватило меня, забросило на плечо, подхватило под попу и пошло к берегу по плечи, а затем почти сразу по пояс в воде.

Мы вышли. Эйдэн скинул меня на снег рядом с телегой.

— Р-раздевайся, — приказал коротко.

Я попыталась расстегнуть корсаж. Смогла наполовину — пальцы тотчас заледенели и так сильно дрожали, что шнурки выскальзывали из них. Третий ворон моментально скинул одежду, оставшись абсолютно голым, но меня так трясло, что я даже не смутилась, да и перед глазами плыли огненные круги. Зачерпнул снег и растёрся. Оглянулся на меня, мучащуюся со шнуровкой. Вытащил из повозки мешок, из него штаны, натянул штаны, затем упал рядом со мной на колени, ножом разрезал шнурки и принялся стаскивать с меня одежду.

— Н-не н-н-надо, — взмолилась я, схватившись обеими руками-чурками за корсаж.

— Хорошо. Давай к себе в шатёр.

— Т-там К-кара. И Н-н-н…

Он снова подхватил меня на руки. Вздрогнул, видимо я была совсем ледяной. Забежал во второй шатёр. В нём горел огонь, но мне всё равно показалось, что ужасно холодно. Эйдэн, не слушая моих попыток возразить, стянул с меня корсет, затем юбки, сапожки и штаны. Выскочил шатра, вернулся со снегом и решительно растёр мои руки и ноги, грудь и спину.

Огонь, пылающий огонь.

Я зажмурилась. Крепко-крепко. Щёки запылали.

Эйдэн, так же молча, выжал мои волосы, натянул на меня блузу. Потом что-то очень тёплое, похожее на вязанную рубаху с широкими рукавами. Закутал в попону.

— Можешь открывать глаза, — заметил весело.

— Не б-буду, — отказалась я.

Он хмыкнул. Принялся растирать мои ступни, разминать сильными руками.

— Зацем полезла на лёд?

— За водой… Ой! — я распахнула глаза и испуганно уставилась на него. — Я же ведро утопила!

И вскочила. Эйдэн, схватив меня за коленки, дёрнул вниз.

— Мышь с ним, с ведром. Сиди.

Его губы посинели, лицо очень побледнело, нос же наоборот покраснел. А вот от того синяка под глазами не осталось уже ничего. Серые-серые из-за почти отсутствующих зрачков глаза. Гранит.

— Я не думала, что лёд провалится, — сообщила я несчастным голосом.

— Я понял. Пей.

Он протянул мне фляжку. Я доверчиво глотнула, поперхнулась, закашлялась, едва не выронив её из рук.

— Это не вино!

— Нет. Пей.

Это был огонь. Жидкий, горький и ужасно вонючий. Я послушно принялась пить. Эйдэн надел рубаху на свой обнажённый торс, потом запасную куртку, не чёрную, какую-то бурую. Завязал пояс. Наклонился, положил мою левую ногу на колено и натянул шерстяной носок.

— Я сама, — прошептала я, отчаянно краснея.

Он молча взял правую ногу, я отдёрнула её. Эйдэн выразительно посмотрел на меня. Потом вздохнул:

— Перестань. Элис, не усложняй мне жизнь.

И всё же надел этот носок. На миг его ладонь задержалась на моей лодыжке, а потом мужчина меня отпустил, и я тотчас поджала ногу.

— Эйдэн, ты не должен меня трогать. Я — чужая жена.

— И цто? Ницего не произошло. Ты упала под лёд, я тебя вытащил. Только и всего.

Я спрятала лицо в ладонях и всё же выговорила вслух:

— Ты видел меня голой.

— Да. В коридоре твоего дома. Это было незабываемо, — съехидничал он.

— Сейчас, не тогда.

— А там цто-то изменилось? Впроцем, да, ты отощала, Сиропцик.

Ворон смотрел по-прежнему насмешливо, вот только его серые глаза чернели из-за расширяющихся зрачков. Это завораживало. Наверное, ворон отогревался. Я решительно поднялась. Пошатнулась. Ох, и крепкое ж это не вино! Или не оно: сердце билось так быстро-быстро, а в ушах стучали молоточки. Эйдэн тотчас вскочил, подхватил оседающую меня под мышками и вдруг прижал к себе головой, ткнулся лицом в мои мокрые волосы.

— Ты не должен, — прошептала я, чувствуя жар, толчками растекающийся по моему телу и превращающий его в воск.

— Не должен, — согласился ворон.

Мы постояли, обнявшись, но не прижимаясь друг к другу. Только моя голова касалась его груди, и я слышала как гулко и быстро колотится его сердце. Только его руки лежали у меня на спину. Он дышал тяжело и прерывисто. Наконец я отстранилась, заглянула ему в лицо.

— Что с тобой?

Эйдэн шагнул назад, подобрал чёрный вороний плащ, протянул мне

— Надень.

Я послушалась. Мужчина убрал свои руки за спину.

— Иди к себе. Скажи Каре, что я её жду здесь. И Нурлога гони в шею.

Ну уж нет! Так не пойдёт. С вороном точно происходит что-то странное. И что? Я оставлю его так вот? А вдруг что-то случится? Какой-то он не такой, как обычно. И я мягко намекнула:

— Эйдэн! Ты не ответил.

Ворон посмотрел на меня, усмехнулся:

— И не надо мне отвецать, Элис. Иди в свой шатёр, девоцка. Жди мужа.

— Сейчас пойду, — мрачно ответила я. — Я помню, что ты мне говорил про побег. Там, в таверне. А я тебя не послушалась. Ты поэтому на меня злишься?

Он рвано выдохнул.

— Но я не могла поступить иначе, понимаешь?

— Понимаю, — напряжённо ответил ворон. — Понимал раньше, цем ты. Элис, я мужцина. Я не камень. Иди в свой шатёр.

Да вот ещё! Не на ту напал. Слишком много у меня накопилось вопросов. Тем более, что он выглядит больным. Наверняка, чувствует себя не лучше меня: мой желудок скручивала резь, а во рту был обжигающе-горький привкус, я облизнула пылающие губы и настойчиво продолжила спрашивать:

— Что значит: «понимал раньше, чем ты»?

Но Эйдэн вдруг… отвернулся и покинул шатёр. Он что… сбежал? Серьёзно? Молча подобрав полотенце, я замотала волосы и, потрясённая, тоже покинула шатёр, не зная, что и думать.

Третий ворон колол дрова. Саблей. С размаху и под разными углами. Босой.

— Топор дать? — насмешливо поинтересовалась Кара, стоявшая у входа в мой шатёр.

Эйдэн оглянулся на неё, вытер лоб рукавом рубахи.

— Нург. Иш та ке

Срезал ветвь прибрежного ивняка, затем другую, и бросил одну в руки подошедшего Белого ворона. И тотчас оба замерли в позиции на полусогнутых ногах. Ну понятно, тренировка у них. Специально, чтобы не отвечать на мои вопросы. Я вернулась в свой шатёр, села к костру и протянула руки. Потом повернулась к нему спиной, растрепав волосы — пусть сушатся.

А если найти Пса бездны, и тот сделает Эйдэна хранителем? Ведь каган же не сможет тронуть хранителя, да?

ПРИМЕЧАНИЕ для любознательных

Иш та ке — выходи вперёд, или сюда, ты мне нужен. Дословного перевода нет. «иш» форма глагола ишарт, направление движения, в зависимости от контекста может означать как «выходи», так и «убирайся вон», в некоторых случаях это нечто вроде совета убиться об стену. Ке — мне, ко мне, мной, меня. Та — артикль, не переводится. В сочетании с «ке» может означать «ты мне». Всё вместе ближе по смыслу «к ты мне нужен» или «иди сюда». Язык воронов очень сложен, но видели бы вы их надписи!

Глава 19 Мышки, кошки и прочие

В первый раз я проснулась оттого, что в шатёр ворвался Гарм, проскользнул под одеяло, облизал моё лицо вонючим языком, потоптался и лёг хвостом под нос. Снег таял на его шкурке, и от пёсика веяло холодом и сыростью. Потом Гарм передумал, покружился ещё и лёг носом к носу. От его пасти ощутимо пахло сырым мясом и кровью. Я вздохнула, набросила на нас обоих попону и уснула.

Второй раз — от хриплого «кардраша» и ответного рычания Гарма.

— Извини, — смутился Кариолан, садясь на постель рядом. — Он не укусит?

— Гарм, это друг, — представила я и зевнула.

Пёсик возмущённо тявкнул и прополз вниз, к ногам, но не дополз, а снова свернулся в районе моего живота.

— Если хочешь, я перетащу постель на другую половину. Но Эйдэн сказал, цто…

— … меня надо приручить? — мрачно перебила я.

И слово-то какое неприятное: приручить. Как собачку. Нет, я понимала, что Третий ворон совсем не это имел ввиду, опять же: разные диалекты, но всё равно отчего-то разозлилось.

— … цто нам надо привыкнуть друг к другу. Он цказал, цто иногда надо дать шанс друг другу и процто быть рядом.

Видимо, Кар очень волновался, раз сбился, зацокав там, где мог говорить более-менее чисто. Он осторожно лёг. Это было странно — лежать рядом, смотреть друг на друга, но не видеть, а только слышать голос и чувствовать дыхание.

— Ну да. Эйдэн, конечно, мастер любви. Опыт. А ты потом тоже заведёшь вторую жену? Нет, я не против, так-то. Только это должна быть хорошая жена, добрая. Она, например, может любить шить и вышивать, я-то не очень это люблю. А я буду готовить. Могу тебе штрудель с грибами сделать. Или, например, седло барашка в сливочном соусе. Очень вкусно.

Кариолан поёрзал, вздохнул:

— У меня не будет второй жены, — прошептал тихо и как-то грустно.

Ну да, бедняга. Без второй-то жены тяжко. Мне аж стало обидно за Седьмого.

— Почему? Чем ты хуже Эйдэна?

— И у Эйдэна не было бы. На первой его женили в десять лет, и…

— Кто-то из воронов вошёл к его жене?

— Да. Фатьма родила первого сына Эйдэну от моего отца.

Я поперхнулась. Ну у них и… м-да. Традиции.

— Ну а вторую-то жену Эйдэн сам выбрал?

— Касьма — его жена по обету. Так говорят.

— Это как?

— Ну, Третий сказал, цто по обету. Касьму должны были казнить.

— За что? Она тоже сбежала от мужа?

Кариолан замолчал и запыхтел недовольно.

— Ты же сказала, цто вернулась бы? Знацит, не сбежала. Нет, Касьма убила ребёнка.

Точно… Женщин у них могут казнить за два преступления же. Мне стало холодно, и я вздрогнула всем телом. Ой, не надо мне обо всём вот этом знать…

— Чьего? Своего или…

— Ей было десять. Она нянцилась с детьми господина и утопила младшего. Её господин — каган, да продлят небеса его дни, сказал: убила.

— Господина? Мужа?

— Нет.

— У вас есть рабство?

— Конецно.

— А если она… случайно? На воде ведь всякое случается.

Я растерялась, попыталась прижать коленки к груди, но Гарм глухо заворчал. Ох ты ж… Прости, пёсик.

— Эйдэн заявил, цто ему был вещий сон, и он дал обет Утренней звезде, цто возьмёт в жену Касьму.

— И каган поверил?

Его недоумевающий взгляд я почувствовался кожей. Кариолан ответил не сразу:

— Обетами не лгут. Утренней звездой не лгут.

— Поэтому каган хочет убить Эйдэна? — тихо уточнила я.

— Эйдэн — трус, — терпеливо пояснил Седьмой ворон. — Он должен был принять бой с Великим Ницто, но бежал со своим отрядом в Драконий стан. Трус не может быть вороном! Семь воронов защищают степь с семи сторон света, а воронят хранит каган.

Я разозлилась. Приподнялась на локте и сердито спросила:

— А ты сам? Ведь после того, как Эйдэн прибыл в Драконий стан, и каган велел бросить его в яму, навстречу с Великим Ницто отправился твой отец, и, если правильно понимаю, выжил ты один? Но ведь выжил же как-то?

И тут же пожалела о своей вспыльчивости: Кариолан сел, обнял колени и тоскливо ответил:

— Отец отправил меня с письмом. Как единственного сына. Степь не может жить без воронов. Мне нужно женица на тебе и зацать сына.

Не, ну простые какие! Степь, понимаешь ли, не может быть без ворона! Я положила руки на его плечи:

— А Эйдэн? Он был не единственным сыном?

— У него был Сафат. Если бы Эйдэн погиб, Третьим стал бы Сафат.

Шестилетний мальчишка. Понятно. Вот только что-то в позе и в голосе Кариолана очень меня насторожило.

— Подожди, — прошептала я, — а если ты зачнёшь, и я рожу сына… что будет с тобой?

— Я отправлюсь на восток и смогу смыть с себя позор. Смогу стать героем.

Мне захотелось заорать, встряхнуть его как следует. Он, видишь ли, сможет стать героем! А я… а мой сын, значит, должен прям с пелёнок стать вороном и защитником⁈ А заодно и безотцовщиной. Но мне тут же стало безумно жалко Кара. И его, и всех этих воронов, заложников глупой морали, по которой каган отправлял их, по сути, на самоубийство.

— Почему каган казнил Фатьму и Касьяну? У вас же не казнят женщин? — обречённо спросила я, готовясь узнать ещё что-нибудь ужасное. И не ошиблась.

— Касьяну. И Нуинику, её доц. А Фатьма отреклась от мужа.

— А у вас такое возможно? — удивилась я.

А почему мне никто об этом не сказал?

— Конецно. Если муж опозорил свою цесть, то женщина имеет право уйти от такого безцестного мужа.

Конечно. И уйти именно в этот момент. Хотя можно ли винить Фатьму? Вряд ли она когда-то любила мужа, который стал им ребёнком. Ну и вообще.

— А Касьму за что? И Нуинику?

— Не надо тебе этого знать. Давай ноцевать?

— Давай я сама буду решать, что мне надо знать, а что нет?

Кариолан снова замолчал надолго, словно взвешивая все за и против.

— Давай откровенность за откровенность? — предложила я. — Ты можешь задать мне любой вопрос, и я отвечу на него абсолютную правду.

— Зацем?

— Потому что у мужа и жены не должно быть друг от друга тайн.

Даже чужих. Седьмой ворон решился не сразу:

— Хорошо. Каган видел вещий сон…

Я молча слушала рассказ про одного утырка, как выразилась бы Кара, который заявил, что Великое Ничто можно победить при помощи жертвоприношения по забытому древнему ритуалу. И который видел пророчество о жене и о деве, чья кровь, пролитая на священный камень, способна умилостивить Тьму. И — вот же совпадение! — ими оказались именно Касьма, по чьей вине или, может, недогляду, погиб ребёнок кагана, и её дочь. Единственная. Цэрдэш — плакса…

— Ты плацешь? — вдруг спросил муж, а потом коснулся пальцами моей щеки и уверенно заявил: — Плацешь. Напрасно я тебе это рассказал. Вы, женщины, оцень цувствительны.

Он обнял меня, положил мою голову на своё плечо и довольно робко и осторожно погладил по волосам. Мне было приятно.

Заснули мы обнимаясь. Каке-то время я всхлипывала в его плечо, а потом на глаза навалился сон.

В третий раз я проснулась оттого, что Гарм кусал мои пятки, и это было ощутимо даже через сапожки. Сначала я просто отдёрнула ногу, но пёсик глухо зарычал. Я открыла глаза и увидела, что уже светает. Призрачный утренний свет придавал лицу спящего рядом Кариолана что-то очень трагичное. Ворон казался эльфом из древних легенд. Или наоборот — заколдованным эльфами юношей. Чёрные волосы разметались крыльями, ресницы трепетали. Я вдруг вспомнила слова Тэрлака про сестёр, которых будут убивать на глазах Кариолана, если тот не исполнит волю жестокого повелителя. А потом вдруг поняла кое-что: пока у Седьмого ворона нет сына, Кар — жив.

Встала и вышла из шатра.

Тот, кто мне был нужен, сидел у почти догоревшего костра — огня уже не было, лишь мерцали угли, подёрнутые пеплом. Я подошла, опустилась на камень рядом. Эйдэн покосился, поморщился, молча расстелил подол плаща и снова перевёл взгляд на кострище. Я пересела на плащ.

— Если я рожу сына, то Кариолана отправят на бой с Великим Ничто? — спросила прямо, не здороваясь.

— Может быть.

Вот же! Упёртый какой.

— А что сделают с тобой, когда ты вернёшься в Драконий стан? Ведь у тебя уже есть наследник?

— Каган милосерден и велик. Он даст мне шанс исправить своё преступление и остаться в памяти моего народа героем.

Дались же им эти герои! Я сглотнула, схватила его за руку:

— Бежим со мной, — взмолилась шёпотом. — Пожалуйста. Кариолан должен будет меня искать, верно ведь, да? А, значит, у него не родится сын. А тогда его никто не отправит против Великого Ничто. Но если я убегу одна, он меня найдёт, ведь правда? Вместе с пятью во́ронами. А с тобой — нет, я знаю, ты сможешь сделать так, что нас не найдут!

Эйдэн молча помешал веточкой угли.

— Элис, — ответил устало, — если ты убежишь, я тебя найду.

— Знаю. Но если ты убежишь со мной…

— Если.

Он посмотрел на меня, и это был какой-то очень спокойный и очень равнодушный взгляд. Ему не нужно было говорить вслух «нет», чтобы я его услышала.

— Но почему? — прошептала я с отчаянием.

— Я пришёл к кагану и сказал: повелитель солнца и луны, владыка звёзд и туц, там, далеко на западе есть земля, которой правил каган Рарш. Земля, в которую пришёл Пёс бездны, обративший Великого в каменного истукана, а отца моего отца — в птицу. Пошли меня, и я привезу невесту брату моему Седьмому ворону, ибо Утренняя звезда явилась мне и сказала: иди на восток, найдёшь там деву, её свет сможет спасти Степь. Позволь мне поехать и исполнить слово Звезды Утренней, сказал я. И тогда я привезу деву брату моему Кариолану в жёны.

— Подожди… ты… обо мне? Ты же говорил: Аврора…

Эйдэн сбросил плащ и поднялся.

— Я не говорил, цто привезу Кару именно ту деву, про которую сказала Утренняя Звезда. Каган отправил со мной и жениха, и второго ворона. Так как ты думаешь, сестра моя Элис, отниму ли я обещанную у брата моего?

— Но ведь он погибнет! — безнадёжно прошептала я.

— Может быть.

Я тоже встала, чувствуя, как меня начинает знобить. Удивительно, но после вчерашнего купания никаких последствий не было. Разве что небольшая сонливость. Эйдэн наклонился, поднял плащ, набросил мне на плечи и укутал.

— Ты солгал? — я прямо заглянула в холодные глаза. — Насчёт вот этого всего: утренней звезды и…

— Нет.

— Ну да. Вам вот прям постоянно вещие сны снятся, — мрачно съязвила я. — Звезда то велит тебе найти деву, то на Касьме жениться…

Он вдруг улыбнулся, почти проказливо, и улыбка заискрилась в глазах, превратившихся в узкие скобочки, а морщинки прорезали кожу у губ и лучиками от уголков глаз.

— Тогда — солгал, — рассмеялся хрипловато. — Иди к мужу, Элис. Я знал, цто именно ты разбудишь спящую. Или она спасёт мир от Ницто, или мы все исцезнем. Если исцезнем, то ты не успеешь родить сына. Если спасёт, твой муж не погибнет. И не спрашивай больше мужа обо мне. Спрашивай его о нём самом. Полюби его, ему оцень нужно, цтобы его хоть кто-то любил. Каждому мужцине нужна женщина, которая его любит. Иди.

— А тебе? Тебе тоже нужна?

Он поднял широкие брови, глянул насмешливо:

— Цэ-цэ-цэ. Ты хочешь любить нас двоих, девоцка? У тебя сердца не хватит. Не смущай меня, у меня уже есть невеста.

Я покраснела. И тут на моё счастье мимо пролетел Гарм. Он подпрыгивал над сухой травой, заметённой снегом, прижимая уши и развевая хвост по ветру. Запрыгнул на седой валун, поджал переднюю лапку и истошно залаял.

— Гарм!

Пёсик оглянул, оскалился, зарычал, подрагивая хвостиком. Я вскарабкалась на камень, встала, всмотрелась. Ничего. Пустынная степь, кругом — сколько глаза видят — жёлтая трава, снег и оловянное небо, розовеющее, словно скатерть, попавшая краем в таз красильщика. И марево на востоке, искрящееся от восходящих лучей. Мышь, что ли, увидел?

Я с недоумением оглянулась на Эйдэна. Тот — чёрный на белом — показался мне каменным идолом.

— Там ничего…

Третий ворон приложил ко рту сложенные ладони и громко закаркал. Не как воро́ны, а как во́роны, не «кар», а «кра» или даже «кре». Снег вокруг шатров зашевелился, зачернел мужскими фигурами. Я ахнула. То есть, вороны спали прямо на земле, завернувшись в собственные плащи? И не замёрзли?

Аэрг, подошёл и, насупясь, встал рядом. Беловолосый Нург отчаянно зевал, Тэрлак играл плечами, разминая их. Ещё один был совсем седой, высокий, как Кариолан, вышедший из нашего шатра. А второй незнакомый мне ворон оказался горбат и хром.

— Беда, — прошептал Тэрлак.

Аэрг оглянулся на него.

— Что могло заставить великого кагана прорвать границы? — изумлённо пробормотал Нург.

Великого кагана? Я снова посмотрела на восток и увидела, что марево растёт со всех сторон, и услышала топот множества ног. Копыт. Мне даже показалось, что земля чуть дрожит.

— Великое ницто, — меланхолично отозвался Эйдэн и добавил едко: — Видать, жертвенная кровь не помогла одолеть Тьму.

Глаза его стали совсем холодными и колючими, точно иголки. Вороны переглянулись. Боже мой… Аврора! Неужели орда вторглась в Монфорию? Как? А как же пограничные крепости? И вот там, за цепью гор, слившихся с серо-белым небом, лежит Родопсия, а в ней ни сном, ни духом никто даже не догадывается о надвигающейся угрозе.

— Зажигайте сигнальные огни, — сухо приказал Аэрг.

Мужчины бросились к телеге, вытащили оставшиеся дрова и принялись складывать их высокими шалашиками, а я кинулась во второй шатёр. Споткнулась обо что-то, это что-то вскрикнуло тонким голоском, зашипело и вцепилось в мою ногу. Я упала, и тотчас вокруг раздались крики, но я не сразу поняла, что кричат:

— Мяу!

Кошки? Десятки разноцветных, пушистых и облезлых кошек толпились вокруг меня и шипели, дёргая вструбленными хвостами. Их глаза казались гирляндами алых, жёлтых и зелёных свечек.

— Цыц, — хрипло прикрикнула на них Кара и, сонная и растрёпанная, показалась из-под груды меховых тушек. — Кого нелёгкая принесла?

Она щёлкнула пальцами. Из них вылетели золотистые искорки, и кошки исчезли. На их месте оказались мышки-полёвки, тотчас бросившиеся врассыпную. Кара зевнула.

— Элис? Ты не могла ещё раньше прийти? Ну чтобы уж совершенно точно меня разбудить?

— Сюда скачет орда. Они как-то миновали заставы западного пограничья. Кара! Их столько, столько… А там — Аврора, и Старый город, и… Родопсия.

Последнее я почти прошептала.

Кара закатила глаза, снова щёлкнула пальцами. Её жемчужно-розовое обнажённое тело окутал пар, а затем одежда поднялась и шустро принялась одевать хозяйку. Волосы распрямились, завились и уложились в аккуратную причёску. Пара минут — и передо мной великосветская дама в тёмно-лиловом платье с гофрированным белым воротничком, без декольте, но с вышивкой чёрным жемчугом.

— Не знаешь, он женат? — деловито уточнила Кара, расправляя пышные рукава.

— О чём ты говоришь⁈ Он завоюет все три королевства! Он всех убьёт! А тех, кого не убьют степняки, уничтожит Великое Ничто, которое идёт следом!

— Тем более имеет смысл выйти за него замуж, — хмыкнула фея и решительно вышла из шатра, — раз уж даже надоесть не успеет.

Я схватила её за руку:

— Ты же хотела бежать, да? Пока все заняты, оседлай коня и мчи во весь опор в Старый город. Аврору нужно предупредить! И Белоснежку с Гильомом — тоже. И Мариона с Дризеллой, и…

— Короче, всех, — хмыкнула Кара, сморщила нос. — Душечка, ты знаешь, как далеко летит стрела? Впрочем, не очень далеко. Этот вопрос можно решить и быстрее.

Она присела и чуть-чуть посвистела и пощёлкала пальцами. К ней снова подбежала мышь-полёвка, задрала головёнку с чёрными глазками-бусинками. Кара подула на неё сквозь пальцы, осыпав золотистой пыльцой, и на моих глазах мышка превратилась в ласточку.

— Пиши, что хочешь сказать, — коротко велела мне Карабос.

Передо мной оказался стол, стул, чернильница с пером и узкий лист бумаги. Удивляться времени не было, я села и быстро начертала несколько строк. Бумага сжалась, превратилась в маленькую белую ленточку, обвязала лапку ласточки. Стол, стул и письменные принадлежности исчезли. Кара посадила птичку на палец, подбросила в небо.

— Ну, лети давай. Эх, а был бы Румпель, он бы просто шагнул в зеркало. Плохо быть маленькой безобидной феей, что ни говори. Ну, и где там ваш каган? И, кстати, неплохо было, раз уж такое дело, найти четверых ангелов из Первомира, не правда ли? Самое то время.

А может, я её просто не расслышала: земля ощутимо дрожала, и топот копыт совершенно определённо мне не казался. Я оглянулась на восток и увидела серую лавину, мчавшуюся на нас и грозящую нахлынуть волной и смести всё на своём пути.

Семь воронов стояли цепью между сразу за семью кострами, и Кариолан — тонкий и высокий, левее всех прочих. Я подошла, встала рядом и взяла его прохладную узкую ладонь.

Дополнение 2

— Ваше высочество, я понимаю, что вы переживаете о своей репутации, и разделяю ваши опасения, но после такого снегопада, увы, найти следы беглецов не представляется возможным.

Аврора скосила глаза на расстроенного капитана де Грара. Начинающий лысеть несколько полноватый мужчина всё ещё сохранял воинскую выправку.

— Что значит: «не представляется возможным»⁈ — зарычал Кретьен. — Вы осознаёте, капитан, что это заговор? И лишь два варианта: либо ведьма заколдовала ближайших людей принцессы, либо они изначально были изменщиками. Вы понимаете, чем и то и другое угрожает безопасности королевства? А что скажет народишко о побеге из королевской темницы⁈То есть, по-вашему, каждый преступник может бежать?

— Никак нет, — капитан отвёл виноватый взгляд.

Принцесса вздохнула, положила руку на плечо жениха.

— Я никому не обещала публичной казни. Пусть пустят слухи о том, что казнь состоялась, но была закрытым мероприятием, только для своих. А охранник, который видел побег, просто перепил. И вообще, его можно куда-нибудь услать.

— Слухи — оружие обоюдоострое, — хмуро возразил Кретьен.

— Как и меч, не так ли? Всё зависит от мастерства той руки, которая держит оружие. В вашей я уверена.

Жених задумался.

— Можно публично сжечь каких-нибудь оборванцев, выдав их за преступников, — выдал чуть погодя уже более спокойным голосом. — Если их переодеть…

Аврора поёжилась, натянуто улыбнулась:

— Прекрасная идея. Я непременно об этом подумаю. Но всё это такие мелочи, о которых можно поговорить позже. Давайте лучше обсудим главное: мою коронацию и нашу свадьбу. Гости уже съезжаются, а я не представляю, где кого разместить. Так много изменилось с тех пор, когда я заснула! Например, герцог Ариндвальский и его супруга Люсиль. Говорят, Ромеро занял место принца Дезирэ, но вряд ли герцогу подобают те же почести, что и принцу крови? А её подруга — Сессиль фон Бувэ? Пропавшая Элис, между прочим, её падчерица. Вы уверены в благонадёжности мадам Сессиль?

— Как в своей собственной, — заверил Кретьен и принялся рассуждать о том, куда поместить прибывающих.

Аврора слушала вполуха. Она уже знала, что красавица Сессиль, несмотря на своё иностранное подданство, является официальной фавориткой сына герцога, то есть жениха самой Авроры. И, с одной стороны, это раздражало: у её мужа будет официальная любовница! Предполагалось даже, что гостевые покои прекрасной Сессиль будут располагаться под покоями принцессы, чтобы Кретьену не было необходимости проделывать уж слишком длинный путь до желанных объятий. С другой стороны… не всё ли равно? Если муж станет чаще ночевать вне спальни жены, так тем и лучше. При одной лишь мысли о том, что должно произойти в брачную ночь, Авроре становилось нехорошо. Не то, чтобы Кретьен был уж как-то особенно ей не симпатичен, просто… Он был чужим. Чужой мужчина, с чужими руками, с чужим запахом, чужим голосом и вообще. Её передёрнуло от отвращения.

«Глупо так относится к будущему супругу, — заметила принцесса сама себе. — Чем хуже относится жена, тем больше влияние у фаворитки. А любовница — это всегда опасно. Никто не знает, насколько она властолюбива». И, чтобы не слушать раздражающий, несмотря на красивый низкий тембр, голос, Аврора прошла вперёд, в клетку.

Это была довольно просторная клетка, наклонять голову девушке было не нужно. А вот мужчине — пришлось бы. Принцесса обернулась в сторону жениха и вдруг подумала: что будет, если она сейчас прикажет де Грару запереть в клетке сына герцога? А если сын герцога прикажет — её? И тут же разозлилась на себя за такие идиотские мысли. Отвернулась и поспешно направилась из ловушки, но тут что-то блеснул в свете факелов. Девушка нагнулась и подобрала нечто металлическое, круглое…

— Что там, Ваше высочество? — заинтересовался Кретьен, перебив собственный рассказ о достоинствах мадам Сессиль. — Осторожнее, ведьма могла оставить магическую ловушку…

— Ничего, — не задумываясь солгала Аврора и засунула находку в небольшой кармашек, прячущийся между складок пышной юбки. — Показалось. Могу ли я поручить вам, друг мой, взять на себя заботу об удобстве гостей?

И не слушая благодарностей, торопливо покинула темницу.

Да пусть размещают своих любовниц, где хотят. У них есть армия, а потому де Равэ уверены в своей силе, но… «У меня будет другая сила, — мрачно думала Аврора, накидывая капюшон на голову и пытаясь укутаться от пронизывающего ветра. — Например, торговые гильдии. А что? Вполне себе сила. Торговцы тоже нанимают охрану для перевозки грузов. Чем не армия? Здесь они — слабы, не осознали ещё, какой силой владеют, но… Почему бы не устроить в Монфории промышленную революцию? Как там… Верхи не могут, низы не хотят — старая добрая классика».

Правда, она не могла вспомнить, кому принадлежал этот афоризм, но мысль принцессе понравилась.

Вдруг какая-то сумасшедшая птица, бумерангом мелькнув среди снежинок, кинулась к девушке в руки и запищала, а потом так же стремительно взмыла вверх и растаяла среди туч. Аврора захлопала глазами, опустила взгляд и увидела в руке бумажную ленту. Недоверчиво развернула её и ахнула, прочитав:

«Милая В. в. Аврора! Мы вас не предавали: нас похитили степные вороны. И прямо сейчас на наш лагерь скачет кочевая орда с каганом во главе, а за ними идёт Великое Ничто, разрушающее мир. Совсем скоро враги будут под стенами Старого города. Время объединиться и спасти мир. Элис».

Глава 20 Злая жена

— А Румпель? Он не пошёл с нами?

Четвёрка друзей огляделась. Румпеля нигде не было. Только трава. Ещё трава. И ещё. Много-много травы. Скалы. Птицы, мечущиеся в голубом небе. И всадники. Целый отряд всадников, явно скачущих в сторону незваных попаданцев.

— Мы влипли, или мне кажется? — тихо спросила Майя.

Хотелось бы им знать ответ на этот вопрос. И на другие, желательно, тоже: где Осень? Если не в этом мире, то как выбраться отсюда и попасть туда, куда Пёс бездны её унёс? И было понятно лишь одно: надо спасти Осень. И хотелось бы ещё спастись самим. Заодно.

— Кажется, я начинаю понимать французов, — пробормотал Герман и шагнул вперёд так, чтобы загородить Алису. Мари то есть.

— Ты про казачью лаву? — Бертран обернулся к другу.

— Про неё. Жутковато, надо признаться…

Топот множества копыт, свист множества голосов. Сотня вооружённых всадников, одеждой разом напомнивших о татаро-монгольской орде, едва ли не в метре от замершей четвёрки, разделилась на два потока, закручивая вокруг первомирцев лошадиные вихри: ближний — по часовой стрелке, дальний — против.

Новый крик, похожий на крик дикой птицы. Всадники внезапно замерли, и только жеребцы выгибали крутые шеи, фыркали, жадно втягивая широкими ноздрями запахи, пряли ушами и нетерпеливо перебирали копытами. Один из наездников — одетый в кожаную куртку степняка со вшитыми металлическими перьями пластинчатых доспехов — остановил серого мышастого коня перед лицами первомирцев, поднял руку и спросил:

— Чьей смерти, путники, ищете вы в степях великого кагана?

— Видите ли, многоуважаемый обитатель степей… — начал было Герман, откашлявшись, но Бертран живо перебил его:

— Твоих врагов. Мы ищем смерти твоих врагов, о отважный герой.

Кочевник широко ухмыльнулся, блеснув белоснежными крепкими зубами, и расхохотался. Поднял руку, растопырив пальцы, и по этому знаку воины опустили арбалеты и луки.

— Добро. Чьи вы люди? Откуда идёте и куда? С какой целью? — более дружелюбным тоном продолжил вопрошающий.

— Понимаете, если рассуждать в категориях принадлежности…

Но Кот снова перебил Германа:

— Его, — ткнул пальцем в Иевлева. — Это, — он кивнул на Мари, — его жена. А мы с милой супругой моей Майей — верные слуги нашего господина. Идём мы от края земли на запад, в земли славной Эрталии. Слышала ли твоя милость о таком королевстве? А цель наша простая, житейская: найти сестру госпожи, похищенную злым волшебником. Имя девочки Осень, не встречал ли таковую?

Кочевник снова быстро оглядел их, и Герман подумал, что внешне мужчина ближе к монголоидному типу: узкие глаза, чёрные гладкие волосы, широкими прядями спускающиеся ему на плечи из-под шишака. Он чем-то напоминал Джамала, подрядчика из Киргизии, но в то же время лицо предводителя всадников было более европейским, что ли. Глаза вроде шире, хотя веки всё же азиатские, нос больше.

— Красивое имя. Не встречал. А про Эрталию слышал, доводилось. Далеко вы от неё. Почему со мной говоришь ты, а не твой господин?

«Вот и выкручивайся сам. У тебя неплохо получается», — подумала Герман, продолжая разглядывать странного человека. И лошадь не как у степняков, те предпочитали маленьких лохматых кобылок. Одежда потрёпанная, в пятнах. Возвращается с битвы?

— Так не представился ты, господин добрый. А мессир Герман роду знатного, не может он разговаривать с тем, кто уступает ему родовитостью, — не растерялся Бертран. Вот же котяра! Без масла куда хочешь влезет.

— Вот как?

«И глаза серые. У азиатов бывают серые глаза?»

— Что ж, моё имя Эйдэн, Третий ворон великого кагана.

— Ворон? — удивлённо переспросил Герман.

Оборотень, что ли? Если они и правда в сказке, то почему бы здесь не быть оборотням?

— Неужели сам ворон⁈ — ахнул Бертран, прижал ладонь к груди и поклонился. — Прошу простить дерзость человечка, осмелившегося заговорить с самим Третьим вороном!

Лесть возымела действие. Эйдэн сдержал усмешку, кивнул.

— Вы поедете с нами в Драконий стан. Я выделю двух лошадей. Если, конечно, ваши женщины не умеют скакать верхом.

— Не умеют, — покаянно сообщил Кот.

— Нам бы в Эрталию, — попытался возразить Герман. — Зачем нам Драконий стан?

Третий ворон тронул коня, оглянулся и бросил:

— Вам по пути. Вы на востоке от Дракона.

А затем коротко велел своим людям:

— Арта и Бадду им. Смотреть.

— Честно признаться, я тоже как-то не очень по лошадям, — признался Герман.

Кот удивился:

— А чего там уметь? Она прыгает — ты прыгаешь. Узду не натягивай, не рви лошадкам губы, и будет тебе счастье.

Мари хмуро и озадаченно разглядывала Германа, ветер трепал её короткие светлые волосы.

— Ладно, Бертран — он принц, может, их там всем языкам на свете учат, но Герман, тебе-то откуда известен язык кочевников? И на каком языке ты с ним говорил? — наконец потрясённо спросила она.

И все дружно уставились на Рапунцель.

— А ты… не поняла их слова? — удивлённо переспросила Майя. — Они же по-русски разговаривали.

Бертран оглянулся на жену, округлил глаза:

— Вообще-то нет, Май. До русского там как до Альфы Центавры. Ты же слышала все эти щёлканья и цокания? Даже когда Эйдэн перешёл на эрталийский, он не смог выговорить «что ж», только «цто ж». Ты разве поняла что-то кроме представления? А вот к Герману Павловичу у меня тоже ряд вопросиков…

— Что за эклектика? — пробормотал Герман. — Я же слышал: нормально ворон произносит все полагающиеся «че».

Кот провёл рукой по бритому черепу и хмыкнул недоверчиво:

— Чертовщина какая-то. Ты тоже слышала «че», Май?

— Ну да. «Что ж», да и вообще все «че» в его речи были обычными. «Чьи вы люди» и «что вы ищете» было нормальным. Да, есть ощущения прицокивания, но…

Но тут к ним подошёл один из кочевников, ведя в поводу двух осёдланных лошадей, и Майя, замолчав, мило ему улыбнулась. Мари не утрудила себя улыбкой: она была занята тем, что хмурила светлые брови и явно пыталась решить языковую задачку.

Воин, в куртке, ничем не отличавшейся от куртки своего ворона, молча встал перед четвёркой. Герман внимательно посмотрел на седло, затем понаблюдал, как легко вскочил Бертран на своего скакуна, протянул руку Майе, та поставила ногу на ступню мужа, подскочила и довольно ловко запрыгнула позади на круп.

— Я опозорюсь, — предупредил Герман.

И честно опозорился, конечно. Несмотря даже на то, что Мари подсказала сначала подсадить её и даже придержала коня. Всё равно понадобилась помощь откровенно ржущего воина.

«Не всем быть тамерланами, — успокоил Герман себя под хохот вокруг, — из некоторых вполне приличные реставраторы получаются». Рапунцель прицокнула, ударила шенкелями в бока коня, но Герман видел: она тоже сидит не особо уверенно. А вот Бертран как будто в седле родился.

Им повезло: лошадь не требовала управления: видимо, чувствовала себя в родном табуне и ориентировалась на других, и Мари отпустила поводья. Герман обнял девушку за талию. Сидеть было ужасно неудобно: седло не было двойным, а потому спутница примостилась боком: одна нога за лукой седла, другая — перед, коленкой упираясь в холку.

«А меж тем, ведь ещё есть место на крупе, — размышлял Иевлев, — Если сделать седло как на мотоцикле или как детское сиденье на велосипеде? Ну не совсем, а…».

Спустя время, Герман уже думал про то, как бы устроить что-то вроде рессор, приподняв седло. Ноги затекли, пятая точка очень скоро начала ныть.

Через пару часов, не видя никаких изменений в окружающем ландшафте, первомирец покрылся холодным потом при мысли, как он будет слезать после столь долгой езды. Пожалуй, последний позор будет похуже первого. А мимо проносилась выжженная солнцем трава, едва видимая в пыли, поднимаемой копытами отряда. Глаза начинали слезиться. И лишь одни соколы реяли в бескрайнем голубом небе, казалось, застывшем над ними.

А ещё через… он не знал сколько… Герман уже не думал ни о чём. Прав, прав Чингиз Айтматов: некоторые дни тянутся подольше столетия…

Отряд остановился, лишь когда на тёмном небе вспыхнули звёзды. К этому времени шкура лошади стала влажной и покрылась чем-то сродни мыльной пене. Мари со стоном сползла с коня. Герман свалился кулем, больно ударившись о землю коленками. Упёрся кулаками.

— Вот это тренажёр! — заметил, с трудом поднимаясь на одно колено.

К ним лёгкой танцующей походочкой подошёл Бертран, и Герман почувствовал, что впервые начинает ненавидеть друга.

— Тебя ворон зовёт. Не парься, твою лошадку я распрягу и стреножу. Вставай с колен, будь мужиком.

В последней фразе прозвучала откровенная издёвка. Герман глухо зарычал, рванул и поднялся на ноги. Его чуть повело.

— Молодец. Мужик, — засмеялся Кот.

Вокруг разгорались костры, разрезая ночь красно-оранжевыми всполохами. Чёрные фигурки суетились, водружали котлы, забрасывали в них — судя по запаху — вяленое мясо, переговаривались, но Герману, упорно бредущему в указанном направлении, казалось, что лагерь похож на настороженного ежа, охваченного беспокойством по поводу приближения рыжей хищницы.

У одного из костров сидел Эйдэн, грел руки и нечитаемым взглядом наблюдал за трепещущими от жадности голодными язычками огня.

— Садись, — он кивнул на место рядом. — Разговор есть.

Герман рухнул, стиснув зубы, чтобы позорно не застонать. Ворон скользнул по нему взглядом.

— Ты не рыцарь и не вельможа. Кто ты, мессир Герман?

Иевлев вздохнул. Опять выкручиваться и что-то лгать.

— Ну, если вкладывать в понятие «вельможа», например, обладателя диплома престижного ВУЗа…

И резко замолчал, морщась. Выкручиваться было отвратительно. Герман Павлович предпочитал прозрачность и честность.

— Всё не так, — с тяжёлым вздохом честно признался он. — Я даже не мессир. Я — архитектор. Точнее сказать, я архитектор-реставратор.

— Ар-хи-тек-тор?

— Я строю здания. Точнее сказать, я создаю проект, по которому… м-м-м… каменщики строят здания. А ещё вернее, я восстанавливаю разрушенные прекрасные здания минувших эпох.

Ворон обернулся и посмотрел уже с откровенным любопытством.

— Если вдруг в вашей земле это какое-то преступление, ну или… То убивайте меня, а прочих, пожалуйста, отпустите на волю.

— Ложь ворону это преступление, да. Но ты не лгал, лгал твой слуга.

— Мой друг. Но моё молчание — тоже ложь, разве не так?

Эйдэн улыбнулся, ущипнул себя за усы, тонкой полоской очерчивающие губы, скосил глаз на то ли пленника, то ли гостя.

— Цестный, — произнёс спустя несколько минут. — Славно. Я не стану карать за ложь. Ни тебя, ни твоего друга-слугу. Расскажи мне всю правду: откуда вы? Цто ищете? Куда идёте?

Герман вздохнул и, мысленно попросив у Бертрана прощения, добросовестно рассказал всю историю, которую знал. Про Первомир, про закон сохранения нормальности, про девочку Осень, Алису-Мари, Пса бездны по имени Сергей, и про зеркала на крыше гостиницы Октябрьская.

Эйдэн слушал молча, не перебивая, и его глаза чуть поблёскивали в свете костра.

— Он сотворил мир и разрушил его? — переспросил, когда Герман закончил.

— Да. Завершения гибели мира мы не увидели, но вряд ли можно сомневаться в том, чем всё закончилось.

— Цто ж. А теперь погибает наш мир. С востока идёт Великое Ницто, и за ним исцезают и земля, и небо. Я не знаю, как называеца Разрушитель нашего мира. Может быть, это и есть твой Сергей? Пёс бездны… Но никакой девоцки с ним я не видел. Да и его самого, цестно сказать, не видел. Просто тьма.

— Вероятно, это он и есть.

— Ты говоришь, ваша Осень была с ним? Как она выглядит?

Герман попытался честно описать. Ворон лишь покачал головой задумчиво. Они снова замолчали.

— А как выглядел Пёс бездны, когда был целовеком? — вдруг спросил Эйдэн.

— Мальчишка, лет двадцати. Невысокий, не вот прям силач. Да ничего особенно выдающегося. В темноте было не разглядеть, но я видел его фотографию: карие глаза. Эффектнее выглядят, когда они вспыхивали красным. Ну и впечатлило, конечно, когда сам парень превратился в огромного волка…

— Волка?

Эйдэн прицокнул, и Герман вдруг осознал, что ворон и правда, словно по заказу Бертрана, принялся вместо «че» говорить «це».

— Тридцать лет назад, когда я был ребёнком, мой отец служил кагану Раршу в Старом городе королевства Монфория, и однажды явился юноша с волосами цвета льна и глазами цвета палых ягод черешни. С ним было две девицы — тёмная, как ноц, и светлая, как день. Он назвался принцем Дезирэ, не тем, который сын короля Андриана, ибо того ещё не родилось. Юноша превратил кагана в камень, а его воинов — в птиц. Мой отец был среди них. Потом расколдовал. Дезирэ отогнал мой народ от востоцных пределов Монфории, явившись в образе огромного волка. А потом изцез. Не он ли тот, кого ты ищешь?

— Вполне вероятно. А что стало с девушками?

— Цорная, как ноц, бежала в Эрталию и пропала где-то там. А та, цто была светлой, оказалась доцерью тайного короля Монфории, про которого никто и не слышал раньше, и уснула. Говорят, спит до сих пор где-то в Старом городе.

— Если она — Осень, то только она и может с ним справиться, — убеждённо заявил Герман. — Там, на крыше, некий всесильный колдун, и вроде, если не ошибаюсь, хранитель чего-то, Румпельштильцхен, заявил, что Осень — маяк Пса. И если она прикажет своему волку уйти, тот уйдёт.

Эйдэн снова пощипал ус, задумчиво.

— Но её надо разбудить, — заметил задумчиво после очень-очень затянувшегося молчания. — Я услышал тебя, Герман…

— Павлович. Моего отца зовут Павлом.

— … Герман, сын Павла. Я помогу. Ты спасёшь свою девоцку, а она спасёт мир, пока ещё его не поздно спасать. Если надо будет, я сам поеду с вами в Старый город. Есть легенда, цто Аврору — так зовут ту, цто спит — разбудит лишь добрый сердцем целовек. Обыцно будят поцелуем и женяца потом. Подумайте, кто это может сделать. Иди к своим.

Герман, кряхтя, поднялся и попытался поклониться, подражая Бертрану.

— Спасибо, Третий ворон. Век не забуду.

Эйдэн хмыкнул.

— Не говори кагану, кто вы. Скажи: здания строишь. Пообещай ему дворец построить, краше которого не было. И про Эрталию не говори, инаце посцитает лазутциком.

— То есть, лгать? Ворону лгать нельзя, а кагану — можно?

— Иногда ложь губит жизнь, а иногда — спасает жизнь, — рассмеялся Эйдэн.

— Но тебе лгать нельзя?

— Мне — нельзя.

Спать им пришлось под открытым небом. Правда, по приказу ворона первомирцам принесли множество попон, но всё равно заночевали все в одной куче — в степи очень быстро холодало.

— Это что, зима? — проворчала Майя, прижимаясь к мужу.

— Не, — беспечно ответил тот. — Конец лета, судя по траве. Просто ночи холодные, и всё.

Мари вдруг села, посмотрела на товарищей по попаданию.

— Я поняла! С «че», «це» и языком. Это один из законов нормальности мира. Ты же, Майя, тоже сразу понимала наш язык, когда попала в Эрталию. А я — ваш.

— Почему ты тогда не понимаешь ворона?

— Потому что мы с Котом местные. Нам нормально его не понимать. А вы — из Первомира, и наш мир сразу встроил вас в языковую систему той земли, куда вы попали. Поэтому вы и «це» вместо «че» не слышите…

— Уже слышим, — буркнул Герман устало. — Давайте спать? Завтра снова отбивать… снова путешествовать на лошадях.

— Знал бы, что ты загремишь с нами, тоже послал бы тебя в конюшни, как Майю, — рассмеялся Бертран. — Завтра будет особенно тяжко, а потом ничего, привыкнешь.

И действительно, следующий день Герман едва пережил, а с третьего стало намного легче, и на пятый Иевлев уже не задумываясь подлетал в седле в ритме лошади.

На тринадцатый день пути, когда девушки уже давно ехали на своих конях, а Герман начал получать удовольствие от неспешной скачки рысью, всадники увидели фигурку, стремительно приближающуюся к ним с юго-западной стороны.

«Всадник», — быстро понял Герман, прищурившись. И похвалил себя за наблюдательность.

«Всадница», — осознал спустя несколько минут.

Четвёрка первомирцев скакала рядом с вороном впереди колонны, поэтому пыль не заволакивала горизонт. Вскоре друзья рассмотрели на вороном коне девушка в длинной одежде, разрезанной спереди и сзади и похожей скорее на стёганный халат, чем на что-либо ещё, надетый поверх штанов. Полы его хлопали на ветру. Множество тонких-тонких косичек развелось чёрной гривой. Медные монисты звенели весело. Подскакав к отряду, девушка на скаку перемахнула на круп коня Эйдэна, схватила ворона за плечи и прижалась к спине щекой.

— Я умерла и ожила! Эйдэн, Третий ворон, ты мне снишься или это ты?

Мужчина обернулся к ней, и Герман удивился тому, что жёсткое, словно высеченное из камня, лицо способно сиять радостной улыбкой.

— Касьма, дочь Ранри, где твоя женская скромность? Разве можно виснуть на мужчине на глазах посторонних?

— Нельзя, — захихикала девушка, почти девочка, тонкая и изящная, загорелая, как орех, — а бросать жену надолго разве можно, Эйдэн, муж мой? Жестокий ты человек! А коли муж злой, то и жена недобрая.

И она вдруг укусила его за ухо.

Эйдэн рассмеялся впервые за все эти дни без насмешки или скрытой горечи.

Глава 21 Архитектор-колдун

— Вот тут можно разбить внутренний сад, а водой снабжать его по системе бамбуковых труб. У вас же растёт бамбук?

— Сад? На крыше?

— Да-да, висячий. А вот здесь у нас будет большой зал для пиров. Можно разбивать его раздвижными перегородками-ширмами на те дни, когда пиров нет, чтобы не терять площадь. Получится около восьми комнат.

Герман вымерял шагами пыльную землю, покрытую пожухшей травой. Каган и его свита следовали за Иевлевым по пятам.

— Кстати, как вы относитесь к идее подъёмного стола? — архитектор резко обернулся, и охваченный любопытством повелитель степи едва не напоролся на его грудь. — Как в пушкинском Эрмитаже: открывается пол, поднимается накрытый, задекорированный стол. Удобно: трапеза без слуг, можно говорить на любые темы, не боясь, что вас подслушают.

— Ты колдун! — рассмеялся каган.

Иевлев вздохнул. Все рацпредложения встречались этим возгласом.

— Обыкновенная система винтов и рычагов. Ничего особенного, но выглядит эффектно. Для ваших гостей, которые не разбираются — я уверен — в технике и физике в целом, будет выглядеть колдовством.

Каган наклонил голову набок, поцокал с хитрым видом. Герман отвернулся и украдкой раздражённо выдохнул. Он догадывался, что Охраш ему не поверил, по-прежнему считая всё изложенное выше магией. А, может, согласиться? Действительно сказать, что так и так — колдун, владеет техноволшебством? А потом припугнуть, что, если каган не выпустит из ямы бедолагу Эйдэна, то маг-архитектор обрушит на повелителя какое-нибудь проклятье? Летающий стол, например.

Хорошо, а если не поверит? И бросит в яму всех остальных? И ладно Кот, он мужчина, а Майя и Мари? Так себе из Иевлева лгун, надо признаться. В детстве он умудрялся солгать матери «я не ел зубную пасту», забыв вытереть эту мерзкую клубничную с губ. И до сих пор помнил её горькое: «а я не знала, что мой сын — лжец». Позднее, прогуляв один день в лихой студенческой компании, попытался соврать, что заболел, и сам почувствовал, как краснеет до корней волос. На этом опыты с ложью у Германа закончились. Враньё всегда оставалось для него одним из самых отвратительных пороков человека. А сейчас, ради жизни других — способен?

Герман оглянулся на кагана, стараясь не смотреть слишком уж сверху-вниз.

Охраш был мелким, щуплым и очень юрким мужичком с жидкой бородёнкой и злыми глазами. Не молодой, лет, должно быть сорока, а то и больше. Обычно он разговаривал с другими либо с коня, либо восседая на каком-то возвышении, устланном коврами.

«Нет, не стоит, — подумал архитектор. — Не поверит. Лжецы обычно чувствуют ложь других лжецов».

Вечером, уже в шатре, Герман поделился своими мыслями с Мари, которая в племени официально считалась его женой. Девушка прищурилась:

— Эйдэна надо вытаскивать — факт. Смотри, что я думаю: у нашего мира есть Хранитель, и есть некие псы бездны. При этом Яша лишил Румпеля силы, то есть баланс пошатнулся. Есть два варианта: Великое Ничто это наш Яша, и Великое Ничто — сама бездна. Я склоняюсь к первому: помнится, Яша хотел уничтожить мир, так что… Нам нужен надёжный человек, который разбудит Осень, а Осень забросит своего пса в зазеркалье.

— Эйдэн — неплохой мужик…

Мари усмехнулась, допила ароматную жидкость из пиалы, отставила её в сторону.

— Да, неплохой. План такой: при помощи специального устройства, похожего на кран, мы вытаскиваем ворона из ямы…

— Откуда возьмём устройство?

— Ты же строишь повелителю дворец, разве нет? А, значит, сделать краны для тебя будет не так уж сложно… То есть, сначала фундамент, да? Но уже через пару-тройку месяцев…

Герман улыбнулся, глядя, как Мари увлечённо чертит щепкой по земле. Пол в шатре частично был выложен шкурами, а частично просто вытоптан. Мужчина заглянул в рисунок.

— Неплохо. Очень.

— Для подъёма можно использовать движущую силу кроликов. Думаю, в данных условиях их использовать практичнее, чем паровую машину…

— Кроликов?

— Да, моя первая модель машины, откачивающей воду из шахт, была на движущей силе кроликов. Не очень удачно, но…

— Мари, — тихо позвал Герман.

Девушка с трудом оторвала взгляд от чертежа, посмотрела невидяще:

— Да-да.

— Не стоит усложнять. Нам не нужны ни краны, ни машины. В яму достаточно сбросить верёвку. Главный вопрос: как избавиться от стражи. Но давай завтра обсудим это с Котом и Майей? Если правильно помню, Бертран — мастер по побегам. Давай спать — день был тяжёлым.

Мари выразительно покосилась на лежбище. Оно было единственным. Герман пожал плечами:

— Ложись, я лягу у входа.

— Ну да. Вот только застуженной спины тебе не хватало. Перестань.

Она забралась на шкуры, сбросила куртку, стянула штаны и осталась в длинной, почти до колен, рубахе. Тряхнула головой:

— Иди сюда, вместе теплее.

Герман рассудил, что Мари права, но раздеваться не стал, лёг и постарался не смотреть в сторону светлых изгибов рубашки. «Воспользоваться ситуацией было бы некрасиво с моей стороны», — решил честный Иевлев и закрыл глаза. И почувствовал, что что-то тяжёлое и тёплое легло ему на плечо. А потом Мари положила руку на его грудь.

— Как думаешь, — прошептала задумчиво, — кроликов вообще можно использовать? Например, для электричества? Я пока гуляла, столько норок видела! Это ж ужасно, сколько энергии пропадает даром…

— Мари, — мягко сказал он, стараясь помнить, что она — невинная девушка из средневековья, — если ты не против, можно попросить тебя отодвинуться?

— Тебе неприятно? — Мари приподнялась.

— Проблема скорее в обратном. Ты мне нравишься, я могу не сдержаться. Не уверен в своей силе воли.

В полумраке раздался тихий смешок.

— Может, я не хочу, чтобы ты сдерживался? — поинтересовалась Мари.

Герман посмотрел на неё и увидел блестящие глаза совсем рядом. И вдруг осознал, что ведёт себя как идиот.

— Тогда и я не хочу, — прошептал и накрыл её губы своими.

Утром четвёрка смогла собраться вместе, и Кот действительно выдвинул хитроумнейший план по спасению того, кто мог помочь им бежать из ставки кагана. План включал в себя три такта: кражу коней, кражу Эйдэна и кражу самого кагана, при этом цолл — напиток, схожий с чаем, но не являющийся им, играл ключевую роль, и всё было расписано буквально поминутно.

— Сложность в том, — вздохнул Кот, — что у Эйдэна две жены, а ещё сыновья и дочь. Их тоже придётся красть. Это ужасно утомительно.

Майя чмокнула мужа в небритую щёку:

— Но ты же сможешь?

— Смогу, — расцвёл Бертран. — Но понадобится неделя или две на подготовку.

«Вот я и лишился крупнейшего заказа в своей жизни, — с грустью подумал Герман. — Построить дворец с нуля, а там может и город… Ведь не может быть дворец без города? И кирпичный завод, и лес бы посадить. Леса. На будущее». Он задумался. Безумно заманчиво, но… что ж поделать. Сколько вот этих проектов в его жизни, от которых пришлось отказаться по тем или иным причинам? У каждого архитектора есть своё кладбище непостроенных шедевров.

Но всё получилось совсем не так, как они ожидали.

Воодушевлённый лифтами, фонтанами, подъёмными столами и висячими садами Охраш решил отметить строительство дворца чем-то сродни турниру: состязаниями в стрельбе из лука, единоборствами и джигитовкой. И как ни сопротивлялся Герман, колдуну-архитектору пришлось стать почётным гостем на этом празднике.

Ристалище подготовили быстро: огородили арену, вбив колышки и натянув верёвки, насыпали холм, накрыли его коврами — место кагана. Натянули тент. Вот и всё.

«Дёшево и практично», — хмыкнул Герман, стоя сбоку от манежа.

Женщин всех согнали позади кагана, и Иевлева удивило, что красавицы, пусть и скрытые покрывалами, всё же допускаются на подобные зрелища. А с другой стороны, без восторга женщин мужские состязания теряют половину своей привлекательности. «Большую половину», — решил Герман и невольно рассмеялся. Надо будет рассказать Мари анекдот про большую и меньшую половины.

Он глубоко вдохнул нагретый солнцем воздух.

«И стадион. Вот бы построить нормальный стадион… Но где же взять камнетёсов, плотников и вообще специалистов?». И тут же вспомнил: нигде. Стадион расположится там же, где и дворец: на личном архитектурном кладбище Иевлева. Тут Герману стало досадно: редко какой петербургский архитектор получает столь перспективный заказ. Тем более, молодой архитектор.

— Будь другом, подержи, — Бертран протолкался к товарищу и сунул ему в руку свёрнутый плащ.

— Ты куда?

— Разомнусь немного.

Чёрные глаза Кота горели воодушевлением. Настолько взбудораженным Герман видел друга лишь однажды, когда Бертран принимал участие в хард-эндуро. В тот год Геленджик не радовал участников погодой: от ливней дороги и без экстремальной гонки развезло, и было довольно холодно, но Кот, ещё не бритый, с пружинистой рыже-красной шевелюрой и золотой щетиной на щеках, в чёрно-зелёной байкерской экипировке выглядел мальчиком, которому лётчик дал поносить настоящий шлемофон.

— Не поубивай там кочевников. Они нам ещё пригодятся, — пошутил Герман.

Он встревожился, и в глубине души считал идею друга блажью, но они были давними товарищами и слишком друг друга уважали, чтобы учить жить.

Герман приготовился созерцать зрелище мужиков, искренне дубасящих друг друга кривыми саблями, соревнующихся в длине копья и способности пробить набитые сеном тюки с возможно дальнего расстояния. В конце концов, было в этом что-то звериное, природное, прекрасное в своей первобытной хищности, сродни знаменитому Дискоболу, которого Герман с детства не любил.

«Можно было бы в одном из дворов или в уголке парка соорудить площадку тренажёров. Наподобие тех, что в Александрии…», — снова подумал Иевлев и снова с досадой одёрнул себя. Зачем пополнять коллекцию несбыточных проектов.

И тут он заметил, что каган со своего помоста ему подмигивает, и сообразил: Охраш подзывает мага-архитектора к себе.

Когда Герман смог протиснуться через толпу и взойти на помост, уже взревели рожки и длинные, выше человеческого роста, трубы. Ударили барабаны, загрохотали, рассыпая мелкую дробь. А потом всё смолкло, и по нестройным рядам зрителей пронеслось дружное: «о-о-о».

Каган пальцем показал на место рядом с собой. Это была высокая честь, и палец, удлинённый специальной металлической накладкой на ноготь. На этой накладке сверкали драгоценные турманлины. Герман сел по-турецки, подобрав полы халата.

— Сделай мне фонтаны для вина, — хитро улыбаясь, попросил Охраш. — С вином и с мёдом.

Герман вздохнул.

— С вином возможно, если у вас достаточно вина. А вот с мёдом… там слишком высокая вязкость, у нас хватит мощностей…

— А ты сделай.

— Невозможно, — решительно отрезал Иевлев и нахмурился.

Зрители закричали, подбадривая двух бойцов, танцующих друг вокруг друга свой сабельный танец.

— Цэ-цэ-цэ, — ещё лукавей ощерился Охраш. — У тебя красивая жена. Белая как луна. Я дам тебе свою доць, хоцешь?

— Зачем? У меня ведь уже есть жена.

— Будет две. Две луцше, цем одна. Тебе нравяца больше тонкие или пышные?

Герману нравились тонкие, но он не счёл нужным говорить о своих предпочтениях. Тем более что «невесты» сидели позади кагана и чутко вслушивались в каждое слово.

— И в тех и в других есть своя прелесть, — дипломатично уклонился Иевлев.

— Возьми двух.

Герман промолчал, не зная, что сказать. Это были дикие люди со странными взглядами. Заявишь, что тебе хватит одной — сочтут слабосильным мужчиной, ещё чего доброго. А мужская сила у дикарей очень даже ценилась, Иевлев это уже понял. Когда они только приехали в Драконий стан, и Эйдэн, преклонив колено, поведал своему повелителю о тьме, пожирающей мир, об отце, сгинувшем вместе с целой армией, вперёд выступил Седьмой ворон — седоусый угрюмый мужик — и обвинил Третьего в трусости. Обвинение основывалось в том числе и на факте, что старший сын Эйдэна умер от какой-то болезни, и у обвиняемого остался лишь один-единственный сын.

— Тру́сы не рождают мужчин, — гордо заявил надменный обладатель пятерых статных сыновей, младшему из которых было что-то около двадцати лет и красотой он походил на девицу. Если бы не кадык, конечно. И не тёмная полоска, пробивающаяся над губой.

Логика утверждения была спорной, но и каган, и толпа приняли её как само собой разумеющуюся. Затем вышла усатая темноволосая женщина, раздобревшая, в узорчатом халате, украшенном драгоценностями, плюнула на землю и заявила, что отныне трус Эйдэн ей не муж.

— Молцишь? Вай, какой несговорцивый, — зацокал каган.

— Видите ли, я не могу согласиться просто потому, что я — не колдун. Я не могу сделать фонтаны из ничего. Если у вас есть вино, я сделаю винные. Не то чтобы я в этом разбирался, но дело не такое уж хитрое, разберусь. Но с мёдом…

— У меня есть гнедой жеребец. Цетырёхлеток. Ноги — м-м-м! — словно у цапли белой. А как выступает! Ровно над землёй парит. Две принцессы и гнедой? Будешь жить и ни в цом себе не отказывать.

— Я не очень люблю лошадей, — честно признался Герман.

— Ты Дарраша просто не видел!

Архитектор обернулся, попытался найти взглядом Мари и действительно увидел её. Девушка, приподняв полупрозрачную накидку так, чтобы та не мешала ей наблюдать, внимательно следила за разговором и покусывала губу, стараясь не рассмеяться.

— Повелитель, дай мне время подумать, прошу тебя, — наконец выдавил Герман наиболее подходящий ответ.

Посмотрел на арену. Там шла схватка между Бертраном и незнакомым кочевником. Кот уходил, уклонялся, перекатывался, толпа ревела, недовольная.

— Вай, молодец твой слуга! Хороший слуга, — восхитился каган. — Да только Ташт сильнее. Опытный воин, разрубит твоего слугу от плеца до пояса.

— Что? Вы шутите?

Лицо Охраша лучилось удовольствием. Напряжение нарастало.

— Это же тренировочные сабли? — снова переспросил Герман.

— Зацэм тренировоцные? Тренеровоцные не интересно.

Иевлев похолодел. Вот лезвие прошло совсем рядом с шеей друга, тот едва успел отскочить. А вот зацепило рукав, разрезало его, но зрители были слишком далеко, чтобы увидеть — ранило или нет. Ташт явно теснил Кота, да и понятно: у кочевника преимущество: он получал опыт в бою. А Бертран… Ну ходил на какие-то реконструкторские поединки, но…

Клинок Ташта сверкнул на солнце и, будто повинуясь словам кагана, наискосок разрезал противника от плеча до… бы. Если бы неуловим, перетекающим движением Бертран не поднырнул врагу под мышку и не оказался у того за спиной, тотчас прижав клинок к кадыку побеждённого.

Позади раздался судорожный выдох. Не надо было оборачиваться, чтобы догадываться, что он принадлежал Майе.

— Ловок, — мурлыкнул каган. — Ай да слуга! Ташта одолел. Подари мне твоего слугу, друг. А я тебе дам доц в жёны.

— Не могу. Я обет дал, — брякнул Герман не подумав.

Повелитель вздохнул:

— Ну, позови его сюда. Награжу.

Когда Бертран подошёл и, улыбающийся, вспотевший и раскрасневшийся, преклонил колено, каган любезно предложил:

— Ты порадовал наши очи, раб. Проси, цто хоцешь.

— Повелитель, кем любуются звёзды и от зависти вздыхает луна, — бодро прохрипел Кот, — горы смущаются перед крепостью твоей, а ветер не дерзает обгонять твоего скакуга. Прошу тебя, исполни просьбу сестры моей.

Каган милостиво кивнул:

— Пусть говорит.

Женщины заволновались. Между ними появились две закутанных фигурки, прошли по рядам сидящих. Та, что повыше, подойдя и замерев шагах в четырёх перед каганом, упала на колени, сбросила накидку и взмолилась:

— Господин мой, жизни наши — в твоих руках. Хоцешь награждаешь, хоцешь милуешь. Прошу тебя о милости: прости и верни мне мужа моего, Третьего ворона Эйдэна. Пощади. Если гневаешься на меня, пощади ради невинного ребёнка.

Она поставила вперёд совсем маленькую девочку, должно быть лет пяти, не больше. Перепуганный ребёнок сморщил носик и заплакал, зажмурившись от страха. У неё было круглое личико и коротенькие, тоненькие, жиденькие тёмные косички. А в женщине, похудевшей, испуганной и постаревшей, Герман узнал Касьму. Его сердце сжалось от жалости.

— Женщина, — каган нахмурился. — Иди и не гневи меня. Твой муж полуцил то, цто заслужил.

— Ты обещал, повелитель, — намекнул Бертран тихо.

Охраш зло прищурился.

— Я обещал выполнить просьбу сестры твоей…

— Касьма — сестра моя. Мы ночью заключили кровное родство.

«Вот же… бесстрашный», — восхитился Герман.

Что-то было не так с Касьмой. На её щеках алели пятна. Круги под глазами, темнели, как глаза совы. И вот этот тик на левом веке, и уголки губ дёргаются. «Она в предъистеричном состоянии, — холодея, понял Иевлев. — Это опасно».

— Повелитель, присоединяюсь к просьбам, — озвучил он вслух. — Вам ведь ничего не стоит пощадить одного мужчину. Давайте его жизнь поменяем на фонтаны?

Каган задумался. Поиграл пальцами в перстнях. Затем закрыл глаза и снова подумал. Усмехнулся.

— Нет, — а потом всплеснул руками. — Моё решение твёрдо и неизменно. Уйди, женщина. Состязания продолжаются.

— Ты просто ненавидишь меня! — вдруг закричала Касьма вскочив. Глаза его загорелись злобой. — Ты мстишь мне за дитя, в смерти которого я не виновата! Эйдэну, за то, цто меня спас. Ты убил моего отца, захватил его престол, взял меня в рабство и решил убить. Потому цто я — последняя из династии. Это низко! Это подло, это…

Герман подскочил к девушке, обнял её, прижал к плечу. Чёрт, что она делает!

— Горе помрачило её разум, — пояснил быстро. — Так, все остаются на своих местах. Праздник продолжается…

— Стража… — начал было каган, но Герман взмолился:

— Повелитель, мало ли что болтают женщины. Прошу вас, будьте выше этого.

В его руках билась и сотрясалась маленькая худенькая женщина. Стёганный халат на плече быстро стал мокрым. И рубашка под ним.

— Я позабочусь о ней, — выдохнул Герман, подхватил несчастную на руки.

Малышка обняла ноги матери и заревела ещё громче.

— Вы ведь не казните её за глупые слова? Тут же понятно: она просто волнуется за мужа. Ну и… бывает. Женщина же…

— У нас не казнят женщин, — снисходительно улыбнулся каган.

Герман облегчённо выдохнул и поспешил удалиться с праздника. Малышка бежала за ними, схватившись за пояс Иевлева и всхлипывая.

ПРИМЕЧАНИЯ

Бертран и Мари — герои книги «В смысле, Белоснежка⁈», о том, почему Бертран Кот и почему он «мастер по побегам» рассказано там.

Про двигатель на основе кроликовой тяги тоже рассказано в первой книге цикла

Герман ошибается насчёт Бертрана, у Кота есть боевой опыт, об этом тоже было рассказано ранее, плюс Бертран опытный дуэлянт

Глава 22 На запад!

В каганате женщин действительно не казнили. Женщина считалась чем-то вроде дорогого коня. Не вот прям самого дорогого, но всё же. Имущество. Красивое, приятное, способное принести потомство. Какой же идиот казнит имущество?

Когда племена приходили в движение и нападали на другие племена, вражеских мужчин либо вырезали, если это были «свои» мужчины, то есть одного толка, такие же кочевники. Либо превращали в рабов, если это были, например, монфорийцы. В последнем случае с ними обходились очень бережно: кормили вдоволь, берегли здоровье. Никаких кандалов, никаких плёток. Раб стоил довольно дорого, он мог принести пользу. Бесполезных тоже вырезали. Но женщин… Никогда.

С одним лишь нюансом: отживших и неспособных даже нянчить детишек просто оставляли в разорённом селении. И Германа передёрнуло, когда он представил безлюдные улицы, сожжённые дома и стариков, молящих безучастную тишину о куске хлеба.

— Звёзды милостивы, — пожал плечами Тэрлак, Второй ворон, на возмущение архитектора-колдуна. — Могут послать кого-то, кто позаботится о них. Как знать.

Когда Герман высказал всё это Бертрану, негодуя о жестокости варваров, Кот хмыкнул:

— А котята? Которых твои добрые современники не топят, ведь топить это жестоко, а бросают на помойках, с надеждой, что вдруг кто-то найдёт и позаботится? Собаки, привязанные у магазинов на вечную «парковку»? Животные, осенью брошенные на дачах?

— Ну, знаешь ли. Сравнил: люди и животные.

Бертран пожал плечами:

— Вещи одного порядка. Я бы назвал это ложной добротой. Снять со своей совести и перевесить на совесть Бога.

Герман не нашёлся что возразить другу. А вскоре убедился, что Охраша в ложной доброте обвинять не приходится.

Звёзды гасли на небосклоне, точно светодиодные лампочки. Герман пытался напиться, но это было довольно сложно сделать при помощи кумыса: слишком слабенький алкоголь, куда слабее пива. Голова гудела. Не от выпивки, увы. Видимо, всё же сотрясение.

К нему подошёл Бертран, сел рядом, вытащил пачку сигарет. Кот не курил. Почти никогда не курил. Молча протянул сигарету Герману. Иевлев заметил, что его рука трясётся. Бертран вытащил зажигалку. Вспыхнул голубой огонёк. Герман затянулся. Кот тоже.

Впервые присутствие друга было неприятно Герману.

Нет, Иевлев не осуждал: Бертран был прав. Бросаться безоружным на вооружённых стражников было глупо и нерезультативно, вот только…

Они реально принесли её в жертву. Перерезали горло и Касьме, и её маленькой дочке. Откровенно говоря, Герман был не готов к подобному развитию событий. И сейчас, сидя на куче камней и глядя на созвездия, он пытался пережить и то, что произошло, и тот факт, что ничего сделать было невозможно. А ещё неприязненную мысль, что Бертран, похоже, вообще не ужаснулся.

— Открылась бездна, звезда полна, — изрёк Кот задумчиво, — звездам числа нет, бездне — дна.

— Отвратительное пойло, — скривился Герман и отбросил выдолбленную тыкву с остатками кумыса. — Как они это пьют?

— Другого-то нет.

Они помолчали.

— Ты извини за это, — Бертран коснулся своей головы. — Я любя.

— Ничего.

Кот хмыкнул и ничего не ответил. Герман понимал, что друг был прав, огрев его со спины и выведя в недееспособное состояние. Помочь девчонкам Иевлев всё равно не мог, но и молча смотреть на кровь, толчками выбивающуюся из перерезанного девичьего горла было выше его сил. Вопреки всем доводам рассудка. Так что Бертран спас и Иевлева, и их женщин. Но от того, что в безбашенном друге оказалось куда больше трезвой рассудительности, чем в обычно хладнокровном Германе, на душе мутило. Было в этом что-то отвратительное.

— Удивительно, что люди этой эпохи могли породить Тициана. И вообще что-либо породить из прекрасного.

— Отчего ж?

Герман не ответил, тщательно загасил окурок.

— Надо выбираться отсюда. Не знаешь, Эйдэна мы можем вытащить в наш мир?

— В Первомир? — уточнил Кот, и Иевлева снова кольнула мысль, что эта эпоха, этот мир для Бертрана родной. — А зачем?

— Ну ты же убрался отсюда, когда появилась возможность.

Кот рассмеялся. Лёг на спину, закинув руки за голову.

— Ночь темна и полна ужасов, да? Ты думаешь, ваше время более милосердно и светло, по сравнению с этим? Казни, пытки, варварские обычаи ушли в прошлое? Ну, положим. Я даже не стану напоминать, что пытки существуют и в твоё время, и что их можно найти в сети и посмотреть натуральное видео. Ты скажешь: это война, люди сошли с ума и ожесточились. А я отвечу: они всегда были такими. Чуть что, и человек цивилизованный с радостным воплем сдирает маску добропорядочного бюргера, ну или офисного планктона, и начинает всё вокруг громить, насиловать женщин, убивать тех, кого назвал врагами, и творить прочие пакости.

— Положим, но…

— «Но», всегда есть «но». В этом и суть. Я уже сказал: не будем об этом говорить. Твои возражения я знаю наперёд. Я скажу по существу: ваш век — век имбецилов, диванных критиков и аналитиков. Век, когда человек превратился в таракана: пожрал и доволен. Вы, в основной своей массе, разучились бороться и работать. Вы считаете, что явиться в офис в восемь, а уйти в шесть это работа. Случись что, и девять десятых человечества вымрет тут же, не зная, ни как добыть себе воду, ни как вырастить хлеб. Когда кто-либо оскорбляет вашу женщину или вас, вы идёте в суд. Или жалуетесь админу паблика. Или… материтесь. Люди моего круга забивают обидчику его слова сталью в горло.

— Ты про крестьян забыл, — сухо напомнил Герман.

Бертран рассмеялся, сорвал соломинку и раскусил её крупными зубами.

— Забыл, — признался лениво. — Вот ради крестьян вы и уничтожили рыцарей. У вас весь мир превратился в вилланов. Вместо того чтобы всех сделать дворянами, вы всех превратили в рабов системы.

— Ну, у нас тоже есть олигархи.

Кот презрительно фыркнул:

— На виселицу ваших олигархов. У вас нет дворян.

Герман вдруг подумал, что никогда не подозревал: Кот тоскует по своему времени. Видимо, поэтому Бертран и стал военным корреспондентом. Для людей такого склада крайне важны близость смерти и хождение по тонкой верёвке, натянутой над бездной.

— Ваше время — ложь. Маска клоуна на лице маньяка. Горе тому, кто поверит в его доброту. Наш маньяк ходит без маски, а это куда честнее. Вот и вся разница.

— И лошади, — коварно заметил Герман.

Бертран тяжело вздохнул:

— И лошади, — добавил мечтательно. — Тут ты прав, и не поспоришь даже.

— А у нас — мотоциклы.

Кот поперхнулся. Удар был ниже пояса. Оглянулся на друга, сузил глаза. Этого в темноте видно не было, но Иевлев слишком хорошо знал друга.

— Я перешёл в ваш мир ради любимой женщины, — после некоторого молчания резюмировал Бертран, — не ради тёпленького местечка и хлопот сестричек по ОМС. Но скажи, ради чего в Первомир отправляться Эйдэну? Забыть горечь потери? Сбежать от угроз? Ты можешь представить ворона, который утром, выпив кофе, отправляется на автобусную остановку, чтобы ехать на работу в какой-нибудь складе косметики? Ну или что там у вас предложат мужику без образования? А вечером приползает в однушку, ложится пузом вверх на диван и смотрит ток-шоу?

— Ну зачем сразу…

— Затем, Герман. Тяжёлое время порождает сильных людей. Знаешь этот афоризм? Ну и всё. Эйдэн — человек своей эпохи. Он справится. Давай думать, как вытаскивать отсюда наших женщин. Одно из первых правил, которым учит средневековье: заботься о своих прежде, чем о чужих.

— Какое-то мафиозное правило, — проворчал Герман устало.

Бертран рассмеялся:

— У тебя нет выбора. Нам предстоит залечь на матрас. Если, конечно, ты не готов во имя бобра и справедливости пожертвовать твоей Мари. Но, даже если готов, то… Мари мой друг детства. Так что давай, мастер антаблементов, бери себя в руки и построй этому чёртову повелителю его чёртов дворец.

Герман промолчал, но на следующий день стройка возобновилась. А если быть точнее, не сама стройка, а подготовка к ней. Иевлеву раскинули шатёр за границей стана, и к нему выстроились длинные очереди рабов. Мужчины, от подростков до стариков, сидели прямо на земле, вели неспешные разговоры и ждали приёма. Герман искал не только зодчих, кузнецов, скульпторов, краснодеревщиков и других профессионалов высокого ранга, но и простых плотников, камнетёсов и тех, кого можно было привлечь к строительству. К его удивлению, сами рабовладельцы не возражали против покушения на их собственность. Казалось, они не очень-то и понимали, зачем им вообще нужны рабы.

— Ты не будешь против, если мы немного задержимся? — осторожно спросил Герман Мари, когда ночью они, утомлённые, лежали на ковре, и волосы девушки приятно щекотали его подмышку. — Например, до весны?

Мари перевернулась на живот, её мягкая грудь коснулась его груди. Заглянула в глаза.

— Тебе их всех жаль? Ты думаешь, на стройке им будет легче?

— Мне было бы легче. Я каждого спрашивал о желании. Но, понимаешь ли, если бы, например, меня забросили куда-нибудь на оленью ферму якутов, то… Своё дело для мужчины это…

— Понимаю. Я не против.

Бертран и Майя тоже не возражали. Прежде чем бежать, нужно было, во-первых, усыпить подозрительность кагана как следует, а во-вторых, хоть как-то разведать путь в Эрталию. К тому же Майя заболела. После зрелища жертвоприношения у неё началось нечто вроде нервной лихорадки, и Герман невольно подумал о том, как бы отнеслась Майя к адвокатской речи мужа, защищавшего красоту и справедливость своей жестокой эпохи.

Ещё через неделю Мари, маявшаяся без дела, взмолилась, прося Германа научить её своему делу, и, ожидаемо, оказалась, хоть и своевольной, но отличной ученицей. Дело пошло быстрее. Среди рабов нашлись и монфорийцы, и даже эрталийцы с родопсийцами, как ни странно. Несмотря на то, что их королевства от Великой степи отгораживали высокие горы и между ними лежало обширное королевство Монфория, жители северных и западных земель тоже попадали в плен. От этих рабов первомирцы узнали, что Родопсию и Эрталию под своей властью объединили Белоснежка и Гильом, и что юной королеве сейчас что-то около двадцати лет, а, значит, где-то там, на Западе, живёт Аня. Эта новость очень воодушевила Майю. На общем собрании было решено бежать по весне, когда пройдёт сезон дождей, слава о свирепости которого дошла до самой Эрталии.

Ещё через месяц, когда Майя оправилась от горячки и взяла в свои руки подсчёты денежных доходов и расходов стройки века, случилось то, чего все ждали и боялись: с востока вернулся сын Седьмого ворона, Кариолан. Вернулся с небольшой дружиной и письмом от отца. Отныне в существовании Великого Ничто и в его всесильном пожирании мира сомневаться не приходилось. Вечером того же дня из ямы подняли совершенно отощавшего Эйдэна, пожелавшего говорить с повелителем. При этом разговоре присутствовал и Герман, опасавшийся, что муж поддастся естественному гневу за гибель жены и дочери, и совершит нечто столь же безумное, сколь и героическое. Однако Эйдэн почтительно преклонил колено и, прижав руку к груди, невозмутимо приветствовал владыку.

— Ты сказал, что знаешь, как победить Ницто, — высокомерно процедил каган, восседающий на возвышении в мягких подушках. — Говори. Я слушаю тебя.

Вот тогда Эйдэн и выдал про Спящую красавицу и пророчество о поцелуе истинной любви от доброго сердцем человека.

— Пошли меня, повелитель, — не поднимая глаз, предложил Третий ворон, — и я привезу брату моему Кариолану благословенную невесту. Ты не останешься без Седьмого ворона, а мир будет спасён.

— Я могу послать любого из воронов, — брезгливо сморщился каган.

Видимо, он тоже ожидал мести и считал её естественной, и сейчас не мог скрыть невольного презрения. Эйдэн поднял на повелителя насмешливый взгляд серых глаз.

— Можешь, — усмехнулся в отросшие усы, — и, может быть, твоего посланца даже не схватят ни воины герцога де Бовэ, ни воины Белоснежки и Гильома, как знать. Вот только вряд ли он поймёт, к кому и как обращаца, и, даже если я расскажу ему это, то ни герцог де Бовэ, ни герцог Ариндвальдский не станут разговаривать с посланцем моего повелителя. Жители запада — трусы, они побояца ненадёжности незнакомых людей.

Каган сузил глаза:

— А с тобой не побояца?

— Со мной — нет. Тебе ведомо, что мой отец служил кагану Раршу. Моя мать была родной сестрой герцога, хранителя Монфории. Де Бувэ — мой дядя. Я знаю каждую крепость, каждый город трёх королевств. Я лицно знаю всех, кто имеет вес на западе.

— Ты был заложником лояльности твоего отца, — насмешливо уточнил каган. — Я помню это. Если бы не погиб твой брат, не быть бы тебе вороном.

— Повелитель благ и справедлив в суде и милости. Но теперь позор моего детства может послужить на пользу моему повелителю. Только я могу найти тропы в горах, только я могу найти тропы к сердцу герцога Монфорийского и герцога Ариндвальдского. Только я смогу сделать так, цто дева из пророцества пробудица, а у Седьмого ворона появица жена, превосходящая других.

Охраш задумался.

— Может, женица тебе, а не Седьмому? — заметил вкрадчиво. — Ведь ты вдовец ныне…

Это был жирный-жирный намёк, и все присутствующие — все шесть воронов, главный визирь и главный колдун — то есть, Герман, невольно всмотрелись в лицо Третьего, ожидая чего-то вроде вспышки гнева в серых глазах. Но ничего не исказилось в почтительном выражении лица Эйдэна.

— Мой повелитель, у меня уже есть сын, — бесстрастно отозвался ворон. — А слуцись цто с братом моим Кариоланом, и его некем будет заменить. Род Седьмого ворона пресецотся, и мир погибнет.

— Цто ж, быть по сему, — приговорил каган. — С тобой поедут Тэрлак и Кариолан. Возьмёте с собой шакалов столько, сколько будет необходимо.

Герман нагнал Эйдэна, когда ворон, стоя среди пасущегося табуна, высвистывал своего любимца. Положил руку на плечо в задумевшей от грязи куртке.

— Мне бы хотелось разделить твоё горе, — сказал устало. — Поверь, если бы я мог…

Эйдэн обернулся. Кончики его губ тронула усмешка. Иевлев заметил, что морщинки на бронзовом лице стали глубже и резче.

— Цто твоя Мари? Не беременна?

— Мы предохраняемся, — угрюмо буркнул Герман.

Пошарил в кармане, но ожидаемо не нашёл сигарет — они закончились ещё неделю назад. Это были фантомные боли.

— Мир умирает. Сейцас это — самое важное. Береги своих. И не бегите пока, подождите моего возвращения. Не рискуйте понапрасну.

К ним подбежал радостный серый жеребец. Эйдэн потрепал бархатистую морду, обнял мускулистую шею, а затем легко взлетел на спину скакуна, прямо так — без седла и узды.

— Я вернусь, — крикнул ворон. — И если там спит ваша Осень, то вернусь с ней. Но думаю, мы встретимся не здесь. Великое Ницто идёт, и кагану придётся идти на восток. Не торопитесь бежать. Подождите, когда вас с поцётом и удобствами доставят в Монфорию. Там встретимся.

Ударил шенкелями в крутые бока, прижался к широкой шее и помчал по занесённой снегом степи.

Герману оставалось лишь позавидовать самообладанию кочевника.

Посольство на запад уехало вечером того же дня, и Иевлев, убедившись в качестве наспех собранных кирпичных печей, вечером почти невольно признался Бертрану:

— Знаешь, я, конечно, рад, что Эйдэн столь разумен…

Кот хмыкнул, а потом рассмеялся:

— Но в то же время разочарован? Верно? Не переживай, мой сердобольный друг, жаждущий справедливого возмездия. Будь я проклят от ушей и до хвоста, если Эйдэн забыл, смирился или простил. Не тот человек. Однажды он нанесёт ответный удар. И, если на западе ворона не испортили, то это будет настоящий удар кочевника: из-за угла, в спину, с двойным проворотом. Этих людей до крайности опасно иметь врагами: они не прощают ничего.

Весной, когда степи расцвели, сплошь покрывшись разноцветными ароматными коврами, орда пришла в движение. Погиб ещё один — Четвёртый — ворон, и вместо него вороном стал беловолосый Нург. К этому времени ещё не успели заложить фундамент, выкопали лишь котлован под него, но оставлять кирпичные заводы, глиняные карьеры, нечто, отдалённо напоминающее сталеплавильные заводы, фабрики пеньки и льна, красильни, и всё то, что хотя бы как-то, не в анфас, а в профиль, напоминало цивилизацию, было весьма печально.

Герман, понимавший характер заказчика и его нетерпение, успел построить нечто вроде глинобитного особняка, местный Приоратский замок, тем самым укрепив в Охраше свою репутацию непревзойдённого мастера, а вернее — колдуна. А ещё Иевлев сколотил свою строительную бригаду, смог подобрать настоящих профессионалов в разных областях, обучить тех, кому не хватало знаний, в том числе и Мари, и мог вполне гордиться собой.

— Настоящий архитектор выживет в любом из миров, — сделал он вывод. — Даже неандертальцы не смогли бы не оценить преимущество пещер с центральным отоплением, водоснабжением и канализацией.

— Верно, а потом бы выкололи чудеснику глаза, чтобы не сотворил чуда кому-то другому, — напомнил Бертран.

Герман вздохнул, отвернулся от маленького строительного городка и пошёл к своему коню, которого ему подарил сам каган, и которого Иевлев нарёк Дискавери, в честь любимого автомобиля, оставшегося в Первомире.

Они кочевали всё лето: Великое Ничто поглощало мир до крайности медленно.

Осенью получили первое известие от Эйдэна: ворон писал, что всё вернётся на исходе зимы, вместе с женатым Кариоланом. Герману очень хотелось ответить ему, чтобы Третий ни в коем случае не возвращался: Иевлев смог подслушать разговор, что по возвращении Эйдэна ждёт смерть. Похоже, каган ни на миг не поверил в покорность мужа убитой Касьмы. Да и отношение к дочери у Третьего было не по местным «понятиям». Настоящий кочевник понятия не имел, сколько у него дочерей и как их зовут. Знал лишь, сколько их есть на выданье, сколько лет старшей из не выданных замуж. Это было нужно для заключения брака. Эйдэн же относился к девочке так, как его соплеменники относились лишь к сыновьям. Так что и к убийству дочери вряд ли отнёсся рвнодушно.

После того как ударили первые морозы, Охраш, недовольный скоростью продвижения на запад, велел разделить орду. Наиболее боеспособная часть составила «западную» орду, сконсолидировавшись вокруг кагана. Женщины, старики и дети, одним словом, те, из-за кого движение орды замедлялось, остались в «восточной». И Герман заскрипел зубами, понимая, что этим разделением каган согласился обречь их на уничтожение Великим Ничто.

— Я останусь в восточной орде, — хмуро заявил он Охрашу.

Каган уставился на него:

— Ты поедешь со мной.

— Я останусь с моей женой.

Охраш рассмеялся, фыркая, точно лошадь.

— Я подарю тебе новых. Там, на западе, скоро множество дев останется без мужей и женихов. Выбирай любую. Ты любишь беленьких? Я подарю тебе двоих беленьких.

— Мне не нужны никакие женщины, кроме Мари. Или моя жена и её служанка отправятся с нами, или я останусь с ними.

Чёрные глаза скользнули по архитектору-колдуну с презрением.

— Я велю связать тебя, а будешь противиться — тебе отрубят пальцы на ногах и левой руке. И лишат твоего жеребца, раз для него есть только одно стойло, куда ты согласен его загнать.

Герман не сразу понял шутку про жеребца. Но даже поняв, лишь пожал плечами:

— Делай что пожелаешь, владыка. Но подобные недружественные поступки лишь приведут к тому, что ты превратишь меня в обычного раба-недотёпу. Архитектора у тебя не станет.

Чёрные глаза сузились злобно. «Я только что нажил врага», — понял Иевлев, уже достаточно поживший среди кочевников, чтобы понимать такие вещи.

— У меня есть средства, чтобы сломить твоё упорство, — прошипел каган.

— Безусловно, владыка, — Герман устало пожал плечами. — Вот только я так слаб духом, что твои средства быстрее повредят мой рассудок, чем упорство.

Охраш негодующе прицокнул.

На следующее утро Мари и Майя отправились с западной ордой.

Зима наступила стремительно: вчера ещё комья жирной земли взлетали из-под острых копыт, а сегодня подковы цокали по замёрзшей в лёд почве.

— Им придётся штурмовать пограничные заставы, — заметил Бертран. — Это надолго. Думаю, мы задержимся до весны. А там, глядишь, и Эйдэн вернётся.

Но принц-Кот ошибся: кочевники не стали штурмовать крепости. Они просто с гиком промчали мимо, оставляя ошарашенных рыцарей, кипятивших смолу на широких стенах, позади. А в один из дней произошло сразу два события. Утром — ещё не начало светать — Мари шепнула «мужу» на ухо:

— У нас появилась проблемка.

— М-м? — сквозь сон отозвался тот, зарываясь в её волосы и вдыхая родной запах тёплой кожи. — Давай обсудим это через час или…

— Через час лагерь поднимется, и у нас будет всего несколько минут до седла. Герман, я серьёзно.

Он зевнул, потёрся о её макушку отросшей бородкой.

— Какую из наших проблем ты сейчас имеешь ввиду?

— Я беременна, — прямо произнесла она, и Герман сразу проснулся.

А спустя ещё часа три или четыре в морозной дымке они увидели ровные столбы дыма, устремляющиеся в голубое небо. Семь столбов.

Перед высокими кострами стояли семь мужчин, одетых в чёрное. Рядом с одним из них невысокая русоволосая девушка в меховой накидке, испуганно таращила глаза на несущихся всадников. Рядом с другим пламенела рыжая шевелюра другой, по виду знатной аристократки. Герман не сразу узнал Эйдэна.

Приоратский замок в Гатчине, землебитное здание, нечто вроде «дачи» императора Павла, построенная для Мальтийского ордена.

ПРИМЕЧАНИЯ

залечь на матрас — Бертран цитирует фильм (или книгу) «Крёстный отец», выражение означает «спрятаться», «затаиться»

Глава 23 Суслик

Приблизившись, скакуны замедлили ход, волна расступилась в стороны, а из искрящегося тумана на белом коне, гарцуя, выехал всадник в золотых доспехах. Из инкрустированного сверкающими камнями шишака, струилось серебро хвоста. Алый шёлковый плащ поверх лат трепетал на ветру.

Семь воронов преклонили колена и головы. Я растерялась: а мне что, тоже нужно? Не хотелось. Оглянулась на Кару. Та присела в глубоком реверансе, выгнув спинку так, что это подчеркнуло её прелести. Я последовала её примеру, но изгибаться не стала.

— Мои верные вороны! — провозгласил сияющий в лучах солнца всадник. — Исполнили ли вы то, цто было велено?

— О, повелитель солнца и луны, любимец Утренней звезды, — начал Аэрг, Первый, — позволь отвецать тебе слуге твоему Эйдэну, Третьему ворону.

— Почему мне должен отвецать Третий, а не Первый?

— Потому цто это было его дело, — уклонился Аэрг от ответственности.

Вот же хитрец! Каган явно размышлял. Я покосилась на Эйдэна. Тот замер в коленопреклонённой позе, прижав руку к сердцу и опустив голову и взгляд, но отчего мне кажется, что Третий улыбается?

— Ну хорошо. Говори, Эйдэн, Третий ворон.

— Мой повелитель, — хрипло заговорил тот, — я, Эйдэн, перед тобой, солнцем, луной и звёздами говорю и заявляю: та, о которой говорили пророцества, проснулась.

— Это я и без тебя знаю, — проворчал каган. — Луц света вспыхнул на западе. Мы поняли, цто он знацил.

Так вот как догадался герцог…

— Это она? — всадник пальцем с длинным, сверкающим ногтем ткнул в мою сторону.

Эйдэн повернулся и скользнул по мне неожиданно весёлым взглядом.

— Кто? Дева из пророцества? — уточнил невинно.

— Да.

— Нет, повелитель. Дева из пророцества не она.

Мир, казалось, замер. В том, что Эйдэн издевается, не нарушая почтительности в голосе, я была уверена.

— А кто? Вон та?

Кара, видимо.

— Нет, повелитель.

Каган ощутимо начинал злиться. Воздух потяжелел.

— Не заставляй меня задавать ненужные вопросы, Эйдэн, Третий ворон. Где дева из пророцества?

Эйдэн поднял лицо, подставил его лучам солнца, зажмурился и откровенно улыбнулся:

— Не знаю, повелитель. Я её не видел.

Лицо кагана налилось багрянцем, ноздри раздулись от гнева:

— Ты должен был разбудить её и отдать в жёны Седьмому ворону. Ты обещал это мне.

— Я обещал жену брату моему Кариолану. Брат мой Кариолан получил жену. Но кто я такой, цтобы разбудить ту, цто спала? В моём сердце нет доброты. Я не обещал, что женой Седьмого ворона станет дева из пророцества.

Каган сузил глаза, разглядывая наглеца. Эйдэн улыбался, и я вдруг поняла, что его сейчас убьют. И что он знает это. И знал задолго до сегодняшнего дня.

— Повелитель, — мягко сказал мятежный ворон, — ты видел: дева проснулась. А знацит, пророцество сбылось. Веди нас на Великое Ницто, семеро готовы идти за тобой.

Глаза кагана округлились, лицо выразило непонимание. Эйдэн вскочил на ноги, выхватил саблю, салютуя и крикнул что-то на своём языке. Очень громко крикнул, и раньше, чем мир потонул ответном в рёве войска, Кара успела перевести:

— Да славится Охраш, Великий победитель Великого Ничто! Да здравствует тот, кто поведёт семерых против Тьмы! Да сбудутся пророчества!

Каган посерел, но, судя по всему, ничего не мог возразить. Видимо, где-то существовало ещё одно пророчество, по которому именно ему нужно было вести войско в последнюю битву. И, возможно, разбудив Аврору, Эйдэн подвёл необратимую черту.

Когда восторженные вопли сотен тысяч людей смолкли (а это случилось не скоро), а мои уши вновь обрели способность слышать, Эйдэн поцеловал саблю и с откровенным вызовом глядя в глаза своего господина, вновь провозгласил:

— Моя жизнь — тебе. Моя сабля — тебе. Веди нас в бой, повелитель.

— Вас должна повести дева, — вполголоса прошипел каган, его ноздри широко раздувались от бешенства. — Пророцество…

Но Эйдэн вдруг его перебил:

— Дева во главе войска — позор войску. Кто пойдёт за слабой женщиной? Дело девы — проснуца поутру. Дело владыки, друга Солнца, Луны и звёзд — вести в битву своих воронов.

— Вы не мои, вы её вороны, — ещё тише прошипел каган. — Вы служите мне до её появления…

Вороны поднялись, мы с Карой тоже. По лицу Эйдэна я поняла, что владыка попался в западню. Ворон ухмыльнулся с таким торжеством, что каган отпрянул.

— Тогда освободи нас от клятвы тебе, — бесстрастно и негромко предложил Третий. — Освободи, и мы сомкнём крылья вокруг Утренней звезды.

Они уставились в глаза друг другу, словно скрестив оружие. Остальные шестеро молча и безучастно смотрели на противников. Похоже, выбора у Охраша не было: либо вести воронов на явную погибель и погибнуть самому, либо освободить от клятвы верности и — я не сомневалась в этом — быть тотчас убитым Эйдэном. А в том, что вопреки присутствию орды кочевников ворон сможет это сделать, я не сомневалась. Более того, каган, очевидно, тоже не сомневался.

— Я поведу вас, — внезапно сдался Охраш. — Поведу вас сам.

Войско вновь взорвалось рёвом, мне кажется, даже земля дрогнула. Воины забряцали оружием, а я успела заметить быстрый ненавидящий взгляд повелителя на своего ворона.

— Кто ты, женщина? Как твоё имя?

Это уже относилось ко мне. Я испуганно посмотрела на убийцу жены Эйдэна. И его дочери.

— Моё имя — Элис. Я — женщина.

Не. Ну а что? Всё верно, вроде. В войске послышались смешки. Каган снисходительно посмотрел на меня.

— Ты беременна? — спросил нелюбезно.

Я оглянулась на Кариолана и увидела, что его зрачки расширились. Но Седьмой ворон тут же нахмурился, преодолевая естественный страх, и, облизнув губы, шагнул вперёд.

— Это моя вина… — начал он, но я тут же его перебила, не раздумывая:

— Да.

Где-то справа коротко и сердито выдохнул Эйдэн. Нет. Ну а что? Не хочу, чтобы Кара наказали лишь за то, что он не стал требовать от меня выполнения супружеского долга. И я прямо посмотрела на кагана. Больше всего я боялась, что Кариолан оспорит это утверждение, или задаст какой-нибудь тупой вопрос в стиле: «а от кого?», но муж молча благодарно сжал мою руку.

— Это может быть девоцка, мой повелитель, — как бы между прочим заметил Эйдэн, — они иногда тоже рождаюца.

— Тебе виднее, — не без иронии отозвался каган.

— Виднее. Люблю их. Больше, чем мальциков.

— Оно и видно, — буркнул каган, а вслух громко заявил: — Раз жена Седьмого ворона беременна, то мы выезжаем завтра утром. Все, кроме Эйдэна, Третьего ворона. Он останется поберец жену брата своего и, если родица девоцка, восстановит семя брату своему.

Я дико глянула на Эйдэна. На миг он прищурился озадачено, но затем ухмыльнулся и уже хотел что-то сказать, когда Кариолан резко возразил:

— Если Эйдэна не будет с нами, мы погибнем все. Семь воронов едины и не раздельны.

Каган, казалось, заколебался:

— Видишь ли, Кариолан, я боюсь, цто Эйдэн солгал нам, и Спящая не проснулась. Раз никто из вас не видел её пробуждения, как можно знать это наверняка? Но Великое Ницто наступает, и я поведу вас против него.

— Но свет же…

— Мы не можем рисковать, не зная наверняка, — пафосно заявил каган.

Щека Эйдэна дёрнулась. Неужели он не ожидал такого выпада? Или это от смеха?

— Элис видела.

Я с отчаянием оглянулась на мужа. Ох, Кар! Кто-кто, а Эйдэн точно знал о том, что я видела, и если промолчал, так ведь наверняка имел на то причины.

— Да? — вкрадчиво переспросил каган. — Цто ты видела, Элис, расскажи нам?

Его глаза засверкали торжеством, бородка тощей пикой выставилась вперёд. Мне до боли захотелось оглянуться на Эйдэна, но я вдруг поняла кое-что ещё: каган следил за мной. И он видел все мои взгляды, а потому и ударил именно так, чтобы вызвать в Кариолане естественную ревность. Вот только… он же просчитался? Чтобы ревновать, надо любить, а любви-то между нами и нет. Но что мне отвечать? Признаться, что это Аврора? Или нет? А если нет, то они отправятся на восток, навстречу с Великим Ничто и… погибнут? Нет? Что это за второе пророчество, о котором я и не слышала никогда?

— Отвецай, но не лги мне, женщина. Каждая твоя ложь будет стоить твоему мужу одного из цленов тела. Снацала левой руки, затем левой ноги…

Я закусила губу, отчаянно пытаясь понять, что сказать. Как же рано я решила перестать изображать сумасшедшую! Самым лучшим ответом сейчас бы стало «мэ»!

— Ох, нашли секрет! — насмешливо воскликнула Кара, о которой все, кроме неё самой, забыли. — Да её все видели! Вашу девицу-то из пророчества. Ну, в Старом городе точно все. Вот только никто не отпустит принцессу Аврору на бой с Великим Ничто, и меньше всех — её жених. А уж слово его папашки герцога-то повесомей всяких пророчеств будет!

Все посмотрели на неё. Кара невинно, но немного плутовски, улыбалась и хлопала медными ресницами.

— Кто ты, женщина? И цья? — ожидаемо откликнулся каган.

— Карабос, можно просто Кара. Ничья я… А нет, его вон невеста, — фея кивнула в сторону Эйдэна и одарила Охранша томным взглядом. Чуть причмокнула розовыми губками.

— Невеста Третьего ворона? — ощетинился всадник и сузил глаза. — Эйдэн, ты должен был спросить моего разрешения…

— Право неженатого, — сухо напомнил ворон.

Внезапно в разговор вмешался Аэрг:

— Это так.

— Сафат, — позвал каган, не сводя пристального взгляда с Кары, — кого ты желаешь больше: брата или сестру?

Из орды выступил вороной конь, и я не сразу разглядела за могучей шеей худенького ребёнка с удивительно жирным личиком и в богатой одежде. Его длинная кривая сабля была приторочена к седлу.

— Сына, — гордо и надменно изрёк малыш.

— Может, уступишь красавицу воронёнку? — ухмыльнулся каган. — Твоё время прошло, Эйдэн.

Третий ворон сделал вид, что задумался.

— Может, и уступлю, — согласился наконец. — Может, сыну. А хоцешь, владыка, и тебе. Любому из тех, кто победит меня в поединке. Я щедрый.

Воины вокруг расхохотались. Позади, видимо, стали спрашивать, о чём смех, и первые ряды начали передавать сведения назад, пересмеиваясь.

— Мы выступим против Великого Ницто, — громко объявил каган. — Но снацала возьмём Старый город, я заберу деву из пророцества, женюсь на ней и убью её жениха. Потому что так надлежит сделать.

Аргумент, ничего не скажешь.

Воины снова взревели и ударили саблями по небольшим круглым щитам. Я зажала уши.

— Аэрг, вели поставить мне шатёр. Я жду всех на совете, — велел каган и проехал вперёд.

Я стояла и ждала. Кочевники спешивались, стреноживали коней, разводили костры, и воздух звенел от цокающего говора.

— Ты хотел завладеть моей женой, — вдруг зло произнёс Кариолан, неподвижно стоявший рядом.

Эйдэн удивлённо посмотрел на него.

— Хотел бы, взял бы, — возразил устало.

— Хотел, цтобы меня убили, а ты войдёшь к ней.

— Кар, — я положила руку на его плечо, но встретила гневный взгляд потемневших глаз.

— Женщина молцит, когда говорят мужцины.

Эйдэн рассмеялся:

— Если мужцины болтают, как женщины, поцему бы и женщинам молцать?

— Ты лжец. Ты солгал кагану, цто не знаешь, где дева из пророцества, ты…

— Да? — Третий ворон приподнял брови. — Мне стыдно, о мой правдивый брат, который всегда говорит правду. И не позволяет ни себе, ни другу, ни жене лгать.

Я покраснела. Кариолан сбросил плащ и вынул саблю. Он был бледен и решителен, его зелёные глаза снова почернели. На этот раз от гнева.

— Иш та ке! — процедил Седьмой, немного дрожа от сдерживаемого бешенства.

— У тебя нет сына, Кар, — возразил Эйдэн.

Третий запрокинул голову и смотрел в небо.

— Если я погибну, Шестой ворон взойдёт на ложе к моей жене и восстановит род мой. Шестой, но не ты!

Ну, приехали.

— Вообще-то я против!

Эйдэн рассмеялся, глянул на меня.

— Я оставлю тебе жизнь твоего мужа, Элис.

— Обнажи саблю, трус! Иршат!

Воины, и без того косившиеся в нашу сторону, резко обернулись, и по их реакции я поняла: только что прозвучало непереносимое оскорбление.

— Обнажу. Но не сейцас. Мы попытаемся отнять друг у друга жизнь, о брат мой, но снацала всё же сделай жене твоей ребёнка. Сдержи слово перед каганом. Снацала мы возьмём Старый город и его жемчужину, а потом я отвечу на твой вызов.

Эйдэн наклонил голову в сторону Кариолана, прижал руку к груди, отвернулся и пошёл навстречу подъезжающему к нам русоволосому всаднику, чертами лица больше похожему на родопсийца, чем на обитателей степей.

— Герман! Ахтар цэйх! — воскликнул ворон тепло и радостно.

Всадник спрыгнул с коня, и они обнялись.

— Кариолан, — я потянула мужа за рукав, — зачем ты…

Но тот гневно глянул на меня, вырвал руку, вложил саблю в ножны, подхватил плащ и решительно зашагал прочь. Я бросилась было за ним, но Кара перехватила меня.

— Эй-эй! Плохая идея Элис. Дай твоему благоверному остыть.

И добавила, мечтательно усмехаясь:

— Ишь ты… ревнует, воронёнок. Горячий, а казался едва тёпленьким.

Я шмыгнула носом:

— Какие глупости! Почему он…

— Потому что ты на Эйдюшу каждый раз с надеждой смотришь, как на героя, который вмешается и сейчас всех спасёт. Знаешь, мужчина может тебе многое простить женщине, но не такие благоговейные взгляды в сторону другого мужчины.

Она сказала это с видом такой умудрённой опытом женщины, словно я была совсем несмышлёной дурочкой, и меня неожиданно зацепило.

— А всё потому, что ты рассказала про Аврору! Теперь орда пойдёт на Старый город, и прольются реки крови. Зачем ты вообще вмешалась в их разговор⁈

— Тебе пожалела, — фыркнула фея, поведя плечом.

— Спасибо, — буркнула я и пошла искать Гарма.

Пёсика я обрела в шатре. Он спал. Спал так самозабвенно, словно и не слышал никакого грохота, топота, словно не тряслась земля под тысячей тысяч всадников. Его задняя левая лапка дёргалась во сне. Гарм поскуливал. Может быть, ему снилась большая, жирная крыса?

Я легла рядом на шкуру, сгребла его и уткнулась носом в светлую шерсть.

Устала. Ничего не хочу.

Кара права. В любых сложных обстоятельствах я смотрю на Эйдэна так, но… что ж мне делать? Я стараюсь любить мужа, я… правда стараюсь, но что ж поделать, если меня тянет к другому, к тому, кому я не нужна?

— Гарм, — прошептала я с горечью, — я — плохая жена. Но скажи мне, зачем он был со мной так ласков?

Пёсик открыл глаза, обернулся ко мне, облизал лицо.

— Понимаешь… Меня же никто никогда не любил. Только нянюшка. Маме было некогда — она любила мужа. Папа тоже был занят. Нянюшка всегда говорила, что главное — любить самой, и неважно, любят ли в ответ тебя, но… Я устала, Гарм. Стоило мне только стать сумасшедшей, и оказалось, что у меня нет ни одного друга. Ни Ноэми, ни Маргарет, ни Рози, никого.

Гарм тявкнул.

— Да-да, ты, — рассмеялась я. — Не знаю, чтобы я без тебя делала. Совсем бы замёрзла.

Мы помолчали.

— Я скажу тебе такую вещь, Гарм, — шепнула я ему на ухо, — поверишь ли, но… Кюре говорил: Бога нужно любить потому, что Он — наш создатель. Папенька уважает Его за то, что тот карает зло. Нянюшка учит, что Бог награждает праведников. Ноэми нравится, что всё чётко и упорядоченно, а я… Когда смотрю на веточки дерева, то понимаю: чтобы такое придумать, надо очень любить мир. Чтобы вообще всё это придумать, понимаешь? От туч до рыжей коры. И у меня сердце тает, когда я думаю, что Он есть любовь…

Гарм чихнул. Я вытерла слёзы и рассмеялась: пёсик был очень смешон.

— Ноэми бы сказала, что если тебя любит Бог, то зачем тебе чья-то ещё любовь? И она была бы права, но… Мне кажется, что я замёрзла без любви. Обычной, человеческой, понимаешь? Как будто у меня в душе был огромный-огромный костёр, и я каждому раздавала по пылающему угольку, а теперь его почти не осталось. И дров у меня нет, и костёр гаснет, а мне холодно. Эйдэн сказал: люби мужа, ему очень нужно. А я бы и рада, но…

«Женщина молцит, когда говорят мужцины», — вспомнилось мне.

— А Кара… Эйдэн Кару совсем не упрекнул, хотя она и рассказала кагану про Аврору всё, о чём Эйдэн умолчал, и теперь этот ужасный человек загорелся идеей жениться на спасительнице.

Гарм вывернулся, сел, облизнулся и застучал хвостом по земле. А потом припал на передние лапки и гавкнул.

— Не знаю, — я покачала головой. — Надо предупредить, конечно. Только… Можно я ещё немного поною и поплачусь тебе? Мне сейчас так себя жаль! В конце концов, ты чей пёс, мой или Аврорин? Ты же меня должен больше любить, разве нет?

У меня было чувство, что Гарм раздражённо закатил глаза. Устыдившись своего эгоизма, я встала и пошла искать Кару, чтобы попросить отправить Авроре новое послание.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

*Иш та ке — в данном случае это нечто вроде «к барьеру», ближе по смысле «иди сюда», но всё зависит от контекста

*Иршат — суслик, очень серьёзное оскорбление у кочевников. Суслик считается у степняков предельно трусливым, похотливым и глупым существом. Есть даже позорная казнь сусликом: приговорённого бросают в яму, не давая еды. Спустя несколько дней к нему забрасывают суслика. Если несчастный съест бедную зверюшку, то человека отпускают. Кочевники верят, что душа суслика переселилась в человека, и приговорённый уже обречён. Как правило, придя в себя, человек отчаивается и кончает с собой. Так же кочевники верят, что суслики не делятся на самцов и самок, а являются гермафродитами, оплодотворяя друг друга. Ес-но никому не приходило в голову проверить это предание, т. к. даже смотреть на сусликов считается зазорным.

*Ахтар цэйх — цэйх женщина, ахтар — родиться. Тут что-то вроде «тебя родила женщина». Странный фразеологизм, конечно. На русский можно приблизительно перевести как «давно не виделись». Возможно, содержит намёк на то, что женщине для того, чтобы родить, нужно девять месяцев. Но это не точно. Интересно, что это выражение очень зависит от тона, в котором его произнесли. В иных случаях оно будет оскорбительно, подчёркивая медлительность человека. Сродни нашему «ну ты и капуша». Но в данном случае это выражение радости и не содержит ни малейших негативных подтекстов.

Глава 24 Будь со мной

Кариолан молча сидел у костра, помешивал угли и думал о чём-то невесёлом. По щекам его ходили желваки. В котле кипело варево. Я молча села рядом, потянуло носом.

— Рагу? Ягнятина? Шафрану бы. И майоран.

— Конина, — буркнул Кар.

— Всё равно шафран бы подошёл. И розмарин. Да и майоран, в сущности…

Он оглянулся на меня.

— Чего ты хочешь?

Я обняла колени, положила на них щёку и посмотрела на мужа.

— Если о великом, то хочу, чтобы кто-то спас этот мир. Спящая дева или ещё кто-то. Чтобы никто ни с кем не воевал, и все были счастливы. А если в частности, то поесть. И добавить в похлёбку хотя бы розмарин, так будет вкуснее. Честно.

— Зачем ты пришла ко мне? — конкретизировал он.

— А к кому мне ещё идти? — удивилась я. — Ты мой муж. Я знаю, ты не очень-то того хотел, но тут ничего не поделаешь. Придётся меня любить и жалеть тебе.

Кариолан нахмурился, пытаясь понять мои слова и почувствовать: есть ли там скрытая издёвка. Издёвки не было, а насмешка — признаюсь — присутствовала, но осталась не замеченной.

— Любить и жалеть? — подозрительно переспросил муж.

— Ага. Нет, ты можешь ещё меня бить или унижать, некоторые мужья так поступают. Или игнорировать. Некоторые вообще заводят себе любовниц.

— Любовниц?

Он совершенно озадачился и растерянно захлопал глазами.

— Ну это такие женщины, которые берут на себя обязанности жены в постели, но…

Кариолан внезапно залился краской и отвернулся.

— У меня не будет любовниц, — проворчал сердито.

— Ну вот и хорошо, — похвалила я его, поднялась, заглянула в котёл и помешала длинной ложкой. — У меня тоже не будет любовников. Придётся тебе справляться самому.

Мясо, конечно, было порезано слишком крупно. Да ещё и куски очень разные по размеру. Молчание позади заставило меня снова обернуться. Кариолан смотрел на меня изумлёнными глазами, явно потерявшись.

— Любовников? — переспросил совершенно непонимающе.

— Ага. Это такие мужчины, которые…

— Я понял.

— В рагу мясо ты резал?

— Да. А причём тут…

— Позови меня в следующий раз. Я твоя жена или кто? Испокон века готовка — это занятие жён. Не знаешь, где у вас тут могут быть специи?

Ворон вскочил, подошёл и взял меня за плечи. Заглянул в лицо:

— Элис, подожди. Я не понимаю тебя.

— Специи это такие…

— Элис! — он нахмурился. — Ты сказала, цто у тебя не будет любовников…

— А надо чтоб были? — я невинно заморгала и изобразила растерянность и сожаление.

Какой же он смешной всё-таки! Это радовало. Многие боятся показаться смешными, а я, например, смешных людей люблю намного больше, чем серьёзных. Кариолан был слишком серьёзен, и это пугало. Все самые отвратительные вещи совершаются с очень деловым лицом.

— Нет.

— Ну тогда тебе придётся выполнять все обязанности мужа самому.

— Какие? — переспросил он внезапно охрипшим голосом. Простудился что ли?

— Например, когда я расстроена, меня надо обнять и пожалеть. Можешь прямо сейчас начинать. Ещё можно погладить по голове. Это очень приятно. Я люблю, когда мои волосы гладят.

И он действительно неловко обнял меня и прижал к себе, немного расплющив мой нос. Грубовато погладил по волосам. Неуклюже, словно был медведем, а не вороном. Ну ладно, для начала вполне неплохо. Я тоже обняла его за пояс, прижалась щекой, чтобы спасти нос. Закрыла глаза.

— Пожалуйста, — прошептала, чувствуя, как засвербело в носу, — никогда не злись на меня. А если разозлился, просто поговори. Объясни. Не замыкайся, не убегай. Ты больше не один, с тобой я. И я не желаю тебе зла. Я — твоя жена и всегда на твоей стороне. Будь и ты на моей и со мной. Не бросай меня вот так.

Он уткнулся носом мне в макушку и молчал. А потом неожиданно шепнул:

— Хорошо.

От сердца разлилось тепло, а по щекам побежали слёзы. Да, нас поженили почти насильно, и мы были очень чужими друг другу людьми. Я даже язык их не знала! Ни языка, ни веры, ни традиций, но… было бы желание, да? Обоих.

Я вытерла слёзы и отстранилась, улыбаясь:

— Ты научишь меня своему языку?

— Ты плацешь? — испугался он. — Поцему?

— Я вообще плакса. Смешливая плакса. Я плачу потому, что я была одна, а теперь нас двое. Это слёзы радости, Риол. Я рада, что мы вдвоём.

Не хочу называть его ни Кр, ни Кар. Хочу, чтобы у него было только «моё» имя. Такое, каким его никто раньше не звал.

— Слёзы радости?

— Ну, я женщина. У нас такое бывает. Не у всех, есть очень строгие и мужественные женщины. А у меня вот так. Я плачу от горя и от радости тоже — плачу.

Он помолчал, обдумывая, потом кивнул, приняв ответ.

— Цэрдэш. Это означает плакса. Цэ это вода. Цэр — озеро. Дэш — утонуть. Дыш — утонувший человек, мокрое тело, утопленник. Озеро, в котором можно утонуть — плакса. Никогда не называй так мужцину, если не хоцешь, цтобы я его убил.

— Не поняла. Почему?

— Потому цто назвать женщину плаксой это шутка. Ласковая. Назвать так мужцину — оскорбление. Если мужцина оскорбил мужцину — они дерутся. Если оскорбление серьёзное — до смерти. Если женщина оскорбила мужцину, за неё отвецает её мужцина. Если ты оскорбишь кого-то, он вызовет на поединок меня, и я его убью. Если ты скажешь мужцине, цто он — цэрдэш, то ему придётся вызвать меня на смертельный бой.

Ну и порядочки у них…

— А если мужчина оскорбит женщину? Так можно?

— Тогда за неё выйдет мстить её мужцина, — терпеливо пояснил Кариолан.

Он снова сел на попону, постеленную на землю, скрестил ноги в лодыжках, положил руки на колени. У него был вид такого заправского учителя, что я невольно рассмеялась.

— А если свою женщину оскорбит?

— Зацем? — не понял Седьмой ворон.

— Просто так, потому что у него настроение плохое. Или… захотелось.

В зелёных глазах заплескалось недоумение:

— Оскорбляя свою женщину, мужцина оскорбляет себя. Зацем ему оскорблять себя?

— А если женщина оскорбит своего мужчину?

Боюсь, я совсем сломала Кариолана. Он застыл, пытаясь понять мой вопрос. Хмурился, морщился. Для верности зажмурился, но потом виновато взглянул на меня и несчастным голосом переспросил:

— Поясни.

Я честно и подробно попыталась объяснить. Теперь не только голос, всё лицо Кариолана стало по-детски несчастным:

— Но зацем? Это же её мужцина?

И я поняла, что для ворона мой вопрос прозвучал, как если бы я спросила, что будет, если лошадь съест своего всадника. Вздохнула. Ну ладно. Потом как-нибудь.

Мы варили обед, Кариолан учил меня языку, и я не стала ничего говорить про ситуацию с Эйдэном и предстоящий поединок: время ещё есть, и, надеюсь, у нас будет возможность обсудить всё это. Не сейчас. Не тогда, когда между нами установилось очень хрупкое доверие.

После обеда — или завтрака? — орда снялась и понеслась вперёд. Я сидела на крупе коня и прижималась к мужу, крепко обхватив его за узкую талию. А вот Кара ехала отдельно. Мчала на лихом гнедом скакуне. Перед тем, как искать Кариолана, я нашла фею, и мы отправили ещё одно послание Авроре, хотя сначала моя союзница и была против:

— А смысл? Ну узнает принцесска, что по её руку здесь целый поход собрался. И что? Ей даже убежать некуда. А сил герцога не хватит, чтобы противостоять орде. Да и вообще… так себе из неё принцесса. Прошлая была лучше…

Я попыталась расспросить, что значит «прошлая», но Кара столь хитро уворачивалась, что пришлось отложить момент истины на потом.

Сейчас она летела на пегом коне, похожая на женщину-кентавра более, чем на всадницу. Ветер трепал воздушную светлую вуаль. Я даже не пыталась догадаться, откуда Кара взяла женское седло. Понятно же, что наколдовала. И я вдруг подумала, что фея намного больше меня подходит Эйдэну. Она яркая, красивая и, если они друг друга полюбят, то составят прекрасную пару. А потом вообще решила не думать ни о чём, кроме грэхского языка. Грэх-ад-Даэр так называли каганат его обитатели.

— Грэх-ад-Даэр — «полосатая земля», — послушно повторила я, пытаясь осознать странную логику языка.

Даэр — земля. Грэх — полоса, а «ад» это нечто непереводимое, превращающее слово «полоска» в «полосатость». Причём в случае юбки «грэх-ад-терир» сказать нельзя, потому что в этом случае «ад» не делает слово «полоска» прилагательным, и вообще не может относиться к одежде или чему-то не слишком величественному. Причём у слова «земля» имеется ещё тридцать восемь синонимов, и это — разная земля. Нельзя, например, суглинок называть «грэх».

Ух, и кто придумал этот язык⁈ Зачем такие сложности-то?

А с другой стороны, у них всё просто с цветами. Никаких тебе «бирюзовый», «лазоревый», «малахитовый». Просто синий, красный, зелёный. И названий драгоценных камней нет. «Синий камень», «светло-синий камень». И всё.

— А как вы, например, отличите изумруд от малахита? Или хризолита?

Я потыкала в украшения ножен его сабли.

— А зацем? — удивился ворон.

— Ну вот ты говоришь ювелиру: укрась ножны зелёным камнем. Он приделывает хризолит, а ты хотел изумруд. Как ты объяснишь ему, чего хочешь?

Кариолан пожал плечами:

— Какая разница? Поцему я должен хотеть изумруд? Не всё ли равно?

— Гм. Положим. А про глаза? Ну вот как вы скажете красивой девушке «у тебя глаза, словно изумруды»? Неужели просто: «у тебя глаза зелёные»?

Муж хмыкнул и развеселился:

— А зацем? Какая разница: синие, зелёные, цорные?

— Да, может быть, это и неважно. Но у нас, если у девушки зелёные глаза, то говорят: как изумруд.

Кариолан недоверчиво посмотрел на меня и снисходительно пояснил:

— У нас мужцины не лгут. Глаза у девушки не могут быть как камень, даже если это мёртвая девушка. Если я скажу тебе, цто у тебя глаза, как синий камень, то ты обидишься, разве нет?

Сейчас, вспоминая этот диалог у костра, я пыталась разложить всё по полочкам. Оказалось, что не так сложно выучить новые слова, как понять саму логику языка. Кариолан был со мной очень терпелив, пытался понять и ответить максимально понятно, и я вдруг подумала, что, наверное, смогу его полюбить. Не потому, что он как-то особенно хорош, а потому, что он очень старается стать для меня «хорошим».

Мы остановились только вечером. Кочевники собрали четыре шатра: кагану, нам с Карой и тому самому всаднику с внешностью родопсийца. Герману. После ужина Эйдэн нахально утопал в свой, мне даже показалось — демонстративно. Каган не выглядел довольным и вскоре тоже удалился. Герман, сидевший за костром воронов, перебирал струны инструмента, похожего на лютню, но струн в нём было меньше. Я потянула мужа за рукав:

— Пойдём?

— Ты иди, — извиняющимся тоном ответил он, — я сегодня дежурю.

И мы с пёсиком пошли в шатёр. Войдя, я замерла у порога: неподалёку лежала аккуратно собранная одежда ворона, с тем самым плащом, клювом закрывающим лицо. А если…

— Гарм, — зашептала я, — не хватит ли маркизу спать?

По центру горел костёр, уже догорая. Я подошла, вынула из кармана запасливо сбережённого лягуха и положила неподалёку от углей. Кариолан дежурит. Никто из других мужчин ко мне не войдёт. А, значит…

Гарм лёг у выхода, чётко насторожив ушки. Умничка. Я тоже повернулась лицом к выходу, спиной к костру. И почти не вздрогнула, когда спустя четверть часа услышала:

— Госпожа Элис? — произнесённое заспанным голосом.

— Добрый вечер, Арман. Слева от вас — мужская одежда, наденьте её, пожалуйста.

Шуршание.

— Парадное облачение ворона? Вы уверены?

— Да, уверена.

Шуршание. Лягуху понадобилось пара минут, чтобы разобраться и скрыть наготу.

— Можете оборачиваться, — довольно быстро отозвался он.

Я встала и подошла к нему. Арман натягивал мягкие сапоги кочевника. Ему очень шли и чёрная рубаха-куртка, и чёрные штаны, одежда подчёркивала мужественную фигуру.

— Вам нужно бежать, — без предисловия начала я. — Клюв закроет ваше лицо. Не думаю, что кто-то из всадников потребует у вас его открыть. Вороны, по сути, цари семи племён, происходящие от какой-то мифической личности. С ними не спорят, им не возражают. Выше них только каган, с ним они связаны клятвой верности. Считается, что семь воронов берегут мир от зла. В общем, полубоги. У орды множество табунов. «Ист аха» — это значит «оседлай мне скакуна». Просто прикажете это табунщику. А дальше вас никто не посмеет ни о чём спрашивать или останавливать. Сегодня дежурит Кариолан, мой муж. Главное для вас — не натолкнуться на него.

— Спасибо, Элис, но… Как вы объясните супругу отсутствие его одежды?

— Как-нибудь.

— Благодарю, но я не могу рисковать вашей честью и жизнью, — с этими словами Арман принялся развязывать пояс.

Я схватила его за руку:

— Если завтра меня позовут в шатёр кагана, и там, в тепле, вы внезапно превратитесь в голого мужчину — клянусь! — будет намного хуже. Вы должны ехать в Старый город. Каган решил жениться на Авроре, и вам нужно её спасти.

— По дороге я превращусь в лягушку…

— Вы превращаетесь на рассвете, а, значит, можете заранее стреножить коня, привязать его к дереву… Всё равно, чтобы ни случилось, это лучше, чем вам остаться здесь!

Он колебался:

— Но мой побег бросит тень…

Гарм глухо зарычал, посмотрел на мужчину светящимися в темноте красными глазами. Я вздохнула. Понадобилось ещё несколько минут, чтобы убедить мужчину в очевидном. И тут вдруг Гарм вскочил и коротко, заговорщицки тяфкнул. И почти сразу полог открылся, внутрь вошла Кара, а за ней какой-то светловолосый мужч… светловолосая девушка в мужской одежде. Я испуганно оглянулась на Армана. Тот уже сидел у костра, скрестив ноги. Его лицо скрывал капюшон в форме клюва.

— Доброй ночи тебе, Кариолан, Седьмой ворон, — нараспев произнесла Кара, — и тебе доброй ночи, Элис, жена ворона. Простите за поздний визит, но… Можно войти? Мы ненадолго.

Я открыла было рот, чтобы разрешить, и тут же осознала: раз уж «муж» в шатре, то разрешает он… Обернулась. Арман сделал небрежный приглашающий жест рукой. Да моя ж ты умница! Всё верно понял.

— Разреши познакомить тебя со своей старой подругой: Майя, супруга Бертрана, бывшего некогда принцем Эрталии. В те времена, Майя была её королевой. Той самой, «злой». Но это долгая и запутанная история. Бертран, к слову, тоже здесь. И ещё двое, которых я не знаю. Четверо. Ты понимаешь, к чему я веду?

— Королева? Так её же вроде убили на свадьбе Белоснежки…

Кара хмыкнула, прошла к костру и села. Майя опустилась рядом с ней и посмотрела на меня.

— Мы переиграли сказку. С помощью Румпельштильцхена, которого вы знаете под именем Фаэрта. Ничего, что мы об этом говорим при вашем муже?

«Муж» покачал головой.

— Ничего, — выдавила я. — В каком смысле «сказку»?

И тут мне рассказали нечто, что повергло меня в шок. Оказывается, нашим миром правят сказки, и если ты попал в сюжет одной из них, то должен дойти до самого конца, чтобы ни случилось. Например, Золушка всегда выйдет замуж за принца, а Белоснежка уснёт, отравившись яблоком.

— А я? Я тоже участвую в какой-то сказке?

— Может, и нет, — вздохнула Майя.

— Понятно. Но тогда Спящая красавица должна выйти замуж за того, кто её расколдовал?

— Наверное. Иногда сказка отходит от канона, незначительно, но…

— Их четверо, — пояснила Кара многозначительно. — Двое — первомирцы, а двое — наши, побывавшие в первомире…

И тут до меня дошло:

— Значит, вы «ангелы», которых я должна найти⁈ «Две женщины, стриженные, словно мужчины, и двое мужчин, один лысый, другой… странный». Вы знаете, что значит «рентген головного мозга»?

— Мы-то знаем, — удивилась Майя, — а вот вы откуда это слышали? Вы же не из Первомира?

Я вздохнула, обернулась к Арману:

— Всё, можешь не прятаться. Тут все свои.

Едва увидев, кто скрывается в одежде ворона, Кара расхохоталась. Нам пришлось долго успокаивать не в меру развеселившуюся фею. Потом Майя сухо изложила свою историю и призналась, что после неё в Эрталию, а вернее в Родопсию попала её дочка Аня, которую мы знаем под именем Дризелла. При этом лицо у Кары как-то странно вытянулось.

— Ты её встречала? — удивилась Майя.

— Нет. Просто имя странное. Ну и вообще, первый раз слышу, что в наши края началось прям нашествие первомирцев.

Мы проговорили несколько часов. Я вспомнила нашу последнюю встречу с Дрэз, и порадовала Майю сообщением о внуке. А мне рассказали про странную девочку Осень, внезапно оказавшуюся принцессой, взятой Фаэртом-Румпелем из Родопсии в Первомир, а затем похищенной Псом бездны. Кара поведала о Спящей Красавице номер один, которую разбудил этот самый Пёс бездны и которую так любил Арман. Маркиз погрустнел, услышав окончание той давней истории. А я сообразила, что старуха-гадалка и была принцессой, вернее королевой Шиповничек, а её рыжий спутник, выходит… Фаэртом. Застонала, схватившись за голову:

— Ладно, я всё понимаю. Перемещение во времени и… множество миров. Магия там всякая, но… Почему я помню Дрэз маленькой? Помню, как она надела Ноэми на голову торт и… И почему ваша Аня точь-в-точь Дрэз? Как так может быть?

— Мари назвала это законом сохранения нормальности мира, — пояснила Майя.

И рассказала о шарике, помещённом в масло: оно обтекает его и принимает нужную форму. То есть, все вокруг помнят прошлое этого человека.

— Неужели у всех изменяется память? — недоверчиво уточнила я. — У конюхов, плотников и… И вообще у всех-всех? Мы можем помнить то, чего не было, и не помнить то, что было…Чему же тогда верить?

Майя покачала головой:

— Нет, не память. Меняется прошлое, ткань мира. Например, когда Аня появилась в Родопсии, у неё выросло прошлое. Такое, каким оно было бы, родись Аня в Родопсии. Но сам шарик, то есть попаданец, сохраняет память о своём прошлом, и это меняет его настоящее. Может изменить.

— Иными словами, — я решительно поднялась, — Аврора может стать жестокой и властной принцессой только потому, что не помнит, что она — Осень? А если вспомнит себя настоящую, то снова станет доброй и жалостливой?

— Не знаю, — честно призналась Майя.

Я вздохнула. Но ведь и новые воспоминания никуда не денутся, а, значит, если Аврора казнит нескольких человек, например, то ей уже никогда не стать прежней доброй Осенью.

— Вы должны вернуть ей память, — заявила я. — Кто-то из вас должен бежать с Арманом. Прямо сейчас. Кто-то, кого Осень хорошо помнит. Например, Мари. Ведь в том мире, Рапунцель была сестрой Авроры… ну то есть, Осени. Пока не поздно, пока принцесса не изменилась бесповоротно. Теперь я поняла, почему пробуждение Спящей Красавицы не остановило Великое Ничто: Аврора должна вспомнить себя.

Арман, закончивший горевать о несбывшейся любви, посмотрел на меня:

— Если я уеду в костюме ворона, меня отпустят. Мало ли какое распоряжение мне дал каган? Никто не рискнёт допросить меня. Но если со мной будет девушка… Да ещё и жена мага-архитектора…

Мы задумались.

— Её можно тоже переодеть, — неуверенно начала было Майя.

— Светлые волосы. Слишком приметно, — выдохнула я.

И тут Кара хитро улыбнулась и весело посмотрела на нас.

— Майя, детка, а где то колечко, которое я тебе подарила давным-давно?

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

Всё то, о чём говорят герои, было рассказано читателям в прошлых книгах:

*Майя была её королевой — «В смысле, Белоснежка⁈»

*в Родопсию попала её дочка Аня — «Отдай туфлю, Золушка»

*про странную девочку Осень — «Пёс бездны, назад!»

*о Спящей Красавице номер один — «Подъём, Спящая Красавица»

*Ист аха — не совсем точный перевод. Скорее «приготовь седло». Кочевники почти никогда не называют лошадей лошадьми и не упоминают о них, чтобы не сглазить. Если нужно сказать «лошадь», говорят «покоритель степи», «та, что быстрее ветра», «звенящая по камням» и тому подобное. В данном случае, говорить о лошади необходимости нет, поэтому говорят о седле.

Дополнение 3

Эйдэн ушёл в шатёр, спиной чувствуя неприязненный взгляд кагана. Ещё бы! Первый ворон Аэрг и второй ворон Тэрлак спят, как и положено в походное время, на земле, завернувшись в тёплые вороньи плащи, а Третий ворон барствует в шатре. Почти как его каган. Пусть это и шатёр невесты, а не ворона. Если бы не этот взгляд бессильной ненависти Эйдэн остался бы снаружи вместе с братьями.

Кары в шатре не было. Не сказать чтобы это расстроило жениха: Эйдэн от матери знал, кто такие феи и какие у них нравы. Взять замуж фею — взять себе бесчестье. Но… не смотреть же, как её убьют?

Ворон лёг на шкуру и прикрыл глаза. Вынул из кармана узкую ленточку и принялся разглядывать её сквозь ресницы. Это была выцветшая и потрёпанная полоска ткани неопределённого цвета.

Алая — вспомнил он.

И словно наяву услышал звонкий, немного захлёбывающийся смех дочери. Эйдэн и не заметил, когда Нуиника успела вплести ленточку в гриву его лошади. Увидел потом, когда его достали из ямы, и сразу понял, откуда она.

— Нет на свете ничего более сладкого, чем память, — пробормотал ворон тихо, — нет ничего на свете более горького, чем память.

Пройдёт день, и ещё один, и к вечеру орда будет под стенами Старого города. Но об этом ворон подумает завтра. Время ещё есть. Он заставил тело расслабиться и провалился в сон.

Ему снилась степь. Она простиралась далеко внизу, закругляясь с двух сторон белыми зубцами гор, а с юга и запада — серыми волнами моря. Эйдэн парил в упругом потоке воздуха, и ветер тихонько гудел в сомкнутых перьях. Внизу проносились табуны тонконогих лошадей. В реках сверкали серебристые косяки форели. Всё это Эйдэн видел несмотря на огромную высоту, из-за которой горы казались рассыпанным по бархату сероватым жемчугом.

«Однажды наступит час, и во́роны полетят», — прошептал в его голове чей-то голос. Очень знакомый, но Эйдэн не мог вспомнить чей.

Что-то лопнуло. Словно перетянутая струна морин хуура порвалась вдребезги.

Эйдэн оглянулся и увидел, как с северо-востока мир рассыпается в пыль, как пересохший полевой гриб.

— Она проснётся, и гибель ускорится. Она выйдет замуж, и мир погибнет, — громко сказал всё тот же знакомый-не-знакомый голос. — Это будет последняя сказка этого мира.

И тут ворон узнал его: это сказочник.

— Поцему? — спросил Эйдэн.

— Я устал.

— Отдохни.

Ворон вдруг обнаружил себя человеком. Его ноги стояли на земле, попирали высохшую траву и мелкие серые камни. На замшелом валуне перед Эйдэном сидел знакомый незнакомец. Это был рыжий парень, безусый. Длинные медные волосы собраны в хвост. Двухцветная куртка — зелёная с коричневым — сшита из треугольников странной материи, серо-синие штаны и странная белая обувь, зашнурованная на ступне… «Первомирец» — догадался Эйдэн. Ну или иномирец. Со слов Мари, жены Германа, миров существует бесчисленное множество.

— Вы мне надоели, — холодно отозвался рыжий.

— Найди себе замену.

Первомирец вдруг странно усмехнулся, прищурился и спросил недоброжелательно:

— Тебя, что ли?

— Может, и меня.

Парень спрыгнул с валуна, подошёл к Эйдэну, заглянул в глаза. Сказочник был очень высок и узок в плечах, и этим напоминал Седьмого ворона. Глаза его неожиданно засветились фиолетовым цветом.

— Хорошо, — вдруг согласился он. — Победи тьму и станешь хранителем. Бездна пожирает этот мир, и от неё нет спасения. Чтобы её одолеть, ты должен найти человека, в сердце которого доброта сильнее всего остального. Тьма притягивает тьму. Свет тьму разгоняет. Найди того, кто светит.

— Найду.

— Этого мало. У меня забрали магию хранителя.

— Кто? — хрипло переспросил Эйдэн.

— Пёс бездны. Жак, Сергей, Дезирэ, Яша — у него множество имён. Принцесса Аврора — его маяк. С её помощью ты сможешь призвать Пса. И, возможно, он согласится сказать, кому передал магию жизни и магию смерти. Мою и свою. Забери себе мою. Мир, у которого нет хранителя и пса, умирает и рассыпается. Став хранителем, ты сможешь защитить этот мир и обретёшь над ним власть. И над временем — тоже.

Эйдэн почувствовал, что ноги внезапно становятся слабыми. Облизнул пересохшие губы.

— Я смогу вернуться в то время, когда Касьма была жива? — он едва смог протолкнуть эти слова через закаменевшее горло.

Во взгляде фиолетовых глаз мелькнуло сочувствие.

— Нет, — отрезал рыжий, отвернулся и пошёл прочь.

— Подожди! — крикнул Эйдэн. — Как мне узнать того, кому Пёс передал магию?

Сказочник обернулся.

— Посмотри туда, — дёрнул головой в сторону северо-запада.

Ворон посмотрел и увидел хрустальную иглу, с верхушки горы пронзающую небо. Стеклянная башня? Стеклянная гора?

— Там ты умрёшь, — равнодушно пояснил бывший хранитель. — Это замок Вечности. Там нет времени. Нет прошлого и будущего. Только смерть. Ты должен найти обладателя магии раньше, чем туда попадёшь. А это случится уже скоро.

Эйдэн бросился за ним, но с каждым шагом лишь становился дальше. Тогда ворон упал на колено, перекинул лук со спины, накинул тетиву, наложил стрелу, натянул и выпустил. Стрела прошла плечо парня навылет. Рыжий удивлённо оглянулся:

— А ты силён, — заметил почти весело.

И исчез.

Эйдэн распахнул глаза.

Сердце билось так, что стало трудно дышать. В лёгких не хватало воздуха. Ворон поднялся на локте. Мир качался. Кары в шатре по-прежнему не было, и это было до крайности подозрительно. Эйдэн встал и вышел, вдохнул морозный воздух, прижал руку, пытаясь успокоить расшалившееся сердце. Закрыл глаза и постоял, вслушиваясь в дыхание спящего лагеря, тихое пофыркивание лошадей, треск прогоревших поленьев, храп, сип…

Сегодня дежурит Кариолан.

Ворон вдруг вспомнил Элис, и его обдало жаром. Тёплая, мягкая, такая… округлая. Девочка.

Он искал девицу, которую не было бы жаль. Самую прожжённую, лживую и корыстную из всех. Отыскав фон Бувэ и узнав от полусумасшедшего старика, кто именно может разбудить Аврору, Эйдэн также познакомился с супругой бывшего коменданта и, узнав, что у той есть любимая дочурка, обрадовался. Поиск завершён. Жеребёнок мастью в мать — говорили кочевники. Вода в колодце или горькая, или сладкая — так тоже говорили.

Такую не жалко отдать в жертву степи. А Кар… заведёт вторую жену.

Но потом… в коридоре, вот та смешная девочка, которую Эйдэн принял за служанку. Груди, словно розовый жемчуг, и беззащитные, сердитые как у воробушка глаза. Без злости, без гнева. И Эйдену впервые за долгие месяцы стало тепло и весело. Впервые после смерти Касьмы он захотел живую женщину. Конечно, ворон не стал бы брать её силой, но ведь в Родопсии служанки не прочь согреть постель господина. Но…

«Вам придётся на мне жениться» — смысл этих слов дошёл до Эйдэна не сразу.

Дочка Сессиль? Ведь на опороченных девицах женятся, только если они принадлежат к рыцарскому роду, а во всём доме могла быть лишь одна такая девица, которую он не видел: Элис, невеста Кариолана.

Дальше было ещё интереснее: целое представление, которое едва не заставило его рассмеяться. И точно заставило задуматься: с какой стати дочка Сессиль разыгрывает перед всеми идиотку?

Он хотел поговорить с ней об этом, когда шёл забирать под венец. Прижать к стенке и узнать всё как есть. Зачем? Что за игра? И понял всё, едва услышал угрозу служанки.

Девочка чего-то боится. Она обманывает не только гостей, но и домашних. Сессиль вряд ли стала бы угрожать своей родной дочери, выходит, Элис — падчерица?

Это оказалась не та девица, которая нужна была Эйдэну. Не лживая и бессердечная, которой можно было бы пожертвовать во благо всех, лишь слегка надавив на свою совесть. И с каждым их разговором Эйдэн убеждался в этом всё сильнее, но… Теперь он уже не мог оставить её Сессиль. Эта девочка нуждалась в защите. И, судя по тому, что никто не заступился за неё, у неё не было защитника.

И тогда Третий ворон подумал: а зачем ему искать принца Мариона, если уже есть чистый и добрый сердцем человек?

— Если не она добра сердцем, то кто? — прошептал Эйдэн.

Спящую деву мог разбудить только добрый сердцем человек. Так говорили пророчества. Все искали доброго сердцем мужчину, но Эйдэн сообразил, что о мужчине-то в пророчестве нет ни слова. В языке западных народов «человек» мог означать и женщину, и девицу. Это был скудный язык, довольно путанный, с одной стороны — излишне подробный там, где не нужно, с другой — чересчур лаконичный в необходимых вещах. Язык торговцев. Например, слово «человек» могло значить не только «мужчина», «женщина», но и ребёнок любого пола, или старик.

И Эйдэн не ошибся: Элис оказалась тем самым «добрым человеком». Дева проснулась. Значит ли это, что Элис — та самая, кто должен противостоять Великому Ничто?

А как же дева из пророчества?

Эйдэн задумался.

В пророчестве пробуждение Спящей девы было тесно связано с победой над непобедимым злом, но… Ни словом не говорилось, что зло победит сама Дева. Семь воронов должны были защитить… кого?

«Придёт та, что станет сестрой воронов» — это о деве, или ком-то ином?

Древний ритуал свадьбы воронов воспроизводил пророчество: и пошла сестра к солнцу… и пошла к луне, и только утренняя звезда указала путь. Старинная сказка. Вещая ли? Он не был уверен в этом. Но сейчас, когда надежды не было, наступило время верить легендам.

И всё же меньше всего Эйдэну хотелось, чтобы в битву с Разрушителем мира, с Бездной, вступила маленькая смешливая плакса Элис.

— Ехали три суслика на бурундуке, — раздался весёлый женский голос,

А за ними ворон на лихом коне.

Суслики желали пить и не пьянеть,

И невинность девы иметь и не иметь…

Эйдэн хмыкнул. Он слышал эту песню, когда гостил у герцога Ариндвальдского. Разумеется, не во дворце Его светлости. В поисках нужной девицы ворон частенько посещал кабаки и прислушивался к разговорам захмелевших сплетников. Он не стал дожидаться совсем уж неприличных слов, не подобающих невесте одного из семи и шагнул, выступая из тени. Кара отпрянула, зашипев от неожиданности.

— Не бойся, женщина. Ты знаешь, кто я, а я знаю — кто ты. Но я не ищу твоей смерти.

По крайней мере, сейчас. Глупо искать чьей-то смерти, когда погибнуть может весь мир.

— Ты меня спас, — презрительно кривясь, заметила Кара.

Эйдэн мог бы ответить, что не любит смотреть, как умирает женщина. Даже если это — фея. Но не стал. Не стоило свои слабости открывать перед врагом. Поэтому он просто приказал:

— Иди в шатёр.

— Ты думаешь, что сильнее? Что я теперь — твоя пленница?

— Может быть.

Кара рассмеялась. Снова скривила губы, забросила прядь волос за ухо и подбоченилась:

— Я здесь потому, что пока хочу быть здесь. А захочу — уйду, и ты меня не остановишь. Даже ты меня не остановишь, Эйдэн, сын галки.

— Попробуй, — усмехнулся ворон.

И, прерывая разговор, прошёл вперёд. Эйдэн не доверял снам, но этот был не сон.

— Попробую! — дерзко крикнула Кара ему вслед. — И, если ты меня найдёшь, выйду за тебя замуж. Слышишь?

Эйдэн хмыкнул, но не стал оборачиваться:

— Ты сейчас угрожаешь мне, женщина?

И пошёл вперёд, не слушая, что она бросит в ответ.

Элис говорила, что разбудил Аврору тот мужчина, который был с ними. Если так, это меняет что-то или нет? Вдруг тот самый «добрый» это — лягушка? Эйдэн попытался вспомнить, что произошло с тварью дальше. И вспомнил: его подхватил Гарм.

— Р-рав! — раздалось совсем рядом.

Ворон обернулся. Перед ним скакал со стороны в сторону маленький пёсик. Его мохнатые ушки смешно хлопали в такт прыжкам.

— Ты слишком умный для собаки, да? — спросил Эйдэн и опустился на одно колено. Осторожно и медленно протянул руку ладонью вверх.

Пёсик замер, чуть вильнул хвостом, а затем отпрыгнул, отбежал и обернулся. Снова вильнул хвостом. Эйдэн встал и пошёл за ним.

Гарм привёл ворона к жеребцу. Эйдэн, не взнуздывая, запрыгнул на конскую спину, и пёсик помчал вперёд. Они полетели по ночной степи. Вскоре Гарм начал отставать. Тогда Эйдэн сжал ногами бока скакуна, останавливая его, обернулся и похлопал себя по колену. Гарм подбежал, запрыгнул на ногу ворона, тот перехватил пёсика за шиворот, придерживая. А затем снова ударил в бока, посылая жеребца вперёд.

Глава 25 Хочешь — убей

Арман уехал за пару часов до рассвета — всю ночь мы разрабатывали стратегию. Мари оказалась прехорошенькой блондинкой, довольно взрослой, очень серьёзной и сосредоточенной. Герман, её муж, в основном молчал и лишь однажды уточнил у жены: «ты уверена?», а получив решительное «да», выдвинул встречное предложение о том, как защитить Старый город от войск кагана. Никто из нас не хотел, чтобы Охраш женился на Авроре.

Но больше всех меня поразил Бертран. По моим подсчётам эрталийскому принцу должно было быть лет… ну чуть больше тридцати. Я ещё удивилась, что его супруга значительно старше, но… Бертран оказался ровесником Майи. По крайней мере, внешне. Рыжие волосы были до предела коротко пострижены, в усах сверкало серебро. Уже после того, как первомирцы покинули шатёр моего супруга, Кара пояснила мне, что время в разных мирах течёт по-разному. Это у нас со дня убийства короля Анри прошло семь лет, а в Первомире уже лет двадцать. Причём у нас время может ускоряться или замедляться, а у них его просто нет.

Я уснула с этой мыслью и не проснулась, даже когда Кариолан попытался меня разбудить.

— Да-да, — пробормотала сонно, — ещё минуточку…

Муж вздохнул, поднял меня на руки, завернув в одеяло. Вышел со мной на руках — моя голова покоилась на его плече — и попросил кого-то собрать наш шатёр. Удивительно, что я поняла просьбу, ведь озвучена она была на чужом языке.

Кариолан посадил меня в седло поперёк, по-женски, тут запрыгнул на коня, успел перехватить сползающую меня, прижал к груди и поправил одеяло.

— Ты не заболела? — спросил встревоженно.

Я промычала отрицательно и тотчас снова вырубилась.

Проснулась только когда меня сняли с коня. Зевнула и открыла глаза. Кар снял седло с лошади и положил передо мной:

— Посиди тут, ладно? Я пока шатёр соберу.

Я кивнула. Алые полосы расчерчивали снег — солнце садилось в серо-синее марево тяжёлых туч на западе.

— Кстати, ты куда-то убирала мою одежду ворона?

— Видишь ли, — промямлила я, пытаясь говорить твёрдо, — прости, что сразу тебе не сказала…

И увидела, как вдруг похолодел его взгляд. Вот только что передо мной был Риол, а в следующий миг — Седьмой ворон кагана. Изначально я собиралась рассказать мужу правду, надеясь, что тонкой ниточки, протянувшейся между нами вчера, хватит, чтобы он мне поверил и понял: другого выхода у меня, по сути, не было. И только сейчас поняла, как это будет воспринято с его стороны: его жена спасла голого мужика, по совместительству являющегося осуждённым на суде воронов «преступником», укравшим эту самую жену…

«В этот раз он меня сам закопает», — с тоской подумала я.

Но другого выхода у меня не было. Врать я, конечно, навострилась за год «сумасшествия», но всякая ложь нуждается в предварительной подготовке. Хуже нет, чем лгать неубедительно. Уж лучше всё сказать как есть и отдаться на милость судьям. Я облизнула губы, вдохнула, выдохнула и постаралась твёрдо посмотреть в его глаза.

— Помнишь, когда Кара превратила Армана в лягушку? Ну, того мужчину, который…

Его глаза совсем заледенели.

— Р-рав! — вдруг раздалось слева.

Мы невольно обернулись и увидели Гарма, который приплясывал над чёрным свёртком ткани. Да нет же, это… это одежда ворона!

— А, — понял Кариолан с изумлением, и голос его прозвучал по-человечески, — это твой пёс украл?

Он подошёл к одежде, но Гарм тотчас схватил её и отпрыгнул.

— Р-рав!

— Отдай, — потребовал Кариолан.

— Р-р-р!

Гарм припал на передние лапы, оттопырив зад и виляя хвостиком. Он явно хотел поиграть с вороном в старую добрую игру «отними у меня». Он вообще обожал такие игры. Гарм, конечно, не Кариолан. Ворон попытался выхватить свою церемониальную одежду, но пёсик успел первым: он отбежал шагов на десять, выплюнул свёрток, положил на него лапку и улыбнулся, высунув розовый язык.

— Скажи ему отдать, — попросил Кариолан, растерянно посмотрев на меня.

Седьмой ворон, как это часто свойственно юным, был очень гордым человеком, и, видимо, участвовать в игре «отними у меня» ему казалось постыдным.

— Гарм, фу, — сказала я. — Отдай.

— Р-рав! — не согласился пёсель.

Я бросилась отнимать, а Гарм убегал, отпрыгивал, проносился совсем рядом, снова выплёвывал игрушку и ехидно ухмылялся во всю пасть.

— Великий воин, Седьмой ворон кагана, Кариолан не в силах справиться с собацкой? — послышалось насмешливое позади Кара.

У меня сердце куда-то упало. Мы с мужем разом обернулись.

Эйдэн, скрестив руки на груди, насмешливо наблюдал за нами. Выглядел он неважно, каким-то усталым и злым.

— Иди своей дорогой, — процедил Кариолан.

— Малыш, если я и в этот раз соберу тебе шатёр, то я туда лягу сам, — рассмеялся Эйдэн. — С твоей женой ты тоже не в силах справица, как и с её собацкой?

— Р-р-р!

Седьмой ворон вспыхнул, сжал эфес сабли.

— Не твоё дело.

— Отцего ж? Завтра мы будем под стенами Старого города. День-два, и наш каган заберёт принцессу в свой ойка́н. А затем мы отправимся биться с Великим Ницто, в которое твой отец не верил, пока Ницто его не сожрало. Если ты не посеешь семя на свою пашню, то это придётся делать мне, как поруцителю на свадьбе. А я, знаешь ли, не люблю пухлых дев.

— Эйдэн, — воскликнула я, — пожалуйста…

Третий поднял широкие брови и насмешливо улыбнулся. Он нарывается на ссору, но зачем? Разве в прошлый раз он не уклонялся от неё?

— Не смей говорить о моей жене! — зарычал Кариолан.

— Отцего ж? — ледяным тоном поинтересовался Эйдэн. — Своей-то у меня нет. Если бы у твоего отца в голове был не воздух, а разум, он не обвинил бы меня перед каганом. Если бы меня не бросили в яму, мою жену не принесли бы в жертву. Я рад, что Ницто не подавилось Седьмым вороном. Но смерть мужцины меньше, цем смерть двух женщин. Разве не так?

— Ты хоцешь мести? Я готов. Но не задевай мою жену.

— Нет! — крикнула я. — Какая месть? Впереди бой с Великим Ничто, не время…

Но Кариолан оглянулся и одним взглядом попросил меня не вмешиваться. Я сообразила, что позорю мужа, и закусила губу. Ох, какая муха укусила Эйдэна⁈

— Мальцик готов помахать железкой? Мальцику будет больно.

— Только трус говорит тогда, когда время говорить оружию, — резко ответил Кариолан.

Его сабля лязгнула, выходя из ножен. Эйдэн тоже вынул свою и замер, поигрывая клинком. Вокруг нас начал собираться народ. Я закрыла лицо ладонями, не в силах смотреть на происходящее. Они сошли с ума! Что Эйдэн творит? И… кто может это остановить?

— Ух ты! — прошептал за мной нежный девичий голосок. — Я чуть не пропустила самое интересное!

Я оглянулась. Позади стояла Мари и в восторге смотрела на застывших друг напротив друга воронов. Кариолан ринулся вперёд, и я уже больше не отводила глаз от бойни.

«Что он делает? Что он делает⁈» — мысленно вопила я, до боли стискивая пальцы.

Сабли со свистом резали воздух, глухо звенели друг от друга. Пару раз Эйдэн чуть не разрубил Кариолана напополам, ещё трижды — едва не срезал ему голову. Все атаки младшего Третий отбивал с лёгкостью или уходил из-под удара. Кариолан скользил ужом, а вернее гадюкой, нанося колющие удары, Эйдэн — танцевал. Его сабля рубила и резала. Я не могла оторвать от неё глаз, заворожённая смертельным танцем.

— Как красиво, — хрипло прошептала Мари над моим ухом.

Красиво? О нет! Это было ужасно. Я сотню раз умерла за те минуты, которые длился поединок. Противники сошлись в коротких схватках раз шесть, а на седьмой — я не поняла, как это произошло — Риол упал. Что-то красное поползло по снегу.

Эйдэн, присевший на полусогнутых коленях, пружинисто выпрямился, опустил клинок вниз, вытер полой плаща и прямо посмотрел на меня. Я как раз перевела взгляд с красного пятна на ворона.

— Ты… это… это же…

Третий усмехнулся, как-то криво и зло, со стуком вложил саблю в ножны. Отвернулся и пошёл прочь. Меня словно швырнуло к мужу, я упала рядом, осторожно перевернула его побелевшим лицом вверх. Из разрезанной куртки текла кровь.

О Боже…

— Риол, — прошептала я, трясущимися руками пытаясь развязать пояс куртки, — нет, пожалуйста, нет…

Гарм завыл. Рядом со мной сел кто-то тёмный, отстранил меня.

— Не мешай.

Быстро развязал куртку, кинжалом разрезал рубаху, обнажая рану. Затем приподнял раненного за плечи.

— Май, сядь так, чтобы он мог к тебе привалиться. Да, так. Герман, зови шакалов Кара. Или воронов. Элис, ты меня слышишь? Да?

Я посмотрела на него. Заморгала глазами, пытаясь сфокусировать внимание.

— Нужна кипячёная вода. Мы отнесём его в шатёр Эйдэна. Сделаешь?

— Да, — прошептала я, вскочила и бросилась в шатёр Кары.

Схватила котелок, выбежала наружу, быстро-быстро моргая, чтобы прогнать ненужные слёзы. Воду мне дали прямо из котла одного из костров. Она была горячей. Когда я вернулась в шатёр, Бертран уже устроил пострадавшего так, чтобы тот сидел. Принц удерживал Кариолана за плечи, а не очень знакомый мне хромой и горбатый ворон изучал рану. Затем прижал её чистым платком. Обернулся.

— Вода? Хорошо.

Встал, подошёл, закрепил котелок над огнём, бросил туда каких-то трав.

— Мешай, — велел мне и подскакивающей походкой вернулся к раненому.

Они с Бертраном принялись раздевать Риола. Затем Ыртаг — я вспомнила как звали Четвёртого ворона — намочил кусок чистой ткани и принялся промывать рану. Затем снова перетянул её.

— Это опасно? — спросила я.

Ыртаг покосился в мою сторону и безэмоционально ответил:

— Да. Тепло и покой. И контроль. Нужно наблюдать и ждать. Я останусь в шатре. Нужно слушать кровь и дыхание.

И, помолчав, хмуро заметил:

— Зацем Эйдэн это сделал — непонятно.

— Мстил за отца, — предположил Бертран жизнерадостно. — Чего тут непонятного?

— Я не о том, — досадливо мотнул головой Ыртаг. — Поцему не убил? Рука стала не тверда? Рана опасна, но умрёт или неизвестно. Не похоже на Эйдэна.

— Ну так нельзя ж убивать бездетного ворона, иначе его род пресечётся. Май… спасибо, солнышко. Ты не могла бы подождать меня снаружи?

Майя нахмурилась:

— Кот, ты переживаешь за мою психику? После того как раны мальчика уже перевязаны?

— Не пресецётся, — возразил Ыртаг. — У Кариолана есть жена. В слуцае смерти Седьмого ворона один из воронов войдёт…

Меня замутило, и я вышла наружу.

Снаружи уже опустилась ночь, и отблески огней заливали снег оранжевым туманом. В небе переливалась звёздная россыпь. Я прошла к шатру Эйдэна, и увидела Третьего ворона сидящим у костра. Мужчина точил саблю, и мне снова стало нехорошо.

— Зачем ты это сделал? — спросила я и сама услышала слёзы, зазвеневшие в голосе.

Эйдэн повернул ко мне озарённое оранжевым светом лицо. Тени чётко вычерчивали высокие скулы и впадины глаз. Пожал плечами.

— Цто тебе не нравица, Сиропцик?

— Перестань. Зачем ты решил убить Кариолана?

Я всхлипнула. Меня трясло.

— Хотел бы убить — убил бы, — безразлично отозвался Эйдэн.

— Ыртаг сказал, что рана опасна. Значит, Кариолан может умереть…

— Его право.

Губы защипало. И глаза. Я вытерла слёзы ладонями.

— Эйдэн, зачем?

— Его отец…

— … но не он! Кариолан не виноват в том, что сделал его отец! И смерть Седьмого ворона не вернёт тебе твою жену!

— Ты крицишь, — равнодушно заметил ворон.

А затем засунул саблю в ножны, легко вскочил и подошёл ко мне, взял за подбородок, повернул лицом к свету и заглянул в глаза:

— Тебе он нравица?

— Он — мой муж! — крикнула я, захлёбываясь от слёз. — Как ты мог, Эйдэн! Как ты мог! Ты мне казался другим…

— Каким?

— Хорошим. Добрым.

— Ты злишься?

Он серьёзно? Я почти задохнулась от боли, разрывающей грудь.

— Да!

Эйдэн протянул мне длинный нож. Или кинжал. Честно — не разбираюсь в этом.

— Хоцешь — убей. Сердце вот здесь. Но луцше не в сердце, его защищают рёбра. Ты неопытна, вряд ли попадёшь. Лучше по горлу — надёжнее. Вот тут.

Третий ворон говорил тихо, очень ровно и серьёзно. Глаза его поблёскивали в темноте. Я уставилась на металл в своей руке. Вздрогнула всем телом, хотела отшвырнуть в сторону, но Эйдэн сжал мой кулак. Резко развернул меня и прижал спиной к себе. Наклонился к уху.

— Это был цестный поединок, Сиропцик. Разве нет?

— Нет! — крикнула я и рванулась из его рук, но это была попытка пичуги вырваться из камня. — Нет! И ты это знаешь! Кариолан моложе и неопытнее тебя. Это не был поединок, это было убийство!

— Я передумал отдавать тебя ему в жёны. Хоцу, цтобы ты была в моём ойкане, — хрипло выдохнул он, опалив моё ухо горячим дыханием.

Я снова попыталась вырваться.

— У тебя есть Кара!

— Две женщины луцше, цем одна. Я не могу женица на вдове другого ворона, но после смерти Кариолана могу делить с тобой ложе. Пока ты не родишь сына.

— Отпусти!

Эйдэн разжал руки, я отпрыгнула, обернулась, уставилась в бесстрастное, словно у каменного идола лицо.

— Как ты… Эйдэн, что с тобой?

— Цто? — переспросил он, наклонив голову. — Я тебя хоцу, Элис. И ты будешь моей.

Я попятилась и тут обнаружила, что всё ещё сжимаю его нож в руке.

— Это неправда, — прошептала, дрожа с головы до ног.

— Я мужцина. Я хоцу женщину. Цто не так?

Он шагнул ко мне. Я выставила вперёд лезвие:

— Не подходи!

— А если подойду?

— Я тебя ударю.

Эйдэн развёл руки в стороны и шагнул ко мне.

— Давай. Я не буду тебе мешать. Но если не ударишь, то дальше я сделаю, цто хоцу.

Я дико оглянулась. Лагерь засыпал. Усталые вороны и шакалы укладывались спать. Поразительно, но никто не обращал внимания на происходящее. Закричать? Эйдэн снова шагнул ко мне. Я попятилась.

— Далеко ты не убежишь, — заметил он. — Меня мог бы остановить каган, Аэрг или Тэрлак. Но все трое в шатре кагана обсуждают завтрашнее. Здесь нет никого, кто осмелился бы выступить против Третьего ворона. А твой муж поцти мёртв. Если ты ранишь меня, тебя не накажут: ты женщина. Но если нет, то я сделаю то, цто давно хоцу. Ты же солгала, цто беременна, верно? Вряд ли Кар сделал тебя женщиной, не то, цто матерью. А я сделаю.

Ну где же Гарм⁈ Он был бы сейчас так кстати! Я снова оглянулась.

— Если побежишь, я — догоню, — предупредил Эйдэн.

И я остановилась. Он подошёл совсем близко, так, что остриё упёрлось в его грудь. Я зажмурилась. Меня затошнило. Ударить? Но ему же будет больно. Я не могла. Я и курицам головы отрубить не могла, а тут… Эйдэн взял мою руку и отвёл от своей груди. Нож выпал из моих пальцев. Ворон коротко и хрипло выдохнул, а потом вдруг обнял меня, прижал к себе и шепнул:

— Прости, Сиропцик. Не бойся: я не трону тебя.

Меня совсем затрясло. Я буквально забилась в истерике. Эйдэн подхватил меня на руки, сел, посадил меня на колени, прижал голову к своему плечу.

— Прости, — прошептал снова. — Прости, маленькая. Я тебя напугал.

Он гладил меня по волосам и шептал снова и снова своё «прости». И в голосе его звучала боль. Я обхватила шею ворона руками и разрыдалась.

Когда меня немного отпустило, я подняла голову и вдруг увидела, что Эйдэн… плачет? Его щёки блестели от слёз. И последние остатки страха и обиды растаяли. Никогда не видела раньше, чтобы мужчина плакал. А уж Эйдэн…

— Что с тобой? — прошептала я, схватив его за плечи.

Он осторожно снял меня с коленей, посадил в седло и опустился передо мной на одно колено. Взял мою руку.

— Я, Эйдэн, Третий ворон Утренней звезды, клянусь тебе, сестра моя: моя жизнь — твоя жизнь. Ни словом, ни делом, ни мыслью я не обижу сестру мою. И не позволю обидеть тебя никому, пока я жив.

Эйдэн коснулся губами моей руки, затем резко поднялся и ушёл.

Я долго-долго смотрела ему вслед, пытаясь понять, что только что произошло. А потом вспомнила про Кариолана, вытерла остатки слёз, вскочила и побежала в шатёр. Вдруг он…

Ыртаг по-прежнему сидел рядом с Седьмым вороном и держал его за запястье. Риол спал.

— Я могу чем-то помочь? — спросила я.

Четвёртый ворон скосил на меня чёрный глаз. Отблески костра превращали лицо Ыртага в страшную маску, а тень его горбоносого профиля и вообще казалась кривляющимся демоном.

— Я скажу, когда будет надо. Спи. К утру разбужу.

Может, Эйдэн просто сошёл с ума? В конце концов, на его глазах убили жену и дочь. У любого помутится рассудок. Я устроилась рядом с мужем, закуталась в единственную шкуру — остальными укрыли раненного — свернулась клубочком и почти тотчас уснула.

И вдруг увидела себя в пещере, сверкающей сталактитами и сталагмитами. Холодный зеленоватый свет откуда-то слева проникал в неё и клубился туманом. Моих ног коснулось что-то холодное и скользкое. Я опустила взгляд и увидела слабый ручеёк, поблёскивающий между камней.

— Ш-ш-ш, — раздалось откуда-то сбоку.

Обернувшись, я закричала от ужаса. На меня смотрела длинная, свернувшаяся кольцами багровая змея. Её мёртвые жёлтые глаза казались слепыми. Тонкий ярко-алый раздвоенный язык трепетал и издавал жуткое шипение.

Я попятилась. Споткнулась о камень, упала. Тело тотчас пронзила резкая боль. Я попыталась закричать, но горло словно заморозило.

Змеиные кольца начали медленно развиваться.

Дополнение 4

В распахнутые ворота замка въехала карета из орехового дерева, инкрустированная золотыми листьями. Белые лошади остановились, фыркая и перебирая ногами. Они основательно устали, но недаром были из породы гривунов — всё ещё рвались в бой. С гнедого коня, скакавшего слева от кареты, спрыгнул темноволосый мужчина в голубом дублете и, распахнув дверцу кареты, подал руку красавице в синем шёлковом платье и жёлтом плаще, подбитом белым мехом. Аврора лишь глянула на чёрные, словно эбеновое дерево, локоны, на белое, точно молоко, но румяное, как кровь лицо и тотчас поняла, что перед ней сама королева Белоснежка. И только потом увидела золотую корону на карете и такую же, только маленькую, на волосах под капюшоном.

Из левой дверцы вышел король Гильом. Это был высокий мужчина лет тридцати, с ровно подстриженными усами и небольшой русой бородкой. Настолько высокий, что скорее долговязый.

Аврора коротко выдохнула, надела на лицо улыбку и пошла вперёд, не дожидаясь, пока жених предложит ей руку, а герцог приветствует гостей. Чтобы не забывали — принцесса здесь она.

— Ваши величества, — улыбнулась как могла приветливее, — брат мой и сестра моя, как же приятно видеть вас в Старом городе!

Она лгала, конечно. Этикет, ничего больше. Гильом усмехнулся и обнял принцессу Монфории. Чуть пощекотал её щёку усами.

— Мы счастливы, что вы проснулись, Ваше высочество.

Сердце Авроры чуть дрогнуло. В тоне короля ей почудилось душевное тепло. «Перестань, — одёрнула себя принцесса. — Гильом — король, он политик. Он просто умело добивается расположения будущей королевы Монфории».

Едва супруг отпустил хозяйку королевства, её тотчас перехватила Белоснежка. Объятья супруги Гильома были более воздушны.

— Вы не получали моего послания? — поинтересовалась Аврора, когда её отпустили.

— О том, что на Старый город движутся войска кагана? — Гильом усмехнулся. — Почему же? Мы даже не стали останавливаться на ночь: переночевали в карете.

— Мы так волновались за тебя, сестра, — нежно пропела Белоснежка, — что захватили с собой маленькую армию…

— … совершенно случайно…

— … не больше ста тысяч человек. И её военачальника — нашего милого принца Мариона.

Супруги весело переглянулись, довольные друг другом и взаимной шуткой. Темноволосый мужчина в голубом камзоле поклонился. Это был очень красивый мужчина, наверное, самый красивый из всех, кого Аврора видела в жизни. В тёмных глазах его мерцала смешинка, и даже лёгкая вчерашняя небритость на щеках скорее украшала лицо, чем портила. Принц поцеловал принцессе руку.

— Позвольте представить вам мою супругу: принцесса Анна.

Анной оказалась невысокая темноволосая девушка с чёрными глазами и лицом смелым и решительным, словно она была не девицей, а юным пажом. И верхней чуть вздёрнутой коротковатой губкой. Скорее хорошенькая, чем красавица. Принцесса Анна присела в неловком реверансе, и Аврора вспомнила сплетни, которые слышала об этом мезальянсе. И тут же их забыла: жена Мариона ей сразу понравилась.

— Иногда мне жаль, что Дезирэ исчез, — заметил средний принц. — Война — это больше по его части.

— Мой сын Кретьен прекрасный военачальник, Ваше высочество, — величественно заметил герцог де Равэ, воспользовавшись возможностью напомнить о себе.

Белоснежка удивлённо глянула на него, а затем снова улыбнулась Авроре:

— Марион иногда поражает нас своей скромностью. Меж тем он — победитель битвы при Кривых шапках. Тот, кто взял крепость Отчаянных шутов и первым ворвался на стены Седьмой Прелести. Надеюсь, вы за это на него не в обиде? Город Седьмой Прелести оборонял ваш жених.

Аврора мельком скользнула взглядом по лицу Кретьена и с каким-то внутренним злорадством отметила, что жениха немного перекосило.

— Ну что вы! — заверила она Белоснежку. — Какие обиды? Я тогда спала и ничего не помню. Позволите ли вы пригласить вас на парадный ужин?

— Боюсь, что вынуждена отказаться. От парадного. Вот эта поездка, она была так утомительна! Но если вы будете столь добры, то я бы не отказалась от приватного ужина. Пока мальчики подготавливают стены и город к обороне.

«Мальчики» усмехнулись.

— Могу ли я сегодня тоже побыть мальчиком? — уточнила Анна, прищурившись.

Белоснежка вздохнула и одарила невестку тёплой улыбкой:

— Мы были бы рады видеть вас с нами, но если вы так хотите…

— Ань, — вмешался Марион мягко, — давай ты дашь нам с пацанами возможность померится всяким разным? Я, конечно, про рыцарей, лошадей и всякие железки. Нам при тебе будет неудобно. А завтра я сам тебе всё покажу? Все эти котлы, катапульты, всё, что пожелаешь.

В его голосе звучала едва прикрытая нежность.

Позже, когда три грации возлежали за низеньким накрытым столом по античному обычаю, и лакомились засахаренным виноградом, щербетом и прочими вкусностями, Белоснежка, лукаво взглянув на Аврору ярко-синими, сказала:

— Признаюсь, я была удивлена известию о вашей помолвке с Кретьеном де Равэ.

— Отчего же? — суховато уточнила Аврора.

— Ну… очень быстро. Вы едва проснулись и не успели оглядеться даже, чтобы понять, за кого вам хочется выйти замуж.

— Я принцесса.

Кроме них в уютных покоях под стеклянным куполом никого не было, отпустили даже служанок.

— Тем более, сестричка. Тем более. Одно дело, простолюдинка: был бы жених добр и хоть как-то обеспечен. Другое: наследница королевства. Конечно, с принцами у нас не то чтобы густо. Последний потерял голову от нашей Анны, но… Есть ведь и другие знатные и влиятельные особы. Вы не подумайте, что я вам выговариваю: ваша свадьба — это только ваш выбор…

— Не только, — проворчала Аврора и тут же раскаялась в своей откровенности.

Белоснежка быстро глянула на неё поверх кубка вина.

— Иными словами, вы не очень-то и рады? — прямо уточнила Аня. — А может даже выбрали за вас? Ведь у вас на момент пробуждения не было ни армии, ни казны…

Аврора нахмурилась:

— Думаю, я не готова обсуждать эту тему…

— Конечно, — мурлыкнула Белоснежка. — Простите нас, Аврора, за бестактность. Давайте выпьем за женскую дружбу?

Они стукнулись золочёными кубками и выпили.

— Знаете, — продолжала Белоснежка, — я — единственная дочь моего отца. У меня с детства не было ни братьев, ни сестёр. Если не считать двоюродного брата, но Бертрана никогда не было дома, так что… И, конечно, детство уже не вернёшь, но я так рада вам обеим в моей жизни! Пусть мы не кровные сёстры, но можем стать подругами. Аврора, вы только начинаете голгофский путь на трон, а Аня, например, вообще отказалась от этого эшафота… то бишь, почёта. Извините, оговорилась. Я же уже почти семь лет как королева. Я начала править, когда была почти совсем ребёнком, и очень многое прошла. Моего отца отравили. Мне не на кого было опереться. Самые близкие люди прятали за спиной яд или кинжал. И вокруг Эрталии были одни враги — воинственный Андриан Родопсийский, жадный герцог де Равэ, блюститель трона Монфории. Вы простите, что я так откровенничаю, да? Мы же можем быть откровенны, наконец?

— Можем, — кивнула Аня.

Аврора лишь улыбнулась. Она понимала, что эта откровенность была тщательно взвешенной и продуманной, но… Белоснежка явно искала союза. А союз с объединённой Эртало-Родопсией… определённо стоил толики откровенности.

— Так вот, — продолжила королева, — когда Гильом стал моим мужем и союзником, я поняла, что отныне уже не одна против всех. Вообще впервые поняла, что значит быть не одной. И сейчас я предлагаю вам союз, сестрицы. Этот мир принадлежит мужчинам, а женщине в нём отведено определённое место. И если тебе достался супруг, который ценит и любит тебя, то тебе несказанно повезло. А нет, значит…

— Союз против мужчин? — с любопытством переспросила Аня.

— Против всех, — серьёзно ответила Белоснежка. — Неважно, кто наши враги: сильные мира сего или их любовницы, матери, сёстры. Все, кто будут пытаться одержать вверх и подмять нас под себя.

— Я согласна, — усмехнулась Аврора.

Ей вдруг стало весело и тепло. Они снова выпили. Белоснежка, раскрасневшаяся и помолодевшая, снова заговорила убеждённо:

— Нам делить нечего. У меня — Эрталия. У мужа — Родопсия. У тебя, Ро, Монфория. Аня так вообще певец свободы. Мы так себе враги. А вот союзницами будем великолепными!

Аня потянулась к ней и обняла:

— Дай я тебя поцелую. Один за всех и все — за одного!

Они расцеловались.

— У меня конь летающий есть. Чертополох подарил. Я вас потом покатаю.

— Летающий конь? — изумилась Аврора.

Она чувствовала себя счастливой, пьяной, и душу затапливало предвкушение чуда.

— Да! Между прочим, Элис у меня его брала, чтобы тебя разбудить. Иначе не долетела бы!

Белоснежка нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Элис?

— Подруга Ноэми. Дочь коменданта… этого, как его… коменданта Маленького города.

— Падчерица Сессиль? Вот же…

Аврора в изумлении распахнула глаза. Она не думала, что такая милая Белоснежка может так непотребно ругаться. Аня расхохоталась.

— Элис довольно милая девочка, — поторопилась заступиться за несостоявшуюся подругу монфорийская принцесса.

— Да я не про Элис! Бедная девочка сошла с ума, какие к ней вопросы? Я про её мачеху, сволочь Сессиль. Фаворитку, кстати, вашего жениха, Аврора. Но фаворитки это, знаете, не так уж и опасно. Это престиж, я понимаю. Гильом вот не понимает, даже не знаю, что с ним делать! Я подобирала ему уже и блондинку, и брюнетку, а он только отмахивается. Не до них, видите ли. Люсиль Ариндвальдскую прочила. Красотка же, ну! Хотя Люсиль, конечно, та ещё… Но не Сессиль! Такая подсыплет яд в бокал и с милой улыбкой подаст. Ведьма. И, кстати, не только в переносном смысле. Вы же знаете, что Сессиль — одна из двенадцати фей?

Аня, которую сильно развезло, рассмеялась:

— Фея? Ведьма тогда уж. Знала я тут одну… Налить ещё вина? Давайте споём? Я песню на днях сочинила, на мотив «Куклы колдуна», но только она восстала против тирании и потом его в осла превратила… Хотите спою?

— Почему бы нет? — хмыкнула Белоснежка, притянула Аврору к себе и прошептала практически трезвым голосом: — Если хочешь, выходи замуж за этого своего Кретьена. А если не хочешь… Ты же понимаешь, да? Пока наши с Гильомом войска в Старом городе, милаха-герцог даже пикнуть не посмеет. Нежданчик, да? Но мы тут ненадолго: отобьём нападение кочевников и уйдём. Кочевники — враги всех. Тут глупо смотреть, как они побеждают соседа, наращивая собственную мощь. Решайся.

— И какую цену мне надо будет заплатить за это решение? — Аврора прямо посмотрела в глаза королевы.

Аня запела какую-то лихую песню на мотив, показавшийся монфорийской принцессе до странного знакомым. Белоснежка усмехнулась, выпустила Аврору из объятьий, снова откинулась на спинку диванчика и пригубила вино.

— Аринвальд. Герцогство, которое каждое королевство испокон века считает своим. Почти королевство, только очень-очень маленькое. Пусть Монфория откажется от него. Пусть признает Шарля Ариндвальдского законным герцогом.

Глава 26 Волк и ворон

Эйдэн зашёл в шатёр Германа.

— Извини, — он буквально рухнул у камней нехитрого очага. — В моём шатре раненный Кариолан. Я погреюсь и сразу уйду.

Герман изумлённо посмотрел на друга-ворона.

— С каких пор ты мёрзнешь? Мари, можешь подогреть вина?

— Пусть сам подогреет, — фыркнула Мари.

Ворон отмахнулся:

— Не надо.

— Ты зачем Кариолана вызвал на бой? — хмуро уточнил Герман.

«Почему они не спят?» — устало подумал Эйдэн. И привычно отметил расположение людей: Герман возится у противоположного от входа свода с какими-то… картами? Кажется, да. Перед ним низенький стол. Мари сидит слева от входа. Сердитая? Взъерошенная? Настороженная? Это после поединка, что ли, они такие ершистые? Бертрана и Майи нет, хотя Эйдэн знал: Кот с женой тоже ночуют в шатре Германа, ведь слугам отдельного шатра не полагалось, а Майя, конечно, мёрзла на снегу. Ответил медленно и уклончиво:

— Надо было.

— Ну то есть, сам греешься, а твоя невеста где-то мёрзнет? — ехидно уточнила Мари.

— Моя невеста способна сама о себе позаботица.

Эйдэн протянул руки к огню.

Он чувствовал, что внутренне сломался. Как будто стержень внутри дал трещину. Но: когда? Когда погибли Касьма и Нуиника? Когда пожалел девочку-сиропчик? Или это встреча со сказочником так его изменила? Или… На душу навалилась смертельная усталость, и ворон с изумлением увидел, как сильно дрожат его пальцы. Если сейчас понадобится стрелять, он и с десяти шагов не попадёт.

— Хорош жених, — рассмеялась Мари. — Зачем ты тогда нужен такой, если невеста может сама о себе позаботиться?

Эйдэн обернулся к ней и оглядел с любопытством. В отблесках пламени короткие — по плечи — волосы казались алыми. Светлые глаза смотрели насмешливо и неприязненно.

— Мари, — сердито вмешался Герман, останавливая жену.

Маг-архитектор тоже заметно нервничал. Он был чем-то очень раздражён.

— Да нет, — усмехнулся Эйдэн, сузив глаза, — пусть говорит.

— Вот ещё. Знаешь что, Третий ворон, проваливал бы ты из шатра. Мы с мужем, может, кое-чем хотим заняться, для чего посторонние не нужны вовсе?

И женщина игриво посмотрела на мужа. Эйдэн поднялся, сделал пару шагов к Мари, сел так, что его лицо оказалось прямо напротив её лица.

— Цем?

— В самом деле, Эйдэн… — начал было Герман и тоже приподнялся было, но ворон вскинул руку и, не оборачиваясь, попросил:

— Три вопроса. И я уйду.

— Уже два, — процедила Мари, отстраняясь.

— Хорошо. Три вопроса, три ответа. Я жду.

— А то сам не знаешь, чем муж с женой ночью занимаются? Или у твоих детей не ты отец?

Она напоминала злого и испуганного воробушка. Или бурундучиху, защищающую гнездо. Мари испугана? А почему? Эйдэн улыбнулся.

— Цем?

— Детей делают, — огрызнулась Мари. — Герман, он мне надоел!

Женщина вскочила и отошла к мужу. Герман хмурился, смотрел в сторону, и видно было, что всё происходящее ему ужасно неприятно.

— А ты любишь детей? — мягко поинтересовался Эйдэн.

— Не твоё дело.

— Это был второй вопрос, — устало намекнул Герман.

Ворон тоже встал.

— Вецер холодный, — посетовал Эйдэн и принялся развязывать пояс. — Я замёрз, и у меня давно не было женщины. Мари ты не против, если этот вецер мы оба будем тебя любить?

Герман поперхнулся. Женщина быстро скользнула оценивающим взглядом по мужественной фигуре воина, в её голубых глазах вспыхнул было интерес, но Мари тотчас нахмурилась и приняла оскорблённое выражение, поджав румяные губы:

— Пошёл вон, Эйдэн! Герман, он оскорбляет твою жену!

Обняла мужа и положила голову ему на плечо. Герман непроизвольно отшатнулся от неё. Эйдэн расхохотался, запахнул пояс.

— Доброй ноци, Герман. Доброй ноци, Кара, — бросил и вышел наружу.

Интересно, а куда подевалась настоящая Мари? Не съела же её ведьма на ужин, а потом зачаровала Германа? Но архитектор не выглядел зачарованным.

Эйдэн глубоко вдохнул морозный воздух, снова хмыкнул. И едва не рассмеялся в голос: ну, Кара, ну… фея. И вспомнил, как она угрожала сбежать в любой момент, когда пожелает. Это вот так, что ли?

Испокон века вороны враждовали с феями. История знала множество случаев, когда вороны сжигали фей, и не менее случаев, когда феи похищали детей воронов и превращали их в птиц. Никто не помнил, когда началась эта вражда. Наверное, была с самого рождения мира. Со временем все от этого устали, и феи облюбовали западные королевства, а вороны — восточные степи. Былая вражда осталась лишь в легендах. Но сейчас, когда под давлением Великого Ничто мир комкался как лист бумаги, новые столкновения снова становились неизбежностью.

Эйдэн тряхнул головой. Однако, как Кара смогла сделать так, что он не разглядел её сразу же? Ведь чары, в том числе иллюзий, на воронов не действовали. Как фея смогла скрыть от него настоящий облик за иллюзией? И тут же понял: обмен. Значит, Мари дала согласие добровольно. А Герман-то… вот… суслик.

Что задумали эти первомирцы?

Третий ворон присел к костру. Сегодня дежурил Ярдаш, Пятый ворон, старейший из них по возрасту. Может, сменить его? Пусть старик отдохнёт перед завтрашним откровением. Эйдэн заколебался: он не спал всю ночь, преследуя похитителей облачения Седьмого из братьев-воронов. Догнал, когда солнце уже стояло высоко: одинокий конь пасся у костра. На чёрном свёртке одежды сидела огромная зелёная лягушка и таращила янтарные глаза. Гарм тотчас слетел на землю, схватил искомое и бросился к Эйдэну. Обратный путь был, конечно, короче, вот только… всё равно ворон устал.

А завтра…

И снова помрачнел. Завтра ему понадобятся все силы, и телесные, и душевные.

Он распахнул плащ, укутываясь в него и намереваясь лечь спать, и тут вдруг услышал крики, а затем жуткое раскатистое рычание. И сразу же кони заволновались и заржали, заметались в табунах. Эйдэн бросился на крики, выхватывая по пути саблю. Лагерь оживал на глазах: люди вскакивали, хватали оружие. Вспыхивали факелы.

Третий ворон выскочил к тому месту, где прежде был шатёр Элис и замер.

Шакалы с факелами и арбалетами в руках оцепили периметр. Вороны выставили вперёд оружие. Тэрлак, Ыртаг, Ярдаш и… Кариолан? Бледный, но с оружием в руках. Эйдэн на секунду замер, шокированный ожившим Седьмым воронм, а затем оглянулся туда, куда смотрели все.

На месте шатра щерил белые клыки волк. Огромный, размером с жеребца. Вздыбленная серая шерсть отливала серебром в свете луны. Глаза полыхали алым светом. Монстр рычал, широко расставив лапы.

— Цельсь! — крикнул Тэрлак.

Арбалетчики перезарядили арбалеты. Лучники натянули тетиву, прицеливаясь.

— Пускай!

Засвистело. Волк подпрыгнул. Брызнули осколки стрел и болтов, перекушенных его мощными зубами. Ни одна не ранила монстра.

— Пёс бездны, — прошептал кто-то испуганно.

Снова? Через тридцать лет? Но где… Эйдэн быстро оглядел всех. Снова глянул на Кариолана. Седьмой ворон, белый как мел, стоял и даже не шатался. Он же умирал от ран? И тут Эйдэн поймал ускользающую мысль за крыло. Шагнул в круг.

— Назад! — зычно крикнул Тэрлак.

Третий обязан повиноваться Второму. Беспрекословно. Так было всегда. Но Эйдэн сделал ещё шаг к зверю. А затем отбросил саблю в сторону. Туда же полетели ножи и стилеты.

— Эй, — мягко позвал он, протягивая раскрытые ладони к чудовищу, — всё хорошо.

— Эйдэн, это приказ!

Но Третий ворон сделал ещё шаг вперёд.

— Не бойся. Видишь, я безоружен.

Волк смотрел на него и скалился, морща нос. Глаза горели факелами.

— Я не прициню тебе зла, — сказал Эйдэн и снова сделал шаг. Затем другой.

Волк зарычал и попятился. Позади раздался чей-то судорожный вздох.

— Не бойся меня. Всё хорошо. Позволь мне коснуца тебя.

Ещё шаг. И ещё. И снова. И вот уже он чувствует дыхание зверя и видит панику в его красных глазах. И видит, как зверь дрожит.

— Тише, тише. Я никому не дам обидеть тебя. Я же обещал.

Эйдэн протягивает руку и медленно-медленно касается морды. Зверь дрожит от напряжения.

— Ты напугана, я понимаю. Позволь, я помогу тебе.

Рык разносится по лагерю. Вжик — болт арбалета чиркает по плечу Эйдэна. Волк перехватывает, ломает дерево, а затем бросается бежать громадными скачками. Прочь. Прочь. Подальше от людей, во мрак ночи.

— Что это было?

Нург. Уже и Нург подошёл. Эйдэн оглянулся на замершую толпу и засвистел. Пронзительно, призывно. Взлетел на подскочившего жеребца, ударил в бока и прижался к крутой шее.

Со всех сторон сбегались люди. Кричали, стреляли в чудовище. Волк шарахался от них, и во́рону трудно было не упустить зверя из виду. Но наконец обоих вынесло из лагеря, и монстр помчал по степи. Жеребец хрипел от страха, но Эйдэн заставил каурого полететь галопом следом за хищником.

Степь остро пахла морозом и пожухлой травой, и эти запахи пьянили крепче кумыса. Лунный свет заливал равнину, вычерчивая ветви ломких дерезняков.

Где-то завыли степные волки, но тотчас перепугано смолкли. Взмыли в небо летучие мыши из близлежащих рудников. Волк перемахнул через узкую кривляку-речку, скакун Эйдэна забрызгал ледяной водой одежду всадника. Хорошо ещё, что ручей оказался неглубок.

Остановился волк внезапно. Упал на землю, ткнулся мордой в лапы и заскулил.

Ворон спрыгнул с коня, буквально слетел, прямо на серую шкуру, обхватил широченную шею, прижался к ней лицом.

— Тише, тише, — зашептал сипло.

Бешеная скачка давала себя знать. Волк заскулил отчаяннее, а затем посмотрел на Эйдэна, отвернулся и закрыл лапой нос. Ворон рассмеялся.

— Нормально выглядишь. Не толстая.

Взял ладонями морду, настойчиво повернул к себе.

— Ты должна успокоица. Твой страх превращает тебя в зверя. Слышишь?

Он опустился перед ней на колени, заглянул в очерченные черной подводкой глаза.

— Но это всё равно ты. Успокойся, девоцка. Всё хорошо.

Эйдэн поднялся, взъерошил её шерсть на морде, коснулся носом мокрого носа. Волк облизал его лицо.

— Ну вот и хорошо, — мягко сказал ворон и аккуратно вытер мокрость рукавом. — Без паники. Ну, так бывает. Жил себе жил, а потом вдруг оп — и ты волк. С кем не слуцаеца?

Волк сел, обернул хвостом задние лапы и наклонил голову. Он дрожал.

— Я не знаю, как тебе стать целовеком. Цестно. Это ты должна понять сама. Но ты поймёшь, обязательно. А нет, так тоже неплохо. Будем охотиться вдвоём. Представляешь, каких яков ты сможешь завалить? Плохо, цто не сможешь приготовить. Ты вкусно готовишь. Но вряд ли мясо сарлыка, сдобренное шафраном и кинзой, тебе понравица.

Волк чихнул, рассмеялся, немного нервно, и Эйдэн успел увидеть мелькнувшее белое женское тело, округлые груди, бёдра… а в следующий миг перед ним сидела Элис, одетая так же, как он видел её в прошлый раз. Ворон упал рядом с девушкой на колени, притянул к себе.

— Ч-что эт-то было такое? — жалобно пропищала она.

— Всё хорошо, — повторил Эйдэн и погладил её гладкие русые волосы. — Давай разведём огонь? Ты дрожишь. Замёрзла?

Она ткнулась лицом в его плечо и остаточно всхлипнула.

— Это колдовство, да? Меня заколдовали?

Зубы её стучали от пережитого испуга.

— Тш-ш. Давай снацала зажжём огонь? Сиропцик, пока я гнался за тобой, продрог от ветра. Как ёжик зимой.

Он снял плащ, набросил на её плечи, встал и принялся ломать сухой кустарник, царапающий руки. Девочка следила за ним, нахохлившись и кутаясь почти до самого носа.

— Что это было? — снова потребовала ответа сердито и жалобно, когда огонь затрещал слабым подношением.

Эйдэн сел рядом, обнял Элис за плечи.

— Расскажи, цто с тобой было, когда ты ушла. После того как я тебя напугал так жестоко.

Она вздрогнула, вспоминая. Судорожно втянула воздух и доверчиво прижалась к обидчику.

— Я уснула. А когда проснулась, то все вокруг кричали, и Кариолан смотрел на меня так… А потом бросил нож. Прямо мне в глаза.

— Цто тебе снилось?

— Это важно? Хорошо. Пещера. Тёмная и страшная. Там была змея, и она напала на меня. Красная, как засохшая кровь. Я испугалась и превратилась в волка… в волчицу… Мы стали драться. Она пыталась меня укусить. Такая… быстрая. Я едва успевала отпрыгивать, а потом… я её убила. Случайно. Не знаю. Это был какой-то странный сон, очень…

Элис снова задрожала. Ворон ткнулся носом в её висок, закрыл глаза и спросил шёпотом:

— Как настоящий?

— Да.

«Он и был настоящий, маленькая», — обречённо подумал Эйдэн, но заставил голос оставаться тёплым и мягким:

— А цто было потом?

— Я проснулась и увидела Риола.

— Кого?

— Кариолана. Он лежал и смотрел на меня. Нехорошо так смотрел. А затем вскочил и закричал «бартарлаг». Риол был напуган, и я испугалась. А потом… потом… Он швырнул в меня нож!

Элис зажмурилась и затряслась от ужаса. Эйдэн крепче прижал девушку к себе. Коснулся губами лба.

— Тс-с-с. Всё позади. Сиропцик, всё хорошо. Не бойся.

Она обхватила его шею, уткнулась к неё холодным носом и судорожно всхлипнула.

— Потом ты поняла, цто бартарлаг, или как говорите вы — пёс бездны — это ты? — мягко спросил Эйдэн, перебирая её волосы. — И оцень испугалась?

Элис молча кивнула. Ворон вдохнул.

— Бедная девоцка.

Какое-то время он просто слушал её судорожное дыхание, лихорадочный стук её сердца, а потом снова мягко и тихо спросил:

— Ты слышала цто-нибудь о псах бездны?

Девушка снова кивнула.

— А о последнем из них, который принц?

— Дезирэ?

— Верно.

— Да.

И она сбивчиво, но довольно толково пересказала ему всё то, что ворон уже знал. Про магию, отобранную у сказочника, которого девушка называла хранителем, про то, что Пёс обе магии — свою и хранителя — кому-то отдал.

— Ты же не хочешь сказать, что это мне? — больным от осознания голосом спросила она.

Вместо ответа Эйдэн лишь крепче прижал её к себе. Элис порывисто прижалась к его груди, зарылась лицом в куртку.

— Нет.

Ворон молчал.

— Нет, — упрямо повторила Элис. — Нет, нет, это невозможно! Это глупо, это… Почему мне?

Она отстранилась и возмущённо, протестующе заглянула в его глаза, так, словно решение зависело от него. Вскочила и попятилась:

— Нет!

Споткнулась, упала. Села, подобрав ноги, и снова уставилась в его лицо. Её губы прыгали. Эйдэн молчал, понимая, что ей нужно время. Элис зажмурилась и затрясла головой.

— Я не могу быть псом бездны. Это исключено! Он сказал «он должен это принять», но я не он, а женщины псами бездны не бывают. Никто же не говорит: «собака бездны», да? Правда же? Я просто отдам эту магию кому-нибудь…

Распахнула глаза и в них засияла надежда:

— Давай тебе? Ты же… ты…

И покраснела. Эйдэн рассмеялся.

— Идём, — встал и протянул ей руку. — Хворост быстро сгорает.

Она доверчиво вложила пальцы в его ладонь, и мужчина помог ей подняться.

— Ты знаешь, что с этим делать? — всё с той же робкой надеждой спросила она.

Эйдэн засвистел. Помолчал, пока к ним из темноты не выбежал взбудораженный конь. Посадил Элис на холку, запрыгнул позади, обнял и ударил шенкелями по вспотевшим бокам скакуна.

— Знаю. Принять. Не сразу. Сразу тяжело.

— Почему мне? — снова спросила девушка, но уже устало и подавленно.

— Дезирэ от кого-то прятал её. Тот, кто искал, не мог приблизиться к тебе. Или, может, не мог догадаца. И я бы не догадался. Псом бездны мог быть кто угодно, но не ты. Ты была последней, на кого можно было подумать. Поэтому Дезирэ и отдал магию тебе. Элис, так полуцилось, ты в этом не виновата, и ты это не выбирала, но теперь ты — надежда этого мира. Ты оцень добрая. Это ведь ты разбудила Аврору? Верно?

— Нет.

— Не Арман. Это тоцно. Не он. Арман хороший, но не такой. Элис, это сделала ты. И ты — пёс бездны. Если ты примешь это, если возьмёшь себе эту силу, то сможешь отдать мне ту, другую. И мы победим Великое ницто. И остановим разрушение мира.

— Нет, — прошептала она, — нет.

Эйдэн не стал возражать. Они скакали неторопливой рысью, и звёзды освещали степь — луну скрыла рваная туча.

— Как ты догадался, что это я? — пропищала Элис жалобно.

— Потому цто любая бы ударила меня, когда я угрожал. Нетвёрдо, может быть, не насмерть. Но в тебе нет зла. Совсем. Прости, мне нужно было понять, цто именно ты и есть та сестра воронов из легенд. В которой нет зла.

— Нет, я… я про волка.

— По глазам. По испугу в них. Потому цто, если это была не ты, то где ты?

Элис положила голову на его плечо, а потом тихо спросила:

— А что на это скажет мой муж? Как Кариолан отнесётся к тому, что его жена — Пёс бездны?

— Он тебе не муж, — устало выдохнул Эйдэн. — Ты — сестра воронов. Сестра не может быть женой. Хорошо, цто между вами ничего не слуцилось.

Девушка задумалась. Надолго. А затем выдохнула Третьему ворону на ухо:

— Это сделал Гарм. Он разбудил Аврору. Я сейчас поняла это…

А в это время по ночной степи на северо-запад мчался маленький светлый пёсик, бежал, не обращая внимания на усталые, расцарапанные степными колючками, замёрзшие лапки. Не оглядываясь, не останавливаясь. Бежал, чтобы успеть.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

*бартарлаг — строго говоря, это переводится скорее не Пёс бездны, и даже не волк бездны, а скорее смерть мира, или смерть света, смерть всего сущего. В языке кочевников «барт» это и свет, и мир. А смерть обозначается несколькими словами и редко называется вслух. То есть, есть понятие «смерть насильственная», «смерть от старости», «смерть» давняя и пр.8

*Там была змея, и она напала на меня — тут отсылка к прошлой книге, напоминание о том, как Шиповничек сражалась со Великой Чумой. Элис встретилась не с чумой, с малой смертью Кариолана, появившейся в результате раны…

Дополнение 5

Луна освещала окрестности. На стенах никого, кроме дозорных, уже не было, и Марион, опершись о зубец крепостной башни, любовался до странности ровной землёй, плоской, как лепёшка. В ушах звенели шпаги, гудела земля от грохота орудий. Принц запахнулся в короткий плащ, жадно вдохнул воздух.

Ну что ж. Когда-то это должно было случиться.

Однажды он уже встретился со своими страхами в зеркальном коридоре Вечного замка. А теперь всё тоже нужно было пройти и в жизни. Снова.

Марион ненавидел войну. Все эти крики и рыдания раненных, изувеченных людей. Кипящую смолу, льющуюся на живую плоть. Запах пороха и гари. Ярость, превращавшую людей в животных. Страх, пахнувший мочой. Ненавидел себя, потому что ужас в сердце взвинчивался в злость, превращая среднего принца в голодного зверя. «Кто бы мог подумать, — заржал как-то Дезирэ, вытирая шпагу и с любопытством заглядывая в лицо брата. — Пусик Марион скрывает в себе чудовище». И присвистнул одобрительно.

Перед боем, во время боя «пусик Марион» не слышал своего сердца, лишь разум — холодный и беспощадный. Он отправлял гвардейцев на стены, не размышляя о том, сколько из них погибнет, сколько станет калеками. Ни жалости, ни страха не было в принце. И, подавая пример другим, Марион первым прорывался на стены…

Но после…

— Как думаешь, — к нему подошёл старший брат, согревающий руки дыханием, — выстоим? Шанс есть? Во сколько их больше? В пять, в шесть раз?

— Около полумиллиона. Будет тяжко.

— Ты не ответил.

Марион обернулся, заглянул в бородатое лицо. Пожал плечами.

— Кто ж такое знает наперёд? Не выстоим, если этот кондон Кретьен не впустит за стены наших ребят. Их сметут в первые же часы, раздавят о стены. Но сладкому женишку важнее, чтобы мы не захватили его милую невесту.

Гильом хмыкнул, встал рядом и принялся любоваться степью, уступами спускающейся от подножия замка.

— Ариндвальд предлагает устроить переворот этой ночью. Убить де Ровэ, бросить Кретьена в Тёмную башню.

— Звучит заманчиво. А с Авророй что предполагает сделать?

— В монашество постричь.

Они помолчали. Откуда-то издалека до них донёсся волчий вой, необычайно мощный для степных хищников.

— Почему не женить на ком-то? — сухо уточнил Марион.

Гильом прислонился спиной к зубцу, запрокинул голову и посмотрел на луну.

— Её муж станет королём. А не будет Авроры, её королевство можно объединить с нашими. Таким образом, наш с Белоснежкой сын впервые за долгое время станет королём Трёх королевств.

— Ну и падла же твой Аринвальд.

Король Родопсии рассмеялся. Похлопал Мариона по плечу.

— Ну-ну. Мерзкий человечишка, тут ты прав. Это ещё не самый худший план из предложенных. Как-то, знаешь, сразу чувствуется, что он — наставник Дезирэ. А ещё Шарль Аринвальд — тот, кому я обязан падению с коня и многолетнему общению с Фаэртом.

Средний принц поперхнулся. Раскашлялся. Вытаращился на брата:

— Ты давно об этом узнал?

— Всегда знал. Никогда, знаешь ли, не был идиотом. Безногим калекой — да. Идиотом — нет.

Марион выругался, сплюнул со стены.

— Какого дьявола, Гильом⁈ Почему эта тварь до сих пор не на плахе? Почему носит герцогскую цепь?

— Крестик на моей груди, на него ты погляди… — донеслось до них звонкое и пьяное.

Средний принц схватил Гильома за плечи, разворачивая короля к себе лицом:

— Гил. Давай по существу. Ненавижу твои загадки и придворные реверансы. Хотел мне что-то сказать — говори. Ко мне жена идёт. И, клянусь, видеть её пьяное личико я хочу сильнее, чем твоё бородатое.

Гильом вздохнул и поморщился: тупость окружающих по-прежнему раздражала короля.

— Ты заметил, как настойчиво Аринвальд подкладывает мне свою жену?

— Ну? И?

— Белоснежка тоже уже шесть раз заводила со мной разговор о фаворитке…

— Снежка дура?

Король снова поморщился, отвёл руки брата.

— Снежка умнее, чем все, кого я знаю. Включая тебя. Не обижайся.

— Зачем ей это?

— Зачем она делает вид, что играет на стороне Аринвальда? А вот догадайся. А ещё скажи: зачем Шарлю было убивать меня? Ну, тогда, на охоте? Зачем отец — а король Андриан не был идиотом, это ты знаешь — хотел женить тебя на Белоснежке? Скажешь: Эрталия? А зачем, братик, отцу было делать тебя королём Эрталии? Ты же был его наследником. И дураку было понятно, что ты стал бы консортом при королеве. Ну?

Марион растерялся. Такие мысли не приходили в голову среднего принца. Гильом послушал тишину и вздохнул:

— Ещё раз, братик, собери детальки в единую мозаику: Андриан назначает Шарля де Труа наставником и воспитателем Дезирэ, младшего из наследников. После этого на охоте происходит «несчастный случай», и старший сын и наследник внезапно оказывается без ног, а, значит, практически выведен из очереди к трону. Проходит несколько лет, и средний сын женится на Белоснежке, королеве Эрталии, став принцем-консортом при ней…

— Он двигал Дезирэ к трону. Своего воспитанника…

— Ну наконец-то!

Звуки пьяного женского голоса всё приближались. Марион обернулся, встревоженно вслушиваясь. Аня весело распевала, поднимаясь по лестнице башни. Не споткнётся?

— Но потом женихом Белоснежки стал Дезирэ…

— Любопытно, да? Когда ты разрываешь помолвку с королевой Эрталии и решаешь жениться на красотке Синдерелле…

Марион поморщился. Гильом добродушно продолжил:

— … Шарль переигрывает всё и всех. Но давай представим: Дезирэ женился и стал принцем-консортом. Ты женат на скромной дворянке. При этом ты приворожён, то есть, очень скоро умрёшь, если называть вещи своими именами. А, значит, если что-то произойдёт с Белоснежкой… С учётом того, что она — последняя в своём роду и наследников у неё нет…

— Дезирэ станет королём Родопсии. Но он так же сможет претендовать на трон Эрталии… потому что других претендентов нет, а он — вдвовец последней законной королевы.

— В яблочко.

В тоне старшего брата послышалась откровенная издёвка. Марион прищурился. До него начинало доходить.

— Ты думаешь, герцог причастен к пропаже Дезирэ?

Гильом пожал плечами:

— Не знаю. Может, да, а, может, и нет.

— Зачем ты подарил ему герцогство?

— Всем привет! — радостно объявила Аня, появляясь на площадке. — Ух, какой тут вид!

Она пошатнулась, и муж подхватил её и бережно прижал к себе.

— Вот это ты надралась! — заметил восхищённо.

— Сердце кр-расавицы склонно к измене… — озорно запела Аня, и Гильом с удивлением увидел, что брат покраснел.

— Не стану мешать тебе, Мар, показывать жене окрестности, — дипломатично произнёс король. — К тому же задача монарха — почивать, пока его подданные воюют. Доброй ночи.

И направился вниз, размышляя о скудности разума и о том, насколько всё же разительно умственные данные могут отличаться у ближайших родственников. Гильом никогда не видел взрослого Дезирэ, только белобрысого кареглазого мальчишку с выпавшими передними зубами и злой улыбочкой мелкого засранца. Конечно, Гильом попытался узнать о брате всё, что мог, но в итоге так и не смог разобраться: был ли младший принц слепым орудием в руках Шарля де Труа, или они играли на пару.

Белоснежка ещё не спала: сидела у окна и расчёсывала гладкие чёрные волосы, спадающие до самых розовых пяточек. Он подошёл, обнял её и поцеловал в макушку.

— Аврора тоже сказала, что Люсиль вполне красива и украсила бы собой твоё ложе, — заметила эрталийская королева, откидываясь на спинку кресла и насмешливо глядя на мужа. — Мы обе не понимаем: что тебе не нравится в бедной герцогине Ариндвальдской?

— Отчего ж? Вполне смазливая мордашка. И фигура ничего. Но сейчас, когда международная политическая обстановка настолько сложна, мне жаль тратить казну на радости жизни. Фаворитки, знаешь ли, это дорого. А Родопсия после всех войн так и не восстановила экономику.

Взгляд королевы выразил уважение.

— Я могу одолжить тебе необходимые суммы из казны Эрталии. Думаю, это можно будет назвать «представительскими расходами».

— Благодарю. Вы так любезны, Ваше величество. И под какой процент?

Белоснежка рассмеялась. Поднялась, обняла мужа, отстранилась, заглянула в его невозмутимые глаза, привстала на цыпочки и поцеловала в губы.

— Скажем, процентов под пятнадцать годовых?

— Не больше восьми с половиной, — решительно отказался Гильом.

— Девять.

— Это кровопийство, Снежка. Пожалуй, стоит пока повременить с обременением себя фавориткой. В настоящее время мы не можем себе позволить такие расходы.

— Но надежда у Люсиль есть?

— Разумеется. Когда-нибудь.

Белоснежка хмыкнул, повеселев. Гильом наклонился и поцеловал жену в губы.

А где-то, в убранной шёлком и бархатом комнате, под кружевным балдахином в это время беспокойно ворочалась красавица Люсиль, даже не догадываясь, что давно превратилась в предмет специфического юмора королевской семейки.

Спустя часа два король Гильом, размышляя над шахматной партией, завершившейся ничьей, спустился по лестнице донжона вниз. Паж, с факелом освещающий дорогу впереди, почтительно распахнул перед ним дверь спальни.

— Разбуди нас на заре, — приказал король и тут же подумал, что конкретно в Старом городе стоит говорить «меня».

Расстегивая камзол, прошёл вперёд и замер.

Покои были небольшими, но лучшие не смогли бы устроить за это время, а Гильом не был прихотлив. Из квадратной прихожей, увешенной гобеленами, был виден альков, и там кто-то определённо лежал. Король удивлённо хекнул, прошёл в спальню:

— Будьте любезны… — начал было и осёкся.

Попятился, схватившись за горло. Захрипел и рухнул без сознания: он плохо переносил вид крови. Вбежавший на шум паж поднёс факел поближе к кровати и пронзительно закричал.

На шёлковых простынях лежала прекрасная пышногрудая девушка, чьи волосы золотой волной свешивались вниз. Под левой грудью с тёмным ореолом соска, вспыхивая самоцветами рукояти, торчал тоненький стилет. Кровь уже перестала течь, а широко распахнутые глаза застыли в неподвижном упрёке смерти.

Ещё через десять минут в замке больше никто не спал.

ПРИМЕЧАНИЯ

О том, что произошло с Гильомом, о всех трёх принцах Родопсии (в тч. Дезирэ) и их взаимоотношениях рассказано подробнее в книге «Отдай туфлю, Золушка». Там же рассказано взаимоотношениях Ани и Мариона, почему Аня троллит мужа этой арией, а он смущается. История Гильома и Белоснежки там же.

Глава 27 Внутри и снаружи стен

— Ты уверен, Эйдэн? — устало спросил Аэрг и потёр виски.

— Да, — просто ответил Третий ворон.

Первый тяжело взглянул на него, затем на меня, испуганно выглядывающую из-за плеча защитника.

— Как такое может быть? Как может сестра воронов быть Псом бездны?

— Я не знаю. Но это так.

— Ты же понимаешь: если Элис — Пёс бездны, мы должны её убить?

— Понимаю.

Я вздрогнула, зажмурилась и уткнулась в надёжную спину.

— А если она — сестра воронов, то мы должны служить ей и беречь?

— Понимаю.

Аэрг закрыл лицо руками.

— А ещё, о, брат мой, Первый ворон утренней звезды, я скажу тебе, что в Элис — надежда и наша, и мира. Без неё нам не победить Великое Ничто.

— Почему ты не собрал воронов на совет?

— Как я им докажу то, что знаю? Я не могу отдать Элис Кариолану. Он сцитает её женой. А этого нельзя.

— Ты хоцешь забрать её себе?

— Я не могу забрать её себе. Я тоже ворон. Она — сестра моя. Но и отдать её я не могу. Я знаю то, цто говорю. И буду защищать её, пока жив.

Эйдэн произнёс это как-то почти обречённо, без радости. Я судорожно выдохнула:

— Не надо меня защищать! Я сама справлюсь. Я… я просто расскажу Кариолану всё и… Он обязательно поймёт. Он добрый.

Чёрные глаза Аэрга с любопытством уставились на меня.

— Ты видишь, — Эйдэн развёл руками. — Я могу защитить её от Кара, я могу взять её в свой шатёр, но тогда мне придётся биться с Седьмым, и я убью его.

— Это неправда! Если бы Эйдэн хотел убить Риола, он бы это сделал!

Я вышла вперёд. Ну почему они такие задиристые, эти во́роны?

— Элис, скажи мне, — Аэрг погладил узкую бородку, заплетённую в косу, — цьей женой ты хоцешь быть? Эйдэна или Кариолана?

— Да разве я могу выбирать? Вы же женили меня уже.

— Ты выберешь одного, а другого мы убьём, — просто ответил Аэрг.

Что⁈ Они с ума сошли⁈

— Не надо никого убивать! — возмутилась я. — Что за дурацкая привычка? Чуть что, сразу убивать кого-то.

— Ты одна, а их — двое. И каждый не хоцет отдавать тебя другому. Если Кар умрёт, Эйдэн заберёт тебя в свой шатёр. Сцитает сестрой, будешь сестрой. Это ваше дело. Если умрёт Эйдэн, ты вернёшься в шатёр Кара, и твой муж успокоица и больше не будет ревновать тебя. Пока живы оба — жива и вражда.

Я обернулась к Эйдэну. Тот молчал и смотрел себе под ноги. По его лицу, как всегда, невозможно было что-то прочитать. Ну разве что упрямство. Я снова посмотрела на седого Аэрга.

— Можно я просто уеду?

Краем глаза я уловила усмешку Эйдэна. Я даже не увидела её, скорее ощутила. Эдакую добродушную, как у отца, когда ребёнок сморозил чушь, и тут же поняла:

— Меня найдут?

Аэрг кивнул, снова провёл рукой по бородке:

— Элис, ты одна, их двое: решай. Кого оставим тебе живым?

— Вы серьёзно? — почти беззвучно прошептала я и снова оглянулась на Эйдэна, схватила Третьего ворона за руку: — Скажи ему, пожалуйста! Так нельзя!

— Так надо, Элис, — мягко сказал он и тихонько сжал мою руку, словно пытаясь успокоить меня.

Как будто можно было вот так просто взять и успокоиться!

— Должен быть другой вариант!

— Другой вариант есть, — Аэрг прикрыл глаза морщинистыми веками и стал похож на черепаху. — Если убить тебя, то воронам станет нечего делить.

Открыл глаза и воткнул в меня ледяной, точно кинжал, взгляд. Я снова сжала ладонь Эйдэна, но на этот раз Третий ворон даже не попытался поддержать. Просто стоял и молча смотрел на свои сапоги, неподвижный, точно камень.

— А четвёртый выход?

Аэрг покачал головой.

— Ты — женщина, — сказал мягко, — ты — жизнь. Если убить Кара, то Эйдэн войдёт к тебе, как к жене и восстановит род Седьмого ворона. А потом заберёт тебя в свой шатёр. Если убить Эйдэна, то Сафат, его сын, станет Третьим вороном, и давняя вражда уляжется. Не бойся, Элис, Кар не станет тебе мстить за побег с Эйдэном. Ты — женщина. Твоей вина в этом нет. Кар будет любить тебя, и ты родишь ему детей. Всё будет хорошо.

В горле пересохло. Я попыталась проглотить слюну, но не смогла: внутри всё стало колючим.

— Я же сестра воронов. Мне нельзя… — прошептала сипло, с трудом преодолевая пустыню внутри.

Руки и ноги совсем заледенели.

— Так говорит Эйдэн. Он ошибаеца. Он оцень хоцет в это верить. Но всем видно, цто ты ему просто нравишься. Как женщина. Эйдэн готов на всё, цтобы не отдавать тебя другому. Даже нарец сестрой.

Мне вдруг вспомнилось, как дрожали его руки, когда Третий ворон надевал на мои ноги носки. И все эти прижимания к себе, как он зарывался в мои волосы. И словно наяву я услышала: «женщина, иди в шатёр». И только сейчас до меня дошло, почему голос ворона тогда был таким напряжённым. Кровь, ушедшая из конечностей, хлынула на лицо, заливая уши. Я внезапно ощутила, что у меня есть уши. И они сгорают. На всякий случай коснулась левого. Пламени не было.

— Хорошо.

Прокашлялась и повторила:

— Хорошо. Тогда можно сделать это не больно? И чтобы я не почувствовала? Я очень боюсь боли.

— Ты выбираешь умереть самой?

Я удивлённо посмотрела на Аэрга:

— Ну конечно. Раз вся причина во мне…

Эйдэн выдохнул, обнял меня, словно хотел закрыть от всех. Положил подбородок на мою макушку. Я попыталась освободиться. Третий ворон сжал сильнее.

— Ты видишь, Аэрг, — выдохнул он.

Видишь что? Как ты тискаешь чужую жену?

— Вижу, — согласился Первый ворон. — Цто ж. У неё жалостливое сердце, но это не знацит, цто она не просто добрая девушка. Но луцше надежда, цем ницего. Мы можешь выехать сейцас. Восемь. Семь воронов и одна сестра.

Выехать… куда? Я всё же вывернулась и прямо посмотрела в лицо Эйдэну. Там ничего не переменилось, только брови чуть сдвинулись.

— Она не готова, — возразил «брат» сухо.

— Тогда, Эйдэн, Третий ворон кагана, приказываю тебе: отдай мне свой шатёр. Элис останется со мной. Ей ницего не угрожает. Иди и готовься к штурму. Каган возьмёт себе свою женщину, а мы выполним перед ним последний долг и отправимся на восток. Пока скацем, у Элис будет время подготовица.

Эйдэн нехотя разжал руки.

— Ты сказал, а я услышал.

Наклонил голову, круто развернулся и стремительно вышел. Не попрощался даже! Я с упрёком посмотрела на полог шатра. А обещал защищать… эх.

— Не тревожься, женщина, — мягко сказал Аэрг. — Я тебя не обижу. Мой шатёр — твой. Хоцешь есть?

Я села к очагу, протянула руки. Значит, это было испытание? Что-то вроде того, что устроил Эйдэн вечером? Вот же… воро́ны!

— А где ваша жена? — спросила почти грубо.

Лицо ворона помрачнело. Мне стало стыдно:

— Простите, она… Ой.

Умерла?

— Она жива. Возможно. Каган велел разделиться орде на две цасти. Воины отправились вперёд. Женщины, старики, дети, больные и раненые остались позади.

Я закусила губу.

— Ложись спать, Элис. Завтра штурм Старого города. Будет тяжело. Ложись спать, девоцка.

Он сидел у костра, похожий на изваяние. В мою сторону даже не смотрел. Я легла, закуталась в шкуру и уснула. И мне приснилось, что я бегу по замёрзшей степи, стуча когтями по земле, а впереди клубится тьма. И мне страшно, очень страшно.

Утро наступило слишком быстро. Моего плеча коснулась Майя.

— Привет, — шепнула тихо. — Эйдэн попросил побыть с тобой. Что бы ни случилось, держись поближе к нам с Бертраном.

Шатёр был пуст. На носовом платке, расстеленном на земле, лежал кусок пшеничной лепёшки и ломоть сыра. Я быстро поела и поднялась.

— Не знаешь, Мари и Арман доехали до крепости?

Майя покачала головой:

— У нас нет информации. Ты поедешь на лошади Бертрана, позади. Держись крепче и не бойся. Это правда, что ты — Пёс бездны?

— Да, — кисло призналась я.

Майя задумалась. Смахнула светлую прядь со лба.

— Это очень странно. И ты никогда не превращалась до этого в волка?

— Нет.

Мне стало неловко отвечать на вопросы, и я поторопилась выйти наружу. Было ещё темно, небо только-только начало сереть. С краюшку. Кочевники седлали коней, засыпали костры землёй, перемешанной со снегом.

— Почему так рано? — спросила я жалобно, обернувшись к Майе.

Та пожала плечами:

— Война же. Торопятся, — фыркнула зло.

К нам подошёл Бертран, ведя в поводу двух лошадей. Помог жене сесть, обернулся ко мне. Он улыбался, и глаза блестели весельем.

— Ну что? Вперёд, в средневековое варварство?

— Смеёшься? — проворчала Майя. — У нас там дочь где-то, непонятно где. А малышка Осень вообще скоро в осаду попадёт. А тебе всё шуточки.

Кот рассмеялся:

— Так а грустить чего? Зло неизбежно. Если рыдать каждый раз, когда кто-то умирает, так слёз не хватит.

— Не кто-то, а хотя бы близкие…

— Мои слёзы им помогут? — хмыкнул Бертран.

— Не помогут. Но они были бы уместны. Слёзы ничему не помогают, только пыль с глаз удаляют. Но если есть сердце…

— Значит, у меня его нет, Май, — мягко ответил он. — Нам лучше выезжать сейчас, иначе мы окажемся в хвосте орды. А там не здорово, честно.

Он поднял меня на круп лошади, запрыгнул в седло, цокнул, ударил стременами, и мы помчались.

— Удобно? — спросил принц через некоторое время.

— Да. Вы же не поссорились?

— Нет, — Бертран рассмеялся. — Старый-старый спор. Герман, салют, бродяга. Ну что, шанс посмотреть на штурм своими глазами, а не в кино?

— Я бы предпочёл в кино.

— Знаю. Для вас и снимаю. На стены только не рвитесь, и всё будет хорошо. Пушек в это время не так чтобы много, ядра до́роги. Ни гераней, ни абрамсов нет. Никто не нажимает в бункере кнопочку, рвущую людей в клочки где-то за сотню километров. Всё ручками-ручками. Самим приходится.

И он снова ударил в бока коня, повернулся ко мне щекой:

— Кар злится. Не подходи к нему. Держись вот этого чистоплюя. Я бы тебя сразу ему отдал, но не поймут. А будет штурм, и никто особо ничего не заметит. Во́роны, насколько понимаю, сразу полетят на стены. Я — тоже…

— Ты будешь сражаться со своими⁈

Бертран расхохотался:

— «Свои» это такой философский вопрос, скажу тебе… Я эрталиец. Как думаешь, монфорийцы для меня свои или нет? А родопсийцы? Эрталия то воюет с Монфорией против Родопсии, то воюет с Родопсией против Монфории. Кто из них — свой? А когда моя маменька со своим мужем воевала, как думаешь, кто из них был мне своим? Нет, мне ближе слова одного замечательного товарища: «я дерусь — потому что я дерусь». И точка.

И почему Пёс бездны — не он?

— Свои для меня это Майя. Анька, и её муж, потому что — её муж. Ребёнок их. Ты вот, свалилась на мою голову. Осень там, да. Эйдэн — хорош, воронёнок. Герман и Майя — свои. А остальные… Какое мне дело до них?

Орда снималась и перетекала в движение. Очень скоро вокруг я стала видеть только незнакомые лица. Они кричали что-то, цокали на своём наречии. Я покрепче обхватила талию Бертрана и прижалась к нему.

Если я смогу передать силу Эйдэну, то мы с ним остановим всё вот это?

Я закрыла глаза, зажмурилась и попыталась сосредоточиться, увидеть магию внутри. Но, кроме красных и зелёных кругов, внутри ничего не было. Тогда я тихонько завыла, для надёжности. А потом чуть не спрыгнула с коня.

— Рехнулась? — опешил Бертран, чудом меня перехватив.

— Гарм! — закричала я. — Гарм, он остался… он потеряется… Он маленький! Вдруг с ним что-то случится⁈

— Он наверняка у Эйдэна. В последнее время, твой пёс, мне кажется, души не чает в Третьем вороне.

— А если нет?

Бертран выругался сквозь зубы:

— Элис, мы не сможем повернуть назад сейчас — нас затопчут. Успокойся. Уже через два часа ты будешь всё знать точно. Если что — обещаю, я найду тебе твоего Гарма.

А если нет? А если… Меня продолжило трясти. Бедный, маленький пёсик. А если он сейчас мечется между лошадьми, уворачиваясь от копыт? Если скулит, зовёт меня и отчаянно боится? Если…

— Не реви, — буркнул Бертран. — Нам действительно невозможно… Эй, перестань немедленно!

Его глаза округлились. Лошадь рванула, отчаянно заржав, и я упала на землю. Встряхнулась, облизнулась и бросилась назад, туда, где мог быть Гарм, сквозь толпу кочевников, которые почему-то отчаянно вопили и стреляли в меня. Их лошади оказались умнее: они шарахались в стороны, уступая мне проход.

И тут мой нос уловил тонкий знакомый запах.

Гарм.

Я прижалась носом к земле, отвернулась и пустилась по следу. Гарм бежал тут часов девять назад. Он чего-то боялся, это чувствовалось. И очень-очень торопился.

Пара болтов ткнулась мне в бок. Я досадливо лязгнула зубами: ну надоели, честное слово!

Эйдэн крикнул не стрелять. Его приказ подхватил Аэрг.

Я прижала уши к голове: слишком громко. Слишком много шума. И страха. Все эти потные тела, воняющие злостью и страхом… Истошные крики лошадей.

Наконец, всё это осталось позади, я глубоко вдохнула аромат трав, мышей, глухарей и — Гарма. Он поранил лапки, и теперь его привычному аромату добавился запах крови моего пёсика. Я зарычала и прибавила ходу.

Вскоре мой нос уловил и другие запахи. Лошадь. Одинокая лошадь. А вот тут она останавливалась, и её седоки разводили огонь. Тонко пахло Мари. И лягухом. И остро-остро — сырными крошками. И…

Эйдэном?

А этот-то что тут делал?

Все эти запахи не были свежими. А вот след Гарма становился всё чётче и, не тратя время на историю, я побежала дальше.

Город я почувствовала раньше, чем увидела. Это был целый букет совершенно разных ароматов, но сильнее всего — живой человеческой плоти. И овцы. Овцы пахли особенно вкусно, и я снова облизнулась. Если прямо сейчас сломать во-он тот сарайчик… овчарню, это называется овчарней… то можно очень вкусно полакомиться. Шерсти, конечно, много, но шкуру можно не есть. А вот горячая кровь…

М-м-м…

Я снова облизнулась. И почти повернула к вкуснятине, когда дунул лёгкий ветер, и нос ощутил совсем близко, совсем рядом…

Он был здесь! Он едва дышал.

Я прыгнула в большую канаву и сразу увидела светлое тельце. Подбежала и облизала его. Гарм открыл глаза и слабо тяфкнул, словно просил за что-то прощения. И тогда я всё поняла.

Схватила его шкирку, как щенка, и побежала в перелесок, а оттуда по глубокому руслу мелкой реки, почти ручейка — к стенам замка. Там, наверху, ходили дозорные. И что-то происходило. Мы замерли у самых камней стены. Я прислушалась.

Наверху были войска. Эти войска были очень взбудоражены. Гарм осторожно высвободился из моих зубов и сел, виляя хвостиком. Я легла на прохладные валуны. Сердце вздрогнуло от страха. Там, наверху… Откуда она тут? Я тихонько чихнула, чтобы выгнать отвратительный запах из ноздрей, а затем снова втянула воздух и тряхнула головой.

Мы с Гармом переглянулись.

Маменька? В Старом городе? А рядом с ней… герцог Ариндвальдский? Я напрягла слух и сквозь шум разговоров, криков и биения сердец услышала её голос:

— Кретьен женится на Авроре. Гильом — на мне. Чем вы недовольны, Шарль?

— Чем недоволен? — голос герцога резал льдом. — А какое место, милая, вы отвели для меня в ваших планах? Чем я должен был быть доволен, по-вашему? Люсиль была дура, но она была хороша. Зачем такая поспешность, скажите мне? Вы убили её, не согласовав со мной! Вы похерили весь наш план…

Я поняла, что они находятся внутри стены, а я их слышу их голоса и чувствую запах из узкой бойницы.

— Шарль, Боже! Не будьте занудой. Вы могли бесконечно ждать, когда Гильом возьмёт вашу жену в любовницы. А я вам скажу: никогда. Он скорее с Синдереллой стал бы спать, чем с Люсьен.

— Это ещё почему?

— Да потому что он вас вычислил, Шарль. Не тупите.

— С какой стати…

Я почти увидела, как маменька закатила глаза:

— Они играли с вами. И только здесь мы могли бы устроить им ловушку. Марион заперся в башне вместе с женой, но он идиот. Как думаете, когда кочевники ударят в стены, что станет делать наш добрый принц?

— На его месте я бы атаковал вместе с войсками кагана…

Сессиль рассмеялась:

— Вы бы — да. А он — нет. Особенно после того, как я, рыдая, буду просить его о защите. Сначала враги — а потом предатели. Так решит Марион. Поверьте, я его хорошо успела изучить. И вот, пока он сражается с каганом…

Она многозначительно замолчала.

— Мы казним убийцу, — рассмеялся Шарль холодно. — Так себе план, дорогая. В нём слишком много слабых мест. Например, король Гильом может и не жениться на вас.

— Даже ради спасения жены? Не верю.

— Вы замужем. Это вторая проблема.

— Уже нет. Всё продумано, поверьте мне.

— Кроме того, что получу я, — резко напомнил герцог Ариндвальдский.

— Меня, — прошептала Сессиль, и я услышала звук поцелуя. — Но потом, когда я уже стану королевой Эрталии и Родопсии.

— А Кретьен…

— А Кретьен — кретин. Забудьте о нём. Лучше подумайте о том, как сломать Аврору. Гильома я возьму на себя.

И в этот момент тревожно запели трубы: дозорные увидели приближающуюся орду. Гарм вскочил, тяфкнул и из последних силёнок бросился в решётку канализационного стока. Я снова облизнулась и задумалась. А где же Арман и Мари? Но поздно было возвращаться к их следу.

«А был бы Румпель, он бы просто шагнул в зеркало. Плохо быть маленькой беззащитной феей» — вдруг вспомнилось мне. И ещё: «позови через зеркало того, кто явится». Речь же была о Дезирэ, да? О Псе бездны? То есть…

Обо мне?

Глава 28 Король-неженка

Затылок пульсировал. Гильом застонал и попытался потрогать его, но пальцы коснулись подушки. Тогда он приподнял голову и, наконец, нащупал тугой бинт. А потом вспомнил: окровавленный труп в собственной постели короля, женщина, Люсиль. Открыл глаза. В воздухе расплывались красные круги, и Гильому не сразу удалось восстановить чёткость зрения. Чёрт, что это было? И ладно, убийство. Не такая уж редкость при дворе, хотя, конечно, убийство супруги главного дознавателя это — из ряда вон выходящее событие. Но что, чёрт возьми, Люсиль в одной сорочке делала в постели короля⁈ Гильома, конечно, основательно приложило затылком о каменный пол, но не до такой степени, чтобы он забыл, что в собственную спальню никого не вызывал.

Король сел на постели, морщась.

Комната была не его. Даже по гостевым меркам разорённой Монфории слишком маленькая. Узкое окно. Башня? Да ещё и зарешеченное. Гильом нахмурился.

— Эй, там, — крикнул сипло. — Воды королю.

Занимался рассвет. Это сколько ж Гильом провалялся в бессознании? Он попытался встать, но мир зашатался. Мужчина снова скривился и дотронулся до затылка. Если кость не раскололась, то, считай, уже повезло.

Двери раскрылись, и вошли две женщины. Впереди — Сессиль, жена коменданта Маленького города, Анри фон Бувэ, а заодно — фаворитка Кретьена де Труа. Ну и бывшая фрейлина королевы Белоснежки. Позади — Синдерелла, младшая сестрёнка Анны, жены Мариона.

— Доброе утро, Ваше величество, — промурлыкала Сессиль фон Бувэ, и обе присели в реверансе. — Прошу простить за такие покои… Но вашу спальню всё ещё приводят в порядок после произошедшего. Там повсюду кровь. А другого помещения так быстро не нашлось.

— Хорошо-хорошо, воды принесите, — отмахнулся Гильом.

— Синди, будь добра, принеси воды, — велела Сессиль, и вторая тотчас вышла. — Мой король, вы узнали убитую?

«С чего это она меня допрашивает?» — нахмурился Гильом, но решил ответить:

— Естественно. Передайте приказ герцогу Ариндвальдскому подойти сюда. И просьбу моей супруге последовать примеру дознавателя.

— Боюсь, Ваше величество, что королева неважно себя чувствует, а герцог обязательно подойдёт, как только сможет.

Это была наглость. Гильом же обладал достаточным умом, чтобы понять её значение. И чтобы скрыть своё понимание ситуации.

— Чем же занят герцог? — недовольно уточнил король, зевая.

— Видите ли, ночью, когда герцог Ариндвальдский обнаружил труп своей супруги, он обвинил в произошедшем хозяев замка и заколол герцога Монфорийского. После этого Кретьен де Труа частично перебил наших людей, а частично велел бросить в темницу, и теперь вы, Ваше величество, и ваша супруга — пленники этого замка.

— Чёрт… как неловко получилось. Но вы на свободе, как я погляжу?

Сессиль потупила лазурные глазки, и от длинных тёмных ресниц на нежные девичьи щёчки легли тени. «Как она умудряется выглядеть на восемнадцать в свои… сколько там? Двадцать пять… да нет, давно тридцать?» — невольно подумал Гильом. Неужели Белоснежка права, и Сессиль — одна из фей?

Глупо было запрещать их. Естественно, они все ушли в тень, и теперь никто не мог знать наверняка которая из женщин — человек, а которая — ведьма.

— Герцог Кретьен всегда был очень добр ко мне. Ваше величество, у меня сердце рыдает, когда я думаю, в каком затруднительном положении вы оказались. Но уверена, если вы согласитесь покарать убийцу Люсиль, то всё уладится.

— Причём тут Люсиль? Кретьен, насколько я понял, мстит за отца. Вы предлагаете выдать ему Аринвальда? Кстати, где сейчас Шарль? Тоже в темнице?

Раньше, чем она ответила, и раньше, чем Гильом догадался сам, каким именно будет ответ, в сердце пополз холодок неприятного предчувствия.

— Так ведь Ролланд де Бовэ погиб из-за того, что Шарль Ариндвальдский мстил за супругу. А не было бы убийства Люсиль, никто бы и не пострадал.

Дверь открылась, вошла Синдерелла с подносом, на котором стоял хрустальный кубок. С водой, очевидно. Склонилась в низком реверансе и подала королю. Гильом медленно отпил.

— И кого же подозревают в убийстве Люсиль? — усмехнулся король, уже зная ответ.

— А есть только один человек, кому герцогиня Ариндвальдская могла помешать. Она была всегда такая милая, такая добрая! — Сессиль чуть всхлипнула, на глазах её выступили слёзы, засверкав, как бриллианты. — Нет, вы не подумайте, Ваше величество, что я осуждаю королеву Белоснежку. Вы так мудры, так мужественны, что, понятно, она не смогла удержать собственную ревность…

И Сессиль выразительно замолчала, давая Гильому возможность осмыслить сказанное. Синдерелла поставила поднос с пустым бокалом на маленький прикроватный столик. Подошла, взбила подушку, и король благодарно откинулся на неё, приняв полусидячее предложение.

— А есть доказательства, что моя супруга упала настолько низко? — раздумчиво протянул он.

— О, мой король, как бы мне хотелось верить в невиновность королевы! Вот только, кто ещё мог возревновать вас к любовнице и убить её?

— Её муж? — невинно предположил Гильом.

Отрицать их связь с Люсиль не имело смысла: труп раздетой герцогини нашли в постели короля. Интересно, Белоснежка знает уже или… И что думает жена по этому поводу? Впрочем, вот тут как раз не стоило беспокоиться: Снежка никогда не была дурой. По крайней мере, сколько он её знал.

— Ну что вы! Зачем ему? За убийство особы такого ранга положено колесование с последующим сожжением на костре. К тому же все знают, что герцог не ревнив.

— И где же Шарль сейчас? — полюбопытствовал Гильом.

Он полулежал, закрыв глаза.

— Держит внешнюю стену, Ваше величество. Такой ужас, что всё это произошло как раз тогда, когда войска кагана подходят к городу.

— А Её высочество Аврора?

— От переживаний принцесса слегла.

«То есть, она тоже в плену».

— Я ударился головой, — пожаловался король. — Ничего не соображаю. Всё плывёт и меня тошнит. Пусть за меня на суде отвечает мой брат.

— Принц Марион с небольшим отрядом заперся в башне, и войска герцога Кретьена осаждают сейчас её.

— Да вы все с ума посходили! — резко воскликнул Гильом, сел и открыл глаза. — Кто командует армией снаружи?

— Боюсь, что никто, Ваше величество.

Значит, и про Аривальда ложь. Король потёр лоб, морщась.

— Мне нужно согласиться на казнь моей жены? — уточнил сухо. — Сессиль, давайте откровенно. Что ещё от меня требуется. Не будем ходить вокруг да около.

— О, как Вы могли…

Он прищурился, и госпожа фон Бувэ осеклась.

— Не казнь, нет, — мурлыкнула мягко. — Суд. Это удовлетворит обоих герцогов и примирит их.

— Понятно. Суд с ожидаемымым приговором. Ещё?

Сессиль потупилась, искоса глянула на него.

— Ничего. Хотя… прикажите принцу Мариону сдаться. Его всё равно убьют, если он продолжит сопротивляться.

— Если Мар сдастся, что с ним сделают?

— Ничего, — она улыбнулась снисходительно, — выпустят к армии.

— Не слишком ли рискованно для Кретьена? — начал было Гильом и замолчал.

Не слишком. К городу подходят орды кочевников, и, понятно: Марион и родопсийские войска примут удар на себя. На секунду мелькнуло искушение послать всех к чертям собачьим, предоставив заговорщиков милости восточных соседей, но затем Гильом одёрнул себя. Без полководца эртало-родопсийцев сомнут и растопчут. Погибнет множество людей.

Чёрт.

— Что ещё?

— Ваше величество, я вам нравлюсь? — нежным голоском уточнила Сессиль.

«Очень. Для виселицы — самое то».

— Ещё сильнее, полагаю, вы нравитесь господину дэ Бовэ.

— К моему прискорбию, я получила известие, что мой муж скоропостижно умер.

Гильом внимательно посмотрел на неё.

— Положим, — процедил холодно, — и что я получу взамен?

— Выйди, — так же холодно велела Сессиль Синдерелле, и сестра невестки короля покорно повиновалась. Ну надо же. — Ваше величество, никто не настаивает на нашем браке, но если вы женились бы на мне, прямо сейчас, сегодня, то герцог Ариндвальдский, муж моей погибшей подруги, и герцог дэ Равэ, брат моей погибшей подруги, согласны будут заменить казнь Белоснежки монашеским обетом.

Король снова устало закрыл глаза.

— Я хочу увидеть Мариона.

— О, вы так бледны. Пожалуй, это будет опасно для вашего здоровья… Достаточно ведь написать.

Гильом криво улыбнулся:

— В замке заговор. Король под арестом…

— Ваше величество!

— Сессиль, мы с вами скоро одно ложе разделим, вы серьёзно считаете, что стоит продолжить экивоки? Король под арестом, королева одной ногой на эшафоте, главный сыскарь — замешан чёрт знает в чём, а вы полагаете, что Марион, прочитав неизвестно кем написанную бумажку, сразу ей поверит? Вы плохо знаете моего брата. Он не настолько туп.

Король встал и направился к двери.

— Ваше величество, там опасно…

— Вряд ли опаснее, чем здесь, — отрезал Гильом, распахнул дверь и лишь скривился, увидев монфорийских стражников. Люди герцога.

Интересно, Кретьен, новый герцог Монфории, игрок или игрушка?

Гильом решительно направился в сторону той башне, на которой они с братом разговаривали ночью. Стража молча последовала за королём. В дверях лестницы снова мелькнуло хорошенькое бледное личико рыжей Синдереллы.

Король вышел во внутренний двор, прошёл мимо каменного кочевника, мимо голой черешни. Снег на каменных плитах оказался основательно утоптан: видимо, пока Гильом валялся без сознания, в замке много чего произошло. Местами белый покров был запачкан чёрным порохом и красной кровью.

Гильом поднялся на стену. Стража следовала за ним попятам. Дозорные на стенах угрюмо расступались.

— Ваше величество! — короля догнал Кретьен де Труа… то бишь, де Монфор, получается. — Здесь опасно…

«Он понимает, что эта женщина так же легко расстанется и с его покровительством?» — подумал Гильом и улыбнулся:

— Если я не поговорю с братом, через пару часов здесь станет намного опаснее.

Дверь в башню со стены оказалась забаррикадирована. Из-за стен доносилось приглушённое:

— … Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил… — а затем яростное: — Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе…

— Аня! — крикнул Гильом и поморщился от боли, прострелившей затылок. — Позови Мариона.

— Вот ещё! Мы работаем по пятницам, с двух до трёх. Запись осуществляется через терминал. Становитесь в электронную очередь.

— Ань, — это уже Марион.

За дверь раздалось яростное перешёптывание. Затем из узкой бойницы высунулось дуло мушкета.

— Разговаривайте. Но я бдю за вами. Особенно за тем, рыжим.

Кретьен не был рыжим, но его каштановые кудри действительно золотились на солнце.

— Мар, ты там как? Есть убитые, раненные? Сколько вас там?

— Легион, — заорала Аня. — Все бодры и веселы.

— Три верблюда, пять слонов, — отозвался Марион весело. — Не хочешь присоединиться? Коней только с собой захвати. И чёрных, и белых. Ну и Белоснежку, конечно. Для полной радости.

Гильом пожал плечами, посмотрел на Кретьена:

— Беда с этими младшими братьями. У вас есть? Ах да, двое же, верно? Было пятеро, двое погибли… Марион, не помнишь, как звали того, которого ты заколол при штурме Отчаянных Шутов?

— Он не представился.

— Ты невежлив, Мар. Так сколько у вас там убитых и раненых? И вообще, я твой король. Быстро доложись по форме.

Король пропустил новую волну дерзостей мимо ушей. Марион ответил уже, чётко и по существу. Слоны, понятное дело, раненные. Такие же неуклюжие. Верблюды, ясно же, убитые. Те, кто не просит пить. С количеством тоже всё было ясно и понятно. Но нужно было сделать так, чтобы Кретьен, не самый, впрочем, хитроумный человек Монфории, не догадался, что ответ уже был дан.

— Ладно, Мар, хорош придуриваться. Тут у нас Люсиль убили, пока вы там забавляетесь. В моей, между прочим, постели. И как ты думаешь, кто? Та, кого я пригрел на груди! Моя собственная супруга. Так что, пока я тут разгребаю последствия, давай-ка бери ребят и дуй за стену. Разобьёшь кочевников и возвращайся. Может, ещё успеешь застать правый суд.

— Вот ещё! — возмутилась Аня. — Никуда мы не пойдём. Нам и тут неплохо. Акустика — зашибись! Хошь — Короля и шута горлопань. Хошь — Пикник или Нау. Сам Князь бы позавидовал.

Марион молчал.

«Давай, — устало думал Гильом. — Думай, братик. Я тебе и так всё сказал».

— Решайтесь быстрее, принц, — неприятно рассмеялся Кретьен. — И помните: ваш сын у нас.

Дьявол! Гильом укусил себя за внутреннюю поверхность щеки, сохраняя безразличное выражение лица. А вот так нечестно. О том, что в заложниках у заговорщиков малолетний ребёнок Мариона и Ани, Сессиль не сочла нужным сообщать своему королю. Это многое меняло.

— И кто поручится за то, что едва мы откроем двери, нам всем просто не перережут глотки? — рассмеялся Марион за дверью.

— Так получилось, Ваше высочество, что снаружи — ваша армия, — пояснил Кретьен. — И мы очень рассчитываем на то, что она отстоит наш город от орды с востока. С ними, конечно, Ариндвальд, но он же дознаватель, не командир. Вы понимаете?

Это понимал не только средний принц. Войска не пойдут за Шарлем Ариндвальдом. Гильом стиснул кулаки. Ну же, братишка! «Мы слишком мало общались, — подумал король мрачно. — Только в детстве. А потом я свалился с коня. А потом Мар быстро женился на Ане и отправился в странствия. Не поймёт».

— Принесите ребёнка, — велел Марион. — Отдадите мне сына, и мы выйдем.

— Э нет, — расхохотался новый герцог Монфории. — Твой сын останется у нас как залог того, что, расправившись с каганом, ты не примешься штурмовать стены крепости.

— Как я должен понять, что малыш жив?

— Просто поверь.

— Я похож на идиота?

— Есть такое, — съязвил Кретьен.

Гильом нахмурился, быстро решая задачку противоречий, но тут вмешалась подоспевшая Сессиль:

— Ваша светлость, отдайте дитя Его величеству. Марион всяко сможет довериться брату. И в то же время заложник останется в замке. Синдерелла, принеси маленького принца.

Грохнул выстрел. Сессиль взвизгнула. Схватилась за голову, оглянулась на простреленную шляпку.

— Шлюха! — засмеялась Аня, перезаряжая мушкет. — Клянусь, я с тобой поквитаюсь, герцогская подстилка!

В пальцах вдовы коменданта запылал зелёный магический огонь. Гильом примиряюще поднял руку:

— Аня, не оскорбляй мою невесту. Сударыня, вам лучше вернуться в замок и подготовить всё для суда. Двенадцать присяжных. Прокурора. Адвоката. Всё по новым законам.

Зелёное пламя погасло.

— Гильом, ты серьёзно? — завопила Аня. — Да на ней же клейма…

И замолчала.

Гильом обернулся к Кретьену:

— Кто будет выступать обвинителем против моей супруги?

— Шарль де Ариндвальд.

«Пока Мар будет спасать твою задницу на поле боя».

Что-то загрохотало, задвигалось.

— Гил, дай знать, когда ребёнок будет у тебя, — дружелюбно и как-то совсем близко отозвался Марион, видимо баррикаду внутри разобрали. — Проход свободен, дверь открыта. Но те первые десять человек, кто войдут, отправятся клянчить милости на небеса.

Они подождали ещё несколько минут. И тут запели трубы. Это могло означать лишь одно: дозорные на башнях увидели вражеское войско. Гильом медленно вдохнул и выдохнул. Времени оставалось совсем мало.

На стену поднялась Синдерелла, держа в руках свёрток со спящим младенцем. Присела в реверансе и протянула королю. Тот принял.

— Эртик у меня, — крикнул громко.

Его тотчас окружила молчаливая стража, обнажив шпаги и направив острия внутрь круга. Гильом сделал вид, что воспринял угрозу как защиту. Откинул уголок конвертика и полюбовался круглым розовым носиком и щёчками племянника.

Двери распахнулись.

Родопсийцы выходили клином, с обнажёнными шпагами в руках. Двадцать шесть человек, включая самого принца и его жену.

— Держи Эрта подальше от окна, — подмигнул Марион брату. — Ползает, что твой таракан. Оглянуться не успеешь — вылетит в окно.

— Эх, солдату-у-ушки, браво ребятушки! — загорлопанила Аня.

Маленький отряд промашировал по стене, спустился по лестнице. Загрохотали цепи, затем охнул подъёмный мост. И только когда Гильом услышал радостные вопли за стеной, а затем целый рокот приветствий, король смог выдохнуть. Теперь бы как-то передать вот этого малыша наружу. И пусть Марион уводит армию прочь, в Родопсию. Пусть станет новым королём.

— Ваше величество, добро пожаловать на суд, — злорадно осклабился Кретьен и махнул страже.

Шпаги убрались в ножны.

— Нет, ну не так же сразу, — возмутился король. — Моё величество сначала примет ванную. Опять же, утренний костюм — это не вечерний костюм. Разница огромна. И побриться надо.

— Вы хотите сбрить бороду? — оторопел Кретьен.

Гильом демонстративно закатил глаза. Похлопал новоиспечённого герцога по плечу.

— Друг мой, вы никогда не были королём, поэтому вам не понять, насколько важен представительный вид для монарха. Мне, кстати, нужна служанка. Любая, на ваш выбор. Лишь бы умела менять пелёнки и кормить годовалых детей. Или сколько там ему…

Кретьен продолжал тарищиться.

— Нет, — терпеливо пояснил король. — Я не собираюсь брить ни усы, ни бороду. Но, видите ли, друг мой, вы не женаты, а потому вам некому подсказать: за растительностью на лице нужно ухаживать, постригать и сбривать всё лишнее, иначе это будет выглядеть неряшливо. Так что насчёт служанки? Ну или стражника, если тот умеет менять пелёнки и…

Герцог молча кивнул первой попавшейся женщине, с любопытством наблюдающей за ними. По чистой случайности это оказалась Синдерелла. Гильом, не оглядываясь, пошёл обратно в свои покои.

— Не забудьте отдать распоряжение приготовить для меня ванную, — напомнил он усталым голосом человека, обречённого вечно напоминать окружающим тупым людям о важных вещах.

«Вот же… неженка», — зло подумал Кретьен.

Вальяжный монарх начинал его бесить. Да уж, Марион, конечно, был бы лучше на троне. И опаснее. Потому что мужчина, который чересчур заботится о собственной внешности и даже, по слухам, полирует ногти, разумеется, не может постоять ни за себя, ни за собственное королевство. В общем, хорошо, что король Родопсии — Гильом. Его переиграть будет легко.

Глава 29 По приколу

Арман осторожно поднял голову Мари с плеча и переложил на колени. Девушка лишь вздохнула и пробормотала во сне:

— Кролики… эм делить на жи и умножить…

Маркиз усмехнулся грустно. Видать, ему на роду написано заботиться о чужих женщинах, делить с ними темницы и невзгоды. Он не имел никаких видов на жену Германа, но, в конце концов, хотя бы раз в жизни может женщина полюбить его самого, а не просто использовать как трамплин? Ну или как подушку.

Как же глупо они попались! Разъезд дозора, встретивший их, по счастью (или несчастью?), ночью, проводил беглецов к темноволосому дворянину, представившемуся герцогом Ариндвальдским. Выслушав их, седоволосый и щуплый мужчина обернулся к молчаливому темноволосому человеку, напоминающему медведя, и попросил:

— Ваша светлость, полагаю, их нужно провести к принцессе.

Арман не сразу узнал в темноволосом герцога дэ Равэ-старшего.

Кто бы мог заподозрить советника короля в коварстве? Да и от де Равэ ожидать подлости было бы странно. Нет, конечно, когда Арман оказался в подвале, то сразу схватился за шпагу, но сопротивление не было долгим. Правда, темноволосую «светлость» маркиз достал клинком до самого сердца и ещё троих стражников ранил, но затем Армана избили и забросили в каменную клеть, отгороженную от коридора одной решёткой. А бедную Мари схватили раньше, чем она успела воспользоваться кольцом-невидимкой. И сейчас оба дожидались неизбежной казни.

Стражи в коридоре не было — дежурили снаружи. Понятно: наверняка все нужны на стенах — враг подступает. Ну хоть не пялится никто в последние часы жизни.

«Интересно, — размышлял Арман, — А если каган захватит замок и обнаружит нас в подвале? Ну то есть не меня, Мари, конечно. Освободит или решит, что она — предательница? Меня-то в любом случае казнят».

Когда послышались тихие шаги и шорох ткани по каменным плитам, маркиз осторожно разбудил Мари:

— За нами пришли. Ты как?

— Надо наброситься на стражников сразу и скрутить. Если использовать твою ногу в качестве подножки, а верёвку перекинуть за верхнюю поперечину…

Но из тьмы вопреки ожиданию проступила женская фигурка в зелёном шёлковом платьице. Рыжие волосы блестели при свете свечи.

— Я принесла вам поесть, — прошептала девушка и как-то странно глянула на Мари. Немного обиженно.

— А ключи от камеры, случаем, не захватила? — весело хмыкнула Рапунцель. — Ну давай, что принесла.

Незнакомка мило покраснела. Вытащила из принесённой корзины пирог, просунула им через решётку. А потом у туда же сунула бутыль с вином.

— Решётка антимагическая, да? Они догадались? Ключ у меня есть, но стража на выходе вас не выпустит… Если только… Мам, одна ты сможешь выйти. Я отдам тебе своё платье, и стража подумает, что это я…

— Кто? — Мари поперхнулась пирогом.

— Я. Конечно, ты фея, и, если будешь на свободе, сможешь нас всех освободить. Только ты уж и Аню освободи, пожалуйста. И Мариона у неё не забирай.

Рыжеволосая красотка замялась. Отблески свечи золотились на веснушках.

— Ладно, уговорила: не заберу, — пообещала Мари и поднялась. — Я вообще сюда пришла именно для того, чтобы спасти Аню и её мужа. А сейчас, дочурка, открывай-ка дверь.

Незнакомка отступила и покачала головой, хитро прищурившись.

— Нет, мам. Второй раз я не попадусь на твои уловки. Поклянись своей магией, что никогда не причинишь мне зла, не сделаешь сознательно ничего, что могло бы причинить мне вред, даже руками другого человека.

Мари улыбнулась.

— Клянусь.

— Своей магией, — подсказала девушка.

— Клянусь своей магией, — торжественно пообещала Рапунцель.

— И не причинишь моей сестре Ане, её мужу Мариону и их сыну вреда.

Мари терпеливо повторила фейскую клятву. Незнакомка выдохнула с облегчением и открыла дверь. Арман поднялся, но странная девушка покачала головой:

— Мы с мамой похожи внешне. Только она более красивая, но если поменяться одеждой, то стража особо не заметит разницы. А вот мужчину с женщиной трудно перепутать.

— Но у нас есть… — начал было Арман и осёкся.

Кольцо-невидимка — это хорошо. Но пусть лучше оно останется у Мари. Положим, стража не заметит и пропустит. А дальше? Вдруг на девушку натолкнётся кто-то из знакомых? Тут не надо гадать по зеркалам, чтобы понять: в замке случилось что-то нехорошее.

— Что происходит? — деловито уточнила Мари.

От рассказа спасительницы Арману поплохело. Хорошо, конечно, что дочка Майи и Бертрана вместе с мужем снаружи. Но бедняжка Аврора явно находится в большой опасности. «Напрасно она выбрала Кретьена», — грустно подумал маркиз.

— Ждите меня, я скоро вернусь, — шепнула Мари, переодеваясь в платье «дочери».

Арман тактично закрыл глаза.

Открыл, когда дверь решётки скрипнула и тихонько грохнула, а новая сокамерница положила ему голову на плечо, привалившись к боку тщедушным тельцем. Как-то так просто, без лишних стеснений. Закрывать замок Мари не стала.

— Вы же знаете, да, что она за вас не выйдет замуж? — спросила девица с жалостью.

— Знаю.

— А. То есть, вы такой же, да? — устало уточнила девчонка и поджала ноги. — Ну хорошо. Есть люди, которых любят, а есть те, которые не для этого.

Сердце Армана дрогнуло.

— А для чего? — глупо переспросил он.

— Не знаю. Каждый для своего. Кто-то для славы, кто-то для денег. А кто-то так… сбоку постоять. Не у каждого есть своя сказка.

«Я, наверное, сбоку постоять».

— А вы для чего?

— Я? А, просто. Погреться и погреть. Вам вот холодно?

Он покосился на неё, но не увидел ничего, кроме рыжих волос. Пожал свободным плечом.

— Холодно.

— Ну так я могу согреть. Мне несложно.

Девушка потянулась к нему и поцеловала в щёку. Не по сестински. Арман невольно отстранился.

— Вы не любите к поцелуи? Ну, можно и без них.

И столько в её голосе прозвучало покорной усталости, что у маркиза защемило сердце.

— Давайте лучше я вас погрею? — предложил он.

Обнял девчонку, закутал в плащ и прижал к себе. Кажется, она удивилась. Прижалась, как брошенные котёнок, ткнулась лбом в его шею.

— Хотите, я расскажу историю про Кота, сапоги и идиота, который не нашёл ничего лучше, чем напиться перед первой брачной ночью? — добродушно спросил Арман.

— Расскажите, — девушка подняла лицо.

Он увидел светлые глаза, рыжие ресницы, и очень милые, по-детски трогательные веснушки, покрывающие её пушистые щёки и тоненький длинный носик золотым кружевом.

— Садитесь ко мне на колени, — предложил осторожно. — Пол холодный. Обещаю, я не стану к вам приставать.

Девочка захихикала, потом всхлипнула.

— Не верите?

— Верю, — шепнула она. — Вы смешной. Смешным можно верить.

И пересела к нему на колени. Снова положила голову на плечо и стала тихонько сопеть, затаившись, как мышка.

— Жил-был один человек, и было у него три сына, — начал Арман, стараясь говорить жизнерадостно, чтобы эта девочка не догадалась о тревоге, поселившейся в его сердце, и не испугалась больше, чем уже была напугана.

Запели трубы. Аврора, метавшаяся по комнате словно раненый зверь, остановилась. Схватила стул и швырнула его о стенку. Ту же, о которую разбился хрустальный графин и фарфоровая чаша.

— Какого лешего⁈ — завопила принцесса. — Какого дьявола вы всё это сотворили⁈

Ей никто не ответил.

Герцога убили. Её, блин, герцога.

— Идиотка! — прорычала Аврора, стискивала кулаки. — Идиотка! Девчонка! Поверила ж тварюге!

Подумать только! Она, как наивная мышка, поверила в союз, предложенный коварной Белоснежкой! А ночью, ночью… Белоснежка убила любовницу своего мужа. Нет, а ведь заливалась соловьём: да, пожалуйста! Да я только рада буду. Престиж.

А потом…

Аврора судорожно всхлипнула и, чтобы не расплакаться от бессильной ярости, ударила кулаком в стену.

Понятно, что взбешённый Ариндвальд пошёл выяснять отношения с королевой-убийцей, и понятно, что герцог, неофициальный хозяин Монфории, попытался его остановить… Не то, чтобы Аврора очень уж страдала из-за гибели надменного дэ Равэ, но… Всё так запуталось! Герцог Ариндвальдский жаждет крови за стенами, новый герцог Монфории взбунтовался внутри стен, обвинив Аврору в заговоре на стороне Белоснежки, в результате которого погиб его отец.

— А я-то тут причём⁈ — бессильно зарычала девушка и снова ударила кулаком в стену. Вскрикнула от боли.

Сползла по стеночке и принялась зализывать ссадину на костяшке. Всхлипнула. Уткнулась в колени. Ярость схлынула, оставив только безнадёжность.

Вот и для чего Аврора так долго балансировала меж Сциллой и Харибдой? Зачем?

Дверь раскрылась, и вошёл Кретьен. Выражение его лица было сурово. Он сделал шаг в комнату и застыл, скрестив руки на груди и скорбно глядя на принцессу, сидящую на полу.

— Аврора, встаньте. Мне больно видеть вас такой.

— Какой? — безжизненно спросила она.

— Забывшей о своём достоинстве.

Аврора закрыла глаза, туже обхватила колени. «Он сейчас скажет, что я должна идти на плаху, — с отчаянием подумала принцесса. — А я начну рыдать и просить его меня помиловать. И тогда точно потеряю всякое достоинство, но… чёрт! Как же страшно!»

— Я не знала о планах Белоснежки, — выдохнула устало, стараясь не стучать зубами, пока говорит.

Кретьен молчал.

Девушка не знала, как убедить герцога в своей невиновности. Какие привести доказательства? Какие вообще могут быть доказательства?

Кретьен молчал. Аврора всхлипнула, не удержавшись. «Ещё немного, и я начну цепляться за его колени», — поняла с ужасом. Страх переполнял, страх бился в жилах. Сердце колотилось, словно бешенное. Она ещё сильнее стиснула колени руками.

— Пожалуйста, — прошептала, и голос всё-таки дрогнул. — Кретьен… мне просто не было никакого смысла убивать Люсиль. Зачем это мне?

Она всё же сорвалась: из глаз покатились слёзы, голос задрожал.

— Встаньте, — велел Кретьен.

И подал ей руку — сама Аврора подняться была не в состоянии. Герцог заглянул в её перепуганное лицо, помолчал ещё немного, а потом тяжело уронил:

— Я вам верю. Я верю, что вы не участвовали в заговоре.

Девушка снова судорожно всхлипнула. Пошатнулась, и Кретьен приобнял её за талию, притянув к себе. Другой рукой снял прилипшие волосы с её щеки.

— Но вы приказали открыть ворота, — сказал с горечью. — Именно вы впустили этих людей в наш замок, Аврора. Да, вы не замышляли зла, но всё же мой отец погиб из-за вас.

— Я… я не знала…

Она зажмурилась, пытаясь остановить едкие слёзы, облизнула распухшие искусанные губы. Но страх и отчаяние были слишком сильны.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Но мой отец погиб из-за вас. Из-за вашей недальновидности, Аврора. Из-за вашего непослушания.

— Простите, — прошептала она, сломавшись.

— Посмотрите на меня, — приказал герцог.

Девушка с трудом открыла глаза, залитые слезами. Она больше не походила на гордую принцессу: страх поработил её. В серых глазах герцога мелькнуло что-то похожее то ли на торжество, то ли на удовольствие. Он наклонился и поцеловал её солёные губы, грубо смяв их. Аврора не посмела возразить и воспротивиться.

Кретьен, спустя пару минут закончив терзать её губы, отстранился.

— Я постараюсь вас простить, Аврора, — сказал с горечью и великодушием. — Постараюсь помнить, что вы — всего лишь маленькая, глупая женщина. Но впредь никогда не смейте возражать мне или перечить. Сегодня состоится наша свадьба. Вы станете моей женой, разделите моё ложе и станете послушной женой. Женой короля, понимаете?

Она невольно отшатнулась, чувствуя, как холодеют щёки.

— Сегодня?

Герцог поднял брови и холодно, высокомерно глядя на неё, уточнил:

— Вы против?

— Нет, но… это очень… быстро и…

— А времени ждать больше нет, Аврора. Враг под стенами. Или вас выдать кагану? В конце концов, зачем нам строптивая принцесса?

— Как вы смеете! — она вспыхнула остатками гордости.

Кретьен сжал лёгкие светлые волосы в кулак, натягивая вниз и заставляя запрокинуть лицо. Снова поцеловал, грубо вторгаясь языком в рот. Девушка упёрлась ладонями в его плечи, но герцог, закалённый в боях и тренировках, не заметил её сопротивления. Аврора замычала ему в рот, дёрнулась, вдруг ощутив, как он поднял её юбки, и шершавая широкая ладонь легла на её бедро, а затем двинулась выше, выше. Принцесса замерла от ужаса.

— Вот так, — прохрипел Кретьен. — Слушайся меня. Как преданная жена должна слушаться мужа. Твоя задача — рожать мне сыновей. А говорить ртом оставь мне.

Он нажал на её ягодицы, заставляя прижаться к его паху, и Аврора почувствовала, словно в неё упёрлось что-то каменное.

— Кретьен, — в отчаянии зашептала она. — Пожалуйста… Мы ведь ещё не женаты…

Герцог заглянул в её лицо и, видимо, то, что он увидел, ему очень понравилось. Пьяно выдохнув, мужчина прорычал:

— К чёрту. Хочу сейчас. Не бойся, потом я на тебе женюсь. Не брошу.

И коротко заржал. А потом пояснил, ухмыляясь:

— Не выпендривайся. У тебя нет выбора, Аврора. Ты должна сейчас искупить вину перед мной. Хотя бы отчасти. Хоть немного.

— Нет, — прошептала девушка и рванула, но её тотчас швырнули обратно.

Аврора закричала. И сразу же завопил Кретьен. Железные пальцы выпустили тонкие волосы. Девушка упала и поползла прочь. А потом сообразила, что герцог вопит от боли. Обернулась.

На полу, сжав низ живота руками, корчился обидчик. Из его пальцев сочилась кровь. Рядом рычал… Гарм? Кажется, так звали пёсика Элис?

— Элис? — прошептала Аврора, вся дрожа. — Элис здесь? Но откуда? И… каган захватил город?

Пёсик снова прыгнул на герцога, укусил за нос, рванул, оставляя рваную рану, а затем обернул мордашку к принцессе. Облизнулся и вдруг улыбнулся, высунув язык.

Аврора замерла. Застыла. Протянула к нему руку, вглядываясь.

Герцог выхватил кинжал и попытался ударить пса. Тот легко отскочил, цапнув зубками волосатую руку.

— Эй? — недоверчиво прошептала Аврора. — Эй… это ты?

Кретьен так и не понял, что его убило. Откуда возник светловолосый парень, который ударил ногой по запястью герцога, выхватил кинжал и… Дальше де Равэ уже ничего не успел увидеть.

— Ты его убил, — потрясённо прошептала девушка. — Ты убил его, Эй…

— Повезло мудаку, да? Даже не помучился как следует.

Он подошёл к ней, точь-в-точь такой, каким она его помнила… вспомнила. Вихрастый, в дублете цвета бычьей крови, в джинсах, ухмыляющийся зло и радостно, с блестящими светло-карими глазами. Вот только осунувшийся, посеревший, с синеватыми тенями вокруг глаз. Аврора протянула руку и неверяще коснулась его лица. Пальцы уколола щетина. Эй на миг закрыл глаза. Потом взял её за руки, лизнул кровоточащие костяшки:

— Осень, уходим. Скоро здесь будет жарко.

Яша, Эй, Дезирэ — у него много было имён — наклонился, снял с ещё дёргающегося в конвульсиях смерти герцога перевязь, надел на себя, подхватил плащ, накинул себе на плечи, капюшоном скрыл светлые волосы.

— Он… из-за меня убили его отца… Белоснежка убила. Не отца, а любовницу мужа, но из-за меня они смогли… и я… А ты…

— Всё тебе наврали. Обвели вокруг пальца, как лохушку. Пожалуйста, мелкая, давай, соберись. Не время для истерик.

— Они поймут, что это не Кретьен, — прошептала Аврора, чувствуя, как её начинает бить дрожь.

Её обманули? Снова? Ситуация повторяется. Неужели всё в мире обречено повторяться? Голова кружилась от хлынувших воспоминаний, прорвавших дамбу колдовства.

— Не поймут.

— Ты ниже его ростом, ты…

— В коридоре полумрак. Они знают, что, кроме вас двоих, здесь никого больше не было. Люди смотрят и ни хрена не видят. Они увидят плащ. Всё, им хватит. Пошли. Стоп. Надень.

Он поднял с кровати тёплый плащ принцессы, закутал её.

— Идём венчаться, — заржал весело и потащил за собой.

Осень обмерла от ужаса, когда лже-герцог решительно прошагал мимо равнодушной стражи, таща немного упирающуюся невесту за собой.

— Пошевеливайтесь, Ваше высочество, — велел хрипло и раздражённо, но так тихо, что опознать голос ни у кого возможности не было.

Стража не отреагировала и на это. Вытянулась привычно и безучастно, и Аврора в ужасе подумала, что, даже если бы герцог начал избивать её на глазах у этих людей, они бы и не пошевелились: смотрели бы таким же тупым и равнодушным взглядом.

На лестнице она вырвала свою руку из руки Эйя и попятилась.

— Я никуда с тобой не пойду.

Дезирэ обернулся, прищурился.

— Это ты меня заколдовал! Я всё вспомнила. Ты лишил меня памяти, ты…

Он шагнул наверх, обнял девушку, очень мягко, коснулся носом носа и лизнул его:

— Привет, истерика. Осень… тихо, мелкая.

— Это не истерика! Просто ты — чудовище. Ты меня бросил…

— Я тебя спас, — без тени улыбки сказал Дезирэ. — И тебя, и весь мир. Других вариантов не было. Мир я спас тоже для тебя. Ну и по приколу. Пока ты спала, бездна не могла его сожрать — ведь сказка не закончилась. А этот мир — мир сказок. Бездна не могла его сгрызть, пока сюжет одной из них не завершён.

Осень зажмурилась. От него по-прежнему немного пахло псиной.

— Ты бросил меня, — всхлипнула она. — Меня должен был разбудить добрый человек, не ты!

— Или не человек. Главное, чтобы добрый, — усмехнулся Дезирэ и потёрся щекой о её волосы. — Прости. Я идиот. Ну просто я хотел, чтобы ты была счастлива.

— Без тебя?

Дезирэ насмешливо тяфкнул и прикусил губу с досадой.

— Ну, я же монстр. Типа того. Вот и сейчас ты же не хочешь идти со мной, да? А придётся, — провокационно заметил он.

Осень сердито посмотрела на бывшего пса бездны.

— Это казуистика. Это…

— Да моя ж ты умная женщина! — восхитился парень. — Вот что значит: высшее образование! Какие клёвенькие слова ты знаешь.

Принцесса покраснела. Он подул ей на лоб.

— Потом разберёмся, зайчишка. Сейчас бежим. Потом можешь меня прибить, если захочешь. Было бы неплохо вывести из замка своих, пока Элис всё не разгромила нахрен.

— Элис? Но она…

— Потом. Всё потом. В храме есть тайный ход. Давай, мелкая, ты ж у меня умница. Вот выберемся из этой западни, победим Бездну, и тогда ты со мной разберёшься. Можешь на горох в угол поставить. Это, кстати, очень больно. Ок?

Осень молча взяла его за руку, и они снова побежали вниз.

Но когда подскочили к закрытым дверям полуподземного храма, до беглецов донеслись звуки человеческих голосов, и Эй тотчас замер, закрывая собой девушку.

— Это вы так говорите, Ваше величество. Меж тем простая логика свидетельствует: никому, кроме вас, смерть несчастной герцогини была не нужна. Понятно, что вы хотите спасти вашу жизнь…

Аринвальд. Шарль, герцог Ариндвальдский. Это его сухой, точно пересохшая зимой земля, голос.

Дезирэ молча сжал руку Осени.

ПРИМЕЧАНИЕ

Дезирэ и Осень — герои книг «Пёс бездны назад» и «Подъём, Спящая красавица», там же рассказана история их взаимоотношений. Дезирэ так же участвует во второй книге цикла «Отдай туфлю, Золушка»

Почему Синди (а рыжая красотка в подземелье это естественно Синди) назвала Мари мамой? Мы же помним, что Кара поменялась внешностью с Мари, да? Ну а в романе «Отдай туфлю, Золушка» родственные отношения Синди и Кары это один из главных двигателей сюжета. В общем, Синди ошиблась.))

Не считая современной одежды, это она и есть, Синди, Синдерелла

Глава 30 Колокольчики в соломе

«Зачем люди создали черепицу?» — с досадой подумала я. Расколотая глина больно резала подушечки лап. Когда я запрыгнула на крепостную стену, то меня заметил лишь один дозорный и едва не поплатился за это, но, немного пожевав, я всё же сплюнула его вниз. Надеюсь, парнишка выжил: ведь ров под крепостной стеной до краёв наполнился снегом.

Следующим прыжком я перемахнула на башню внутренней стены, более низкой, чем внешняя. А потом — на крышу самого замка, и сейчас сидела, дёргая пострадавшими лапами. Наконец, прицелившись, но толком не зная, куда хочу попасть, я прыгнула во внутренний двор, где росла черешня. И сразу поняла, почему выбрала именно этот дворик: дерево уже пометил Гарм. И, кажется, не только его.

И вот как девушка я очень осуждала его за такое непотребство, а как волчица…

Я подбежала к каменной статуе. Всегда считала её памятником какому-то воину, но сейчас вдруг ясно увидела: это живой человек. Жуть какая! Судя по густому фиолетовому туману, несчастный уже много лет стоит, застыв холодным камнем. Я обошла его, обнюхивая и страдая его страданиями, и вдруг увидела, что человек смотрит на меня. По серой щеке катится одинокая слеза, а в глубине камня пульсирует живое сердце. Несмотря на весь гранит, явно чувствовалось внутреннее тепло. Совсем слабенькое, но живое.

Заскулив, я ткнулась в статую носом, а потом обхватила руками, словно несчастный был моим родным братом.

Бедняжка…

В храме было очень холодно. Сюда не доносились крики из-за стен. Да и со стен — тоже не доносились. Белоснежка сидела на скамье подсудимых, внизу, у подножия амвона. Её руки сдавливала верёвка: не столько мера защиты от преступницы, сколько способ её унижения. Король Гильом, безучастный, скучающий, занимал почётное место на солее и лениво рубился сам с собой в шахматы, полулёжа в просторном кресле с изогнутой спинкой и кривыми ножками. Длинные ноги короля были вытянуты, на коленях покоился свёрток со спящим младенцем внутри. Рядом, на другом креслице, пристроилась Сессиль в бирюзовом платье, так красиво подчёркивающим насыщенный цвет её глаз. Двенадцать молчаливых седобородых мужчин восседали в первом ряду. Храм был оцеплен стражей.

— Таким образом, злой умысел налицо, — завершил герцог Аринвальд свой доклад.

Он читал его с амвона, словно священник.

— Всё это хорошо, милейший, — Гильом стукнул ладьёй по доске, ставя чёрным шах, — а по какому указу мы сейчас судим королеву? Знаете, я люблю во всём порядок и точность. Потому как если по приказу от двадцать второго апреля одна тысяча четыреста восемьдесят шестого года, так это расчленение и сварение всех уд, а если по указу о смертоубийстве от тысяча триста пятидесятого, то изгнание. Король Луи Четвёртый был очень милостив. Как можно вынести приговор, не зная точно, согласно какого указа мы сейчас разбираем дело?

Герцог поморщился. Педантизм короля был широко известен.

— Согласно указа тысяча пятьсот девяносто четвёртого, сожжение.

— Но, дорогой мой, — король оторвал взгляд от доски, с изумлением посмотрев на советника, — разве королева применяла колдовство? Позвольте, указ тысяча пятьсот девяносто четвёртого гласит: «Мы, Божьей милостью король Андриан, владыка Родопсии, законный владыка Эрталии, желанный владыка Монфории, повелеваем в случае злодейского использования нечистых сил…».

Шарль скрипнул зубами, провёл ладонью по коротко стриженным волосам. В пыточных герцога меньше всего интересовал номер указа. Ариндвальд придерживался мнения, что есть лишь две категории арестованных: виновные и условно невиновные.

— Тогда по указу тысяча четыреста восемьдесят шестого, — злорадно припомнил он слова короля.

Гильом оторвал изумлённый взор от шахмат и посмотрел на супругу.

— Ваше величество, вы разве применили к госпоже Люсиль яд? Герцог, напомните, пожалуйста, ещё раз суть произошедшего в моей спальне этой ночью.

— Умерщвление железом, — любезно отозвалась Белоснежка. — Это был кинжал.

— Стилет, — с упрёком поправил её король. — Как можно их перепутать, моя дорогая? Стилет — оружие колющее, ширина клинка не толще иглы, а кинжал — оружие с обоюдоострым лезвием, режущее. Нет, колоть кинжалом, конечно, тоже можно…

Белоснежка сдвинула тонкие чёрные брови и упрямо возразила:

— Я уверена, что это был кинжал. Просто клинок у него был слишком узок.

— А я настаиваю, что вы ошибаетесь, — король откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Герцог, не могли бы вы продемонстрировать нам оружие, коим была умерщвлена ваша супруга?

— Это важно?

— Безусловно, милейший. Я бы даже сказал: принципиально!

Гильом загородил чёрного короля конём и задумался.

— Ферзь, — мягко заметила королева. — Через три хода белые могут съесть чёрного ферзя.

Герцог вполголоса приказал служке принести орудие убийства. Король погладил бородку.

— Это если слон не будет шевелиться.

Белоснежка вскинула брови:

— На каждого ферзя найдётся свой конь…

— Ваше величество, — запротестовала Сессиль с нежной улыбкой, — на судах не положено судьям разговаривать с подсудимыми…

Гильом рассеянно пожал плечами:

— Странное правило, вы не находите? Как можно судить человека, если ты не можешь с ним пообщаться?

— Можно задавать вопросы по расследуемому делу…

Король сложил пальцы домиком, внимательно посмотрел на невесту, и та неожиданно для себя смутилась впервые в жизни. Выждав паузу, Гильом скучающим голосом заметил:

— Герцог, соблаговолите указать, как из данной позиции съесть чёрную королеву, используя коня против слона.

— Я не силён в шахматах, Ваше величество, — процедил Ариндвальд.

— А вы, моя дорогая? — король обернулся к мадам фон Бувэ.

Та улыбнулась, изогнулась ланью, склонившись над доской так, что Гильому открылся вид на её грудь, впрочем, вполне соблазнительно-целомудренный, и тонкую, высокую шею с завитком золотистых волос.

— Я бы пошла ладьёй…

— Здесь пешка.

— Ничего страшного. Пешка съест ладью, но, в свою очередь, будет съедена белым ферзём и… шах, Ваше величество!

Король подвинул коня, защитив короля. Сессиль нанесла новый удар. Гильом переставил чёрного ферзя:

— Белому королю мат, моя дорогая. Партия завершена.

— Но к чему это было? — хмуро уточнил герцог.

— Как вы думаете, может ли человек, способный в три хода поставить из этой позиции мат мне, забыть захватить с собой собственный стилет из трупа только что убитой им жертвы?

Сессиль и Ариндвальд переглянулись. Женщина снова улыбнулась:

— В спокойном состоянии мы много чего можем не забывать, но — паника. Страх разоблачения. Естественное потрясение, испытанное убийцей, увидевшей жертву…

— Согласен. Логично. Давайте вообразим комнату, озарённую светом луны, ведь свеча уже погасла. На пышной постели в ожидании любовника спит красавица-герцогиня. Дверь бесшумно открывается, и в комнату на цыпочках ступает преступница, скрывая лицо полой плаща…

— Зачем? — перебила мужа Белоснежка, слушавшая его с любопытством. — Зачем скрывать лицо, если в комнате, кроме спящей, никого нет? А если бы кто-то был, то вряд ли преступление состоялось бы. Не будет же она убивать жертву при посторонних? Тогда преступница могла бы просто спросить, который час, например. Если же в комнату войдёт человек, скрывающий лицо, то это вызовет неизбежные подозрения…

Гильом постучал подушечками пальцев друг о дружку и кивнул:

— Поправка принята. Итак, в комнату на цыпочках… Цыпочки оставляем, Ваше величество?

— Оставляем, Ваше величество. Всегда можно сказать, что не хотела потревожить Его величество. А разбудить жертву не хочется.

— … входит преступница, не скрывающая своего лица. Убедившись, что жертва спит, она вытаскивает фамильный стилет, который потом сможет опознать любой эрталиец, даже ребёнок, и втыкает его в жертву…

— Кинжал, — поправила Белоснежка.

— Кстати, Ваше величество, куда вы его воткнули-то?

Белоснежка задумалась.

— Ну, если так поразмышлять… Я бы перерезала шею. С учётом того, что я женщина, и рука у меня довольно слабая. Опять же, у меня ведь особо не было практики. Если бы мне нужно было бы убить, а не ранить…

— Герцог, а госпожа Люсиль в какое место получила удар? — равнодушно уточнил король.

— В сердце, — ледяным тоном сообщил Аринвальд.

Вошёл служка и внёс кинжал, завёрнутый в шёлковый носовой платок. Почтительно положил перед королём.

— М-да, — взгрустнул Гильом. — Нестыковка получается, Ваше величество. Вы убили герцогиню Люсиль точным ударом в сердце. И, кстати, стилет для такого удара вполне подходит. А это всё же, стилет. Вот тут, обратите внимание…

Он снял конвертик с колен, положил на кресло. Подошёл к подсудимой с оружием в руках. Их тотчас разделила стража.

— В чём дело? — Гильом удивлённо обернулся к герцогу.

— Ваше величество, — напряжённым голосом велел Ариндвальд, — вернитесь, пожалуйста, на своё место.

Гильом пожал плечами, вернулся, сел, положил ребёнка на колени и забросил ноги на стол. Шахматные фигурки посыпались на пол.

Горизонт почернел, земля задрожала от топота копыт. Марион усмехнулся, тряхнул головой, прогоняя из неё нежные мысли о жене и детях, и обернулся к войску:

— Ну что, — сказал устало и добродушно, — готовы?

Воины настороженно молчали.

— Я вёл вас в бой не единожды. Мы с вами взяли четырнадцать крепостей и пять городов. Неплохо, да? Каждый раз перед боем я говорил вам: мы победим. И мы побеждали. Раз за разом. Я когда-нибудь солгал вам?

Он замолчал, и воины недружно, вразнобой ответили:

— Нет.

— Никогда…

— Ни разу…

И в этом роде. Марион слушал их, смотрел на них. Он знал этих людей, помнил если не имена, то лица. Знал их слабые и сильные стороны. Делил хлеб и вино, ужас и боль. И дурную злость торжества. Принц выдохнул.

— Я не лжец. Вы знаете это. И сейчас я вам лгать не буду. Нам не победить. Если только ангелы не явятся с небес, или Пречистая Дева… ну, вы знаете.

Он усмехнулся. Лица посуровели, в глазах некоторых появился страх.

— И всё же сейчас я прошу вас: бейтесь. Не за этот город. Не за этих людей, греющих задницы за высокими стенами. Не за ублюдков, заперших перед нами двери. За Эрталию. За Родопсию. Разрушив Старый город, кочевники пойдут на запад и на север. Кто-то теснит варварские племена с востока. Позади нечто ужасное. Их единственный шанс выжить — захватить наши земли. Забрать ваших жён, дочерей и сестёр в свои гаремы. Или сделать рабынями. Вырезать ваших сыновей и младших братьев. Так было всегда. Так будет всегда.

Принц привстал на стременах:

— Помните, чем больше дикарей вы заберёте с собой на тот свет, тем меньше их прорвётся через Родопсийские горы. Вот и всё, что я хотел вам сказать. Просто попытайтесь убить их раньше, чем они — вас. А я с вами. И впереди вас.

Он пришпорил коня, пуская его перед строем и раздавая последние указания. Вперёд выступила лёгкая кавалерия, вооружённая пистолетами. Три ряда. Атаковать, выстрелить из обоих пистолетов, смять ряды и по возможности отступить за рейтаров, вооружённых аркебузами, защищённых тяжёлыми латами. Перезарядить и снова атаковать, дав и рейтарам возможность перезарядить оружие. Атаковать. Уже саблями. Ворваться широкой цепью, круша всё и всех на скаку. И сгинуть, конечно.

Марион был среди первых.

Кочевники остановились в тысяче шагов от строя защитников города. Вперёд выехали семеро в чёрных одеждах. Вороны. Трое из них ели его хлеб, пили его вино и кофе, сваренный им Аней. И какое же счастье, что жена сейчас в безопасности.

Принц не двигался, замер, удивлённый остановкой орды. Чего они ждут?

К семерым подскакал человек, сверкающий золотыми доспехами. Каган? Это его они ждали? Марион замер с поднятой рукой. Трубачи застыли с горнами, приложенными к губам.

Один из чёрных пришпорил коня и поскакал к отряду эртало-родопсийцев. Они хотят договориться?

— Приветствую тебя, о цестный держатель таверны!

Как там его… Эйдэн? Ухмыляется ещё.

— И тебе не хворать, птица вещая.

— Рад видеть твоё повышение. Ты взял принцессу в жёны? — полюбопытствовал ворон, подъезжая совсем близко.

— Я и был женат на принцессе. Но ты, знаешь, тоже не говорил мне, что ведёшь войско кагана. Чего хочет твой хозяин?

— А цего обыцно хоцет молодой и симпатицный мужцина, не обременённый болезнями и бедностью? Женица хоцет. Скажи, что за нужда привела тебя под стены Старого города? Твой король — повелитель Родопсии. Его жена — Эрталии. Зацем ты в Монфории… — Эйдэн скользнул взглядом по стягу, реющему над отрядом, — принц Марион?

— Мимо проезжал. Дай, думаю, загляну на чаёк. А тут вы.

Лицо Эйдэна сделалось скучающим.

— Мой повелитель хоцет женица на принцессе Монфории Авроре. Мы не желаем тебе зла, принц Марион. Ни тебе, ни твоему королю, ни его жене. Никто из моих людей не станет мешать вам уйти. Уходите. Не удобряйте цузую землю кровью.

Марион стиснул рукоять шпаги.

Гильом скрестил ноги в лодыжках, просунул руку в конверт и, видимо, потрепал ребёнка то ли по щёчке, то ли по макушке.

— Вы понимаете, да? — спросил, зевая. — Ни один монарх не подсуден никому, кроме истории и Бога. Я знаю все деяния моих предшественников. Например, Луи Четвёртый умер, сидя на горшке. Он мог быть славным малым, этот Луи Четвёртый, отважным рыцарем, изящным дамским угодником, но все будут помнить, что Луи умер, обосравшись, извините за вульгаризм. И я не хочу стать Гильомом первым, обосравшимся. Нет, господа. Я не возражаю поменять одну супругу на другую, поймите меня правильно. В чём-то это даже мне выгодно, но всё должно быть сделано строго по закону, чтобы ваш монарх вошёл в анналы истории как Гильом Справедливый, а не… ну, вы понимаете.

— Ваше величество, — мурлыкнула Сессиль, опуская ресницы, чтобы скрыть гнев в глазах, — объясните нам, что вам не нравится. Доказательства налицо: Люсиль мертва. Мотив убийства есть. В груди убитой кинжал вашей супруги… Очевидно же кто убийца!

Король вздохнул.

— Всегда мечтал о хорошенькой дурочке. Давайте с самого начала…

Из груди Аринвальда вырвалось глухое рычание.

— Во-первых, согласно какому закону мы судим?

— Мы судим по законам военного времени!

— В каком году принятым? И каким монархом?

Герцог скрипнул зубами, его лицо потеряло привычную безразличность. Черты исказила ярость, серые глаза потемнели.

— Мне кажется, Сессиль, мы ошиблись, — процедил он. — Изначально мы предположили, что убийство совершила королева, а её супруг об этом не знал, но сейчас…

Гильом вздохнул, рассеянно погладил поверх толстого одеяла крепко спящего ребёнка, словно кошку.

— Ваше величество, — нежно замурлыкала Сессиль, — вы же на нашей стороне против убийцы, верно? Мы так любим своего государя и так преданны ему!

— Ну хорошо, — сдался Гильом. — Я не припомню ни одного закона, который разрешает кому-либо судить монарха иной державы, но… В конце концов, король я или нет? Пусть я останусь деспотом в памяти народа и убийцей королев, но чёрт возьми! Я хочу, чтобы Её величество продемонстрировала свой коварный удар. Это-то мне можно? Я хочу это увидеть, в конце концов!

В голосе короля послышались капризные нотки.

— И после демонстрации вы согласитесь подписать приказ о казни королевы? — сухо уточнил Аринвальд.

— Ну естественно! Но поймите, милейший Шарль, я ж умру от любопытства, если не узнаю наверняка, как она это сделала!

Герцог холодно посмотрел на короля и поклонился.

— Что нужно для удовлетворения вашего… э-э… вашей любознательности?

Гильом оживился, поднялся, снова положил младенца в кресло. Взял кинжал и подошёл к королеве. Стража дёрнулась было, но Аринвальд поднял руку, останавливая её. Король протянул кинжал Белоснежке:

— Покажите, Ваше величество, свой удар.

— На ком же прикажете показывать, Ваше величество?

— На мне. Ну, не всерьёз, конечно…

— Ваше величество! — запротестовала Сессиль, вскочив.

Гильом оглянулся.

— Не правда ли, она милая дурочка, Ваше величество?

Белоснежка улыбнулась:

— Милочка, брак со стариком-комендантом вам на пользу не пошёл, полагаю. По-вашему, я прикончу короля? Публично? На глазах многочисленных свидетелей? Вы в своём уме?

Сессиль потупилась. Герцог устало выдохнул:

— Войска кагана осаждают город. С минуты на минуту сюда явится Кретьен, герцог Монфории. Не задерживайте нас, будьте столь любезны. Приговор должен быть подписан королём в течение получаса. А затем сразу помилование и ссылка в монастырь. Если затянете, у нас не останется времени на помилование.

— Ну, дорогая, давай, — мягко попросил Гильом. — Не задерживай господ судей.

Белоснежка пожала плечами:

— У меня руки связаны, как я могу ударить?

— Действительно…

Гильом разрезал верёвку на её запястьях. Взял руки королевы в свои и бережно помассировал кисти и тонкие пальчики. Аринвальд вытащил карманные часы.

— Двадцать шесть минут.

— Покажите мне ваш удар, Ваше величество, — мягко напомнил Гильом.

— При свидетелях?

— Свидетели хороши тем, что преданны своему повелителю. У них даже зрение устроено особым образом. Что видит хозяин, то и они.

Белоснежка взяла в руку кинжал. Медленно размахнулась и осторожно ударила мужа в рёбра. Гильом взял её руку и поднял на пару сантиметров выше.

— Ты ошиблась, вот тут. У медиков это место называется поляной колокольчиков.

— Колокольчиков? Забавное название. Но мне больше по душе хризантемы. Красные.

— Каждому своё. Я вот предпочитаю подснежники и розмарин. Но согласился бы и на мак, лишь бы гамамелис вокруг был вытоптан. Терпеть его не могу.

— Вот так мечтаешь о цветах, а всё закончится соломой, — усмехнулась Белоснежка.

— У вас осталось шесть минут, — напомнил герцог холодно. — Шесть минут до подписания приговора.

— Вы же знаете, Шарль, что я не виновна в гибели герцогини Люсиль?

Аринвальд поскрипел суставами и с досадой процедил:

— Это вы так говорите, Ваше величество. Меж тем простая логика свидетельствует: никому, кроме вас, смерть несчастной герцогини была не нужна. Понятно, что вы хотите спасти вашу жизнь… Но осталось четыре минуты. Уже меньше.

ПРИМЕЧАНИЯ

О том, что за странная живая статуя во дворе с черешней (и о черешне) рассказано в предыдущей книге «Подъём, Спящая красавица»

Белоснежка и Гильом говорят на языке цветов, который был бы понят и герцогу Аринвальдскому, будь он немного более светским человеком. Но герцог — человек кнута и дыбы, он не понимает. А Сессиль — не дама высшего света. Чуть позже этот язык станет более распространён, но не сегодня.

Итак, что означают цветы, о которых упоминают супруги:

Колокольчик — благодарность

Красная хризантема — я люблю

Подснежник — надежда

Розмарин — память (воспоминания)

Мак — вечный сон

Гаммамелис — заговор

солома — единомыслие

Глава 31 Раздвоившийся портрет

Дезирэ попятился, отступая. Натолкнулся на Аврору, обернулся и встретился с серыми, словно осенний туман, глазами девушки. Они умоляюще смотрели на него. С такой верой в него, будто Эй по-прежнему был псом бездны, будто ему стоило лишь свистнуть, и все враги обратятся в галок. Парень криво усмехнулся. Не то, чтобы ему было впервой ощущать себя обычным человеком — совсем не давно он и вовсе не помнил о былом могуществе, но…

Замок захвачен людьми Кретьена. Дохлого Кретьена, которого убил Дезирэ.

Снаружи — враги. Мир дохнет, как бабочка, пришпиленная булавкой к сукну. Или как червяк, разрубленный детской лопаткой. Корчится, но конец неизбежен. Потому что… Элис, да. Дезирэ едва не завилял хвостиком, вспомнив имя хозяйки. Спасло от позора то, что хвостика уже не было.

— Пожалуйста, — прошептала Осень.

Он коснулся лбом её лба, испытывая настоятельную потребность преданно облизать нежное личико. Чёрт! Где-то в сердце отныне поселился Гарм.

— Верь мне, — шепнул хрипло.

Схватил девушку за руку и потащил вперёд. Ударил ногой в дверь, распахивая её.

— Всем привет! — заорал жизнерадостно. — Шарль, Снежка, братик! И ты, прекрасная Сосси. Тьфу ты, Сесси. Запамятовал. Нежданчик, да?

Они обернулись, уставились на него, потрясённые и безмолвные.

— Я тут кое-кого нашёл, — осклабился Дезирэ.

— Ваше высочество? — Ариндвальд первым пришёл в себя. — Вы… Ходили слухи, что вас…

— Слухи не могут ходить, Шарль. У них ножков нету. Значит, вы всё решили поделить между собой, голубки? — младший принц хмыкнул. — Эх, вы, корыстолюбцы. Одобряю. Но сам план — дурацкий. И сейчас объясню почему.

Дезирэ отшвырнул Аврору прямо в руки Гильома, и Белоснежка невольно отшатнулась, опустила стилет. Принц-дознаватель прошёл, запрыгнул на солею, сел, свесив ноги. Подобрал шахматную фигурку и, не обращая внимания на переглядывание герцога со стражей и на то, что бывший наставник явно не рад появлению воспитанника, пояснил:

— Сесси выходит замуж за Гила, так? Кретьен женится на Авроре? Ну ок, был бы жив, женился бы.

— Что? — переспросила Сессиль, насторожившись, словно гончая.

Дезирэ проигнорировал вопрос. Он крутил в руках фигурку белого короля, рассматривая её. Герцог чуть кивнул страже. Казалось, воздух в храме наэлектризовался до предела. Мятежники опасливо наблюдали за нежданным гостем. Младший принц беспечно болтал ногой.

— Во-первых, на твоём месте, Шарль, я бы хорошенько подумал, когда и куда тебя кинут бывшие союзнички. Правда, чё тут думать? И так ясно. Туда же, куда кидают всех, кто слишком много знает. А во-вторых… Королева Сессиль? Вы серьёзно? Не, в качестве жены короля — так, ничего. Но когда вы убьёте Гильома, кто признает его постельную игрушку настоящей правительницей?

Он заржал, как всегда — некрасиво и зло. Встал, подошёл к пристально наблюдавшей за ним красавице, поднял её лицо за подбородок, повернул одной стороной, затем другой. Хмыкнул.

— Не, ну хороша. Это да. Во вкусе тебе не откажешь, Шарль. Гильом, брательник, тебе, конечно, повезло: трахать перед смертью роскошное тело, знаешь ли, доводится не всем. А ты мог бы сразу двух красоток оседлать.

Гильом поморщился. Аврора встала перед ним и расправила платье. Король осторожно отобрал оружие у королевы.

— Но потом, друзья мои! — Дезирэ отпустил подбородок жертвы и обернулся к Ариндвальду. — Что было бы потом? После трагической гибели короля? Ну и, конечно, королевы Авроры? Где-то через год-другой, а лучше бы через пять, но у дураков терпения не хватит выждать приличный срок. Сказать? Во-первых, Шарль, тебя бы слили не сразу. Тебе ведь уже пообещали, да, что после того, как Сессиль овдовеет, она сразу выскочит замуж именно за тебя?

— Ошибаешься, — рассмеялась вдова фон Бувэ.

Дезирэ обернулся к ней и мерзко улыбнулся:

— Я про третье вдовство, крошка. Не про второе, когда ты убьёшь короля Гильома. Разумеется, после смерти моего братца ты выскочила бы за Кретьена. И мне даже немного жаль, что герцогёныш сдох так поспешно. Ну и хрен с ним. Но потом, потом… Твои увядшие груди и жопа в целлюлите непременно досталась бы возлюбленному Шарлю.

Сессиль зашипела, её лицо исказила ярость, в глазах вспыхнули зелёные огоньки.

— Я шучу, Шарль. Нахрен девочке старичок? Даже если девочка уже грела его постель, но едва ли, став королевой, захочет мягкий солёный огурец вместо огурца твёрдого.

— А можно так не выражаться? — несчастным голосом спросила Аврора, морщась.

Умная Белоснежка сделала вид, что не понимает эвфемизмов. Гильом слушал внимательно, с любопытством разглядывая младшего брата, которого практически не знал, но о котором был достаточно наслышан.

— Нельзя, — отрезал Дезирэ, не оглянувшись на принцессу. — В общем, тебя вышвырнули бы за борт, Твоя светлость, раньше, чем ты успел бы подтереть старческие сопли. После твой смерти, братец, разумеется. Шарль, чёрт, я даже знаю, как именно Сессиль и Кретьен, королева Родопсии и король Монфории, оба безутешные вдовцы, это бы провернули. Сначала, естественно, отрезали бы язык, а потом уже публично казнили тебя, обвинив в убийстве короля Гильома. При моей невесте не хочу говорить, как именно происходила казнь: не хочу травмировать её нежную психику.

Он подошёл к Белоснежке, взял её руку, поднёс к губам и поцеловал пальчики. Королева притенила глаза тёмными ресницами.

— Надеюсь, вы, дорогая, не забыли о нашей помолвке?

— Вас слишком долго не было, мой принц. Я успела немного выйти замуж, — улыбнулась Белоснежка, глядя на бывшего жениха сверху вниз: она превосходила его ростом.

Дезирэ пожал плечами и рассмеялся, подмигнув ей:

— Это дело поправимое, — обернулся к мрачному герцогу. — Ты прекрасный палач, Шарль. Ты гений интриг и коварства, очень в тебе это люблю, но… В чём-то ты туп, как пробка. Но у тебя есть я, тут тебе повезло, ничего не скажешь. А я имею свойство появляться в нужное время в нужном месте.

Словно забыв о Белоснежке, он выпустил её руку, снова запрыгнул на солею, встал, торжественно махнул рукой, будто отсекая что-то, и сказал резко и властно:

— План ни к чёрту. Это не говоря уже о междоусобице. Это как раз-таки во-вторых. Когда законные король и королева — Гильом и Аврора — умрут, начнётся дикая междоусобица, и никто не сможет предсказать заранее, кто в ней выживет. В общем, план меняем. Я женюсь на Белоснежке и беру себе Эрталию. После гибели старших братьев Родопсия тоже моя. А ты, друг мой, женишься на Авроре и становишься королём Монфории. Сразу. А не через год, два или сколько там тебе обещали. Как тебе идея?

Ариндвальд нахмурился, размышляя. Сессиль приоткрыла рот, а потом выпалила:

— Он лжёт, Шарль! Хорошо, женись на Авроре, раз уж… Но мы должны покарать убийцу твоей жены! И Гильом женится на мне…

Герцог тяжело посмотрел на сообщницу. Он думал. С одной стороны, план Сессиль, с учётом поправок, в дальнейшем обещал Шарлю перспективы стать монархом Трёх королевств разом, с другой… Дезирэ прав: вдова короля — не всегда королева. А при наличии внезапно вернувшегося младшего брата короля… Которого, конечно, можно убить, но…

Дезирэ подкинул шахматную фигурку и поймал её. Казалось, принц не понимает опасности своего положения. А меж тем вокруг застыла стража и послушные воле герцога судьи хмурили лбы. Аврора исподлобья наблюдала за принцем.

— Что у вас тут в песочнице? — зевнул он. — Судим убийцу Люсиль? Ну ок. Тут всё ясно: Сессиль убила Люсиль. У них даже имена схожи, а женщины этого не переносят. Достаточный повод для убийства, я считаю. Ведьма изобличена, по ходу суда внезапно она вырвалась и убила короля Родопсии. Упс. Жалость-то какая! Марион героически погиб за стеной. Я рыдаю безутешно. На кого вы меня покинули, братишки? Как же я один-то, сиротинушка?

— Юродство тебе не идёт, — заметил Гильом.

Белоснежка вопросительно посмотрела на мужа, и тот чуть-чуть покачал головой. Аврора стояла, потупясь и комкая верхнюю юбку. Младший принц опустил воздетые к своду руки и, прищурясь, глянул на короля.

— Я не понял, — прогудел один стражник другому, толстый нос гудевшего был сломан, — а что с Его светлостью Кретьеном?

— Думаешь? — уточнил Дезирэ у брата. — Впрочем, мнение трупов меня никогда не интересовало. Да здравствует король Родопсии Дезирэ какой-то там! Цифра неважна. Белоснежка, не грусти: я тебя утешу. А ты, Шарль, можешь уже начать вытирать слёзки малышке Аврорке. Прикинь, какой-то злодей грохнул жениха красотки! — Дезирэ отломил голову белого короля, отшвырнул обломки, спрыгнул на пол, подошёл к герцогу, вынул из его кармана часы, взглянул на них. — Двадцать восемь минут назад. Вот же подлюга какой! Негодяй! Ай-яй-яй, милая.

Он, держа в руке часы, оглянулся на Сессиль, поцокал осуждающе и покачал головой:

— У вас появилась дурная привычка убивать аристократов, дорогая. Кто бы мог заподозрить в вас дух Робеспьера? Сначала герцогиня, потом герцог. Не пора ли вам остановиться?

— Двадцать восемь минут назад мадам фон Бувэ была с нами, — заметила Белоснежка, прищурившись и наклонив голову.

Стража заворчала, приопустив протазаны. Дезирэ перевёл на невесту взгляд холодных карих глаз.

— У неё был сообщник. Специально выдрессированная маленькая собачка, натренированная откусывать мужчинам лишние запчасти.

— Что-что делать? — шокировано переспросила Сессиль.

Принц снова проигнорировал её слова. Он смотрел в глаза задумчивому герцогу Ариндвальдскому. Льняные волосы Дезирэ чуть сияли в играющем свете свечей и сейчас походили на золотисто-белый костёр.

— Ну же, друг мой. С кем вы? С этой прекрасной растопыркой или с тем, кто, по сути, стал вам сыном? Решайтесь прямо сейчас. Или я женюсь сразу на обеих. Одна блондинка, другая — брюнетка. Шикарный наборчик. Рыженькой ещё не хватает, но… у меня кое-кто есть на примете.

— Шарль, — мурлыкнула Сессиль и поправила светлую прядь волос. — Дезирэ — ваш воспитанник, а, значит, вы будете глупцом, если поверите ему.

Дезирэ хмыкнул, усмехнулся:

— Отчего ж? Нам-то с Шарлем делить нечего. И выйти за него замуж я лично не обещал.

— Младший брат пытается спасти старшего, — намекнула Сессиль. — Или невесту. Разделяй и властвуй. Шарль, сейчас он пытается вбить между нами клин…

Дезирэ рассмеялся:

— Жги, дорогая. Орешков ни у кого нет? Люблю их. Кстати, Твоя светлость, ты же в курсе, что Сессиль — ведьма, то бишь, фея, да? И что смотреть ей в глаза нельзя, если не хочешь, чтобы тебя приворожили?

— Его светлость мёртв? — вдруг дошло до командира стражи. — Его светлость Кретьен? Но как же так… А кто же теперь…

Охрана переглянулась и заворчала активнее. Дезирэ посмотрел на них:

— Вот сволочи эти бабы, да? Используют нас, мужиков, а потом кидают.

— Шарль, — мягко и нежно протянула Сессиль, не сводя взгляда с глаз оцепеневшего герцога, — Шарль, я люблю тебя. И ты любишь меня. Сейчас меня пытаются убить, но я верю: мой рыцарь…

В первую секунду никто ничего не понял.

Даже стражники тупо наблюдали, как герцог падает на колени, как поднимает руки к горлу, как изо рта у него на подбородок, на седую бородку капает кровь, а затем льётся струйкой, как грудь из разрезанного горла тоже заливает кровь, как глаза выпучиваются, а губы пытаются схватить хоть каплю воздуха.

Сессиль завизжала, отпрыгнула за кресло, на котором прежде сидел король. Это как будто послужило сигналом: стражники с лязгом выхватили шпаги из ножен, бросились к Дезирэ. Безмолвные судьи повскакивали с мест, ринулись на выход, спотыкаясь о падающие стулья. Свечи покатились, заливая пол расплавленным воском. Гильом мягко прижал Белоснежку к себе, попытался отвернуть её голову, но королева отрицательно покачала головой.

Осень зажмурилась.

Дезирэ, убрал кинжал Кретьена в ножны на перевязи, пнул герцога Ариндвальдского, и тот повалился лицом в пол. Младший принц обернулся к стражникам. В его лице не осталось ни следа от усмешки. Оно пугало своей жестокостью.

— Ваш герцог мёртв, — властно и чётко произнёс Дезирэ. — Но живы его младшие братья. Старший из них станет новым герцогом. И жива ваша принцесса. Не умри герцог Кретьен, он бы велел вам отомстить за него убийце и защитить невесту. Я сделал половину вашей работы. Убейте эту стерву, отомстите за своего сюзерена, и ваша королева простит вам смерть своего жениха. И я тоже.

И стражники… струхнули. Не повиноваться Дезирэ было невозможно.

Сессиль взвизгнула и раньше, чем растерянные мужчины приняли решение, схватила с кресла свёрток с младенцем, подняла его вверх и завопила:

— Гильом! Жизнь твоего племянника в моих руках. Марион не простит тебе гибели сына! Моя жизнь в обмен на его!

— Он сейчас выпадет! — закричала Аврора и протянула руки ладонями вперёд. — Сессиль, не смейте!

Король пожал плечами:

— Ничего, родит нового. Марион ещё не стар. Стража — арестовать ведьму.

Сессиль криво улыбнулась. Она побелела, золотые волосы растрепались, в глазах сверкало безумие.

— Нет! — крикнула Аврора и бросилась к ней.

Дезирэ подскочил к принцессе, схватил её за руку, дёрнул на себя и шепнул:

— Заткнись, — и добавил мягче: — Верь мне.

Она оглянулась, посмотрела на него расширившимися от ужаса глазами:

— Но…

— Осень, просто верь мне, — прошептал Эй, ласково глядя в её глаза и сжимая руку.

Осень зажмурилась.

— Взять ведьму, — повторил Гильом. — Эта тварь убила вашего господина. Приказ короля.

Он был не их, чужим королём, но стражники облегчённо выдохнули — виновник бедствий определён — и ринулась вперёд. Сессиль с размаху ударила конвертиком о спинку кресла…

Из свёртка выскочило полено, упало на шахматный столик, подпрыгнуло и со стуком покатилось по каменному полу.

Фея неверяще уставилась на «ребёнка». В тот же миг стражники набросились на мадам фон Бувэ и скрутили ей руки, и кто-то из мужланов грубо ударил эфесом шпаги женщину в висок.

Прижав жену к себе, Гильом с укором покосился на растерявшуюся Аврору.

— А где малыш? — икнула принцесса.

— Хороший вопрос, — усмехнулся Дезирэ, в его глазах погас жёсткий огонёк. — Надо будет сделать тебе парочку, чтобы ты знала, как они выглядят. А ещё, что ни один ребёнок не будет вести себя настолько тихо в такой нервной обстановке.

И он невесело рассмеялся, чуть притявкнув по-собачьи.

Воздух свистел в крыльях. Холодные капли облаков морозили щёки, и Аня чувствовала, как от холода немеют руки. Но главное — не упасть. И главное — чтобы малыши не замёрзли.

Эртик уснул, и слезинки застыли на его мокрых ресницах. Ещё бы! Проснуться и обнаружить, что рядом нет мамы, а есть какой-то бородатый дядька, хоть и король, хоть и родной дядя, но незнакомый же. И потом, когда Синдерелла несла малыша на чердак, а с него через слуховое окно — на крышу, Эрт тоже перенервничал. Когда Аня подлетела к сестре по сказке, малыш вовсю надрывал лёгкие и понадобилось срочно обнажать грудь, чтобы угомонить бутуза. Сын умудрился раскапризничать и спящую за спиной Нину, и Аня, проклиная кретина Кретьена, сволочь Ариндвальда и всех, кому неймётся, была вынуждена кормить сразу обоих, пока поднималась в небо на летающем коне.

Но сейчас брат и сестра спали, закутанные и в плащ матери, и в тёплый платок тёти Синди, с которой Аня, занятая крикунами, не смогла даже попрощаться как следует.

Арабель сложил крылья, не до конца, но достаточно для пикирования вниз. Наконец-то они прилетели! Аня прижалась к его шее. Потревоженные младенцы захныкали. Нет-нет-нет, только не сейчас!

— Хо! Хо! Всё вверх дном, — запела Аня сипло. — Хо! Хо! Всё ходуном…

Это была любимая песенка двойняшек.

Из-за тёмного крыла, чуть покрывшегося изморозью, девушка увидела чёрный шпиль башни Смерти. Какое счастье, что Арабель помнил дорогу домой!

Мелькнули ветви тёрна. Конь распластал крылья и мягко стукнул копытами о смёрзшуюся землю. Аня потрепала его за холку:

— Спасибо. Жди меня тут.

Осторожно слезла с седла, прижала привязанные к груди свёртки и бросилась в колючки. Уколола палец, и тёрн послушно расступился перед ней. Той же каплей крови распахнула обсидиановую стену и услышала печальную мелодию клавесина.

Удача! Фаэрт здесь!

Однако это был не он: под портретом возлюбленной Чертополоха сидела высокая темноволосая дама и меланхолично касалась тонкими длинными пальцами старинных клавиш.

— А где тёмный маг⁈ — выдохнула вршедшая.

Дама обернулась, и Ане показалось, что портрет раздвоился.

— Дрэз? — удивилась она, поднимаясь. — Боже, что за вид!

— Маменька? — несмотря на молодость и красоту, Аня узнала Бель почти сразу. — Ты… Вот это финт ушами! Ты исчезла хрен знает куда! Мы тебя искали, чёрт! Мы всех сыскарей на уши подняли! Сам Ариндвальд, говорят, горы носом рыл, жаль, не сломал. Нос. А ты тут… прохлаждаешься.

Она разозлилась.

— Внуки? Внучки? — поинтересовалась Бель.

— Не твои, — огрызнулась Дрез.

— В этом мире — мои. В этом мире, Аня, я твоя мама. Так получилось.

— Была, пока не слиняла с любовником, бросив дочерей. Или скажешь, что Фаэрт не твой любовник, а так, друг по переписке?

Бель вздохнула, подошла к «дочери», взяла из её рук одного из малышей.

— Лёгкий слишком.

— Было отчего.

— Фаэрта здесь нет. У него лекция в университете. А я знала, что кто-то непременно сюда явится. Правда не думала, что ты, — из пальцев Бель заструились золотистые потоки, и почти сразу нововыявленная бабушка уложила малыша в уютную колыбельку, чудесным образом зависшую прямо в воздухе.

— Ты фея⁈

— У каждого свои недостатки.

— Но почему тогда…

Бель посмотрела в разгневанные глаза младшей дочери:

— Ань, я расскажу тебе всё. Просто поверь: моей вины в исчезновении нет. А ещё: у нас мало времени.

Она сотворила ещё одну люльку, и Аня сама положила в неё второго малыша.

— Его зовут Эрт. А её — Нина. Ты, маменька, сволочь, конечно, но я всё равно рада, что ты жива и…

Они крепко обнялись, прижались друг к другу. Бель отстранилась:

— Фаэрт отказался от этого мира. Отчасти это моя вина: он устал искупать свою вину. Да и просто устал. Здесь и сейчас я в нарушении его воли. Дрэз, послушай меня: у нас мало времени. Вернее, не так. Здесь его не существует. Мы с тобой можем выпить кофе, ты примешь ванну, позагораешь на солнышке — если пожелаешь тут будет лето — почитаешь книжку, а там, за пределами, ничего не изменится. И выйдешь ты в любое удобное для тебя время. И в любой мир, в который захочешь. Кроме Первомира. Ты же знаешь: там времени нет, только события. Поэтому его невозможно обратить вспять. А лекции такие короткие, и будет лучше, если Фаэрт тебя здесь не застанет.

— Что я должна делать? — прямо и грубовато спросила Аня.

— В королевском саду Эрталии есть Потайная башня. Правда, о ней знают все, но это неважно, она всё равно так называется.

— Это там, где было то самое Зеркало? Ну, со злой ведьмой Илианой внутри?

Бель поморщилась:

— Не напоминай о ней. Да, та. Но тебе нужно не зеркало, и не подземелье. На втором этаже — библиотека. Там есть «История Эрталии с древнейших и до наших дней». Ты можешь узнать эту книгу по множеству выдранных и переписанных страниц.

— Мне нужно тоже выдрать и переписать?

— Нет, — «маменька» покачала головой, — нет. Просто допиши. Напиши то, что сейчас происходит, и допиши конец.

— Только-то⁈ — Аня недоверчиво рассмеялась.

— Проблема в том, что любой фальшивый конец просто исчезнет с листа. Тут нужно чутьё сказочника. Ты не можешь завершить историю, призвав «бога из машины».

Кто-то из малышей — Бель не разбиралась, кто из них кто — гукнул во сне и принялся сосать пальчик.

— За сколько часов мы долетим до столицы Эрталии? — деловито уточнила Аня.

— Внуки останутся здесь. Ты пойдёшь через зеркало. Это очень опасно, так что пойдёшь одна.

— А ты?

Бель отвела взгляд:

— Прости. Больше я ничем не могу тебе помочь. Я обещала Этьену не вмешиваться.

— Кому? То есть, добрые советы — это не вмешательство?

— Я никогда не умела выполнять обещаний, — усмехнулась Бель. — И сейчас тоже не выполнила бы, но стоит мне пойти по зеркальному коридору, и Этьен это сразу почувствует.

— Этьен?

— Вы зовёте его Румпелем, Фаэртом или Чертополохом.

— Поняла. Другого варианта нет?

Аня заглянула в лицо той, кого не могла перестать считать матерью, пусть и второй, даже после того, как всё вспомнила, а затем снова крепко обняла Бель.

— Куда шагать?

Фея кивнула на портрет. Дунула. Черты, нарисованные маслом, растаяли, заблестела чёрная стеклянная гладь.

— И как я туда заберусь?

— Где твоя брошка?

Аня засунула руку в карман, достала золотую тыковку и сжала в руке. И увидела воздушную лестницу к мерцающему чёрному зеркалу.

— Ты уверена, что сможешь о них позаботиться? — принцесса оглянулась и прищурилась.

Бель кивнула. Аня шагнула на прозрачную ступеньку.

ПРИМЕЧАНИЯ

О башне Смерти, тёрне и почему действует Анина кровь, рассказано в книге «Отдай туфлю, Золушка»

О Потаённой башне — в книге "В смысле, Белоснежка⁈

Дезирэ, но вы имеете право на другое видение героя))

Глава 32 Свидетели

Марион оглянулся. Воины смотрели на него с затаённой надеждой. Никто не хотел умирать. Может ли он обречь на смерть столько жизней?

Эйдэн ждал. Невозмутимый и бесстрастный, как скала.

Что будет, если Марион уйдёт? Если он прикажет войскам отступать? Каган ворвётся в город. В чужой город, за стенами которого спрятались те, кто предал родопсийцев, обрёк на верную смерть. А ещё там — Гильом. И Белоснежка. И Аврора, которую Марион, впрочем, не знал. Три жизни и жизни предателей стоят ли жизней тысяч проверенных воинов?

«Я должен их сохранить», — подумал принц.

И тут же ему стало стыдно. А если бы он не знал, что Аня забрала малышей? Если бы сейчас за стенами мирно спали Эртик и Нина? Если бы Синди, послушно стоявшая за плечом Кретьена де Труа, не подмигнула Ане и не показала на небо, намекая, что помнит о крылатой лошади? Тогда, когда свита принца, те, кто остались в живых после мятежа, покидали башню? Ради спасения своих детей Марион был бы готов поставить на кон войско?

Принц посмотрел на крепость, и вдруг увидел между зубцами детские головки, очевидно, с любопытством таращившиеся на них. Ну, не детские, конечно. Детей бы на стены не пустили. Подростки. Принеси-подай-подбрось-дрова…

Когда армия кагана вторгнется в Старый город, вряд ли варвары станут щадить вот этих ребят. Чёрт с ним, с Кретьеном. И с Ариндвальдом. И со всеми вот этими сволочами. Но женщины, старики, дети, ушедшие из домов-мазанок в надежде найти за толщей стен спасение… А там, на севере, за цепью гор, Эрталия и Родопсия.

Марион сглотнул. Повернул лицо к Эйдэну, выпрямился.

— Мы вас не пропустим.

— Значит, умрёте, — равнодушно согласился Эйдэн.

Развернул коня и поскакал к своим.

— Ну что? — рассмеялся Марион, оборачиваясь к своим. — Покажем дикарям, как правильно умирать?

Он махнул рукой. Затрубили горны. Знаменосцы перехватили знамёна покрепче, так, чтобы ткань красиво развевалась по ветру. Воины крестились, шептали молитвы, но страх практически исчез из глаз. На её место пришла мрачная решимость.

— Кто хочет умереть обоссанным дряхлым стариком, не узнающим алчных внуков, ослепшим и потерявшим разум — из строя выдь! — рявкнул Марион. — Возвращайтесь под юбку жён и любовниц. Кто хочет славы и бессмертия — за мной!

Он хлестнул шпагой воздух, ударил шенкелями в бока скакуна, выхватил пистолеты и помчал вперёд, на врага, не оглядываясь. И секунду спустя услышал боевой клич:

— Аой!

Душу затопила радостная ярость битвы. Тот, другой Марион, безжалостный до жестокости, ухмыляющийся в лицо смерти, проснулся и открыл глаза.

Аня шагнула в зеркало.

Вокруг играл, сверкал и переливался зеркальный коридор.

— И куда дальше? — спросила девушка обернувшись.

Однако позади тоже было отражение. Аня выругалась и пошла вперёд. К традиционным русским ругательствам в её лексиконе прибавились родопсийские, подхваченные у мужа. Чаще всего Марион чертыхался, но иногда мог, например, пожелать кишкам врасти в хребет, или быть сожранным мышами, или что-то ещё поинтереснее. Он никогда не ругался при жене, но не всегда знал, что она его слышит.

Вокруг кривлялись и смеялись сплошные Ани: вот Аня, которой шесть, виснет на папе: «Не хочу в музыкалку! Зачем нам вообще мама? Давай убежим, и ты женишься на мне?». Фу, вот же… А она уже и забыла этот позорный эпизод из своего детства. Папа тогда смог мягко заверить дочку, что однажды она найдёт себе мужа намного лучше, а маму бросать нельзя.

А вот Аня обещает подруге помочь сделать домашку, но убегает кататься на велике и… а вот рисует шпаргалку на ноге…

— Я была безмозглым ребёнком, — хмыкнула девушка саркастично.

Она шла легко и быстро. Смотреть детские и подростковые глупости, которые показывали зеркала, было забавно.

И вдруг споткнулась.

Горящие в листве и в воздухе волшебные фонарики. Жёлтое, словно солнце, платье. Белые волосы мужчины, половина лица которого изуродована.

— Давайте просто поженимся? Без всякого этого трёпа…

Услышав собственный голос, Аня споткнулась, упала и внезапно почувствовала, что её щёки вспыхнули. Самоуверенная, самовлюблённая девчонка, «леди в шляпе» — смеялся отец. «Чужую беду — руками разведу» — вздыхала мать. Аня всегда пёрла напролом, всегда казалась себе умнее окружающих, а сейчас…

— Я не смогу отсюда выйти, — прошептала она в ужасе. — Я останусь здесь навсегда…

Девушка спала на его груди, сладко посапывая, а Арман боялся пошевелиться, хотя всё тело и затекло. Она была такая милая и уютная, словно котёнок. С грохотом раскрылись двери, до ушей донёсся какой-то неясный шум, словно тащат сопротивляющегося поросёнка.

«Кажется, за нами пришли. А несут… может плаху?». Да нет, не похоже.

— Это за нами? — пискнула девушка, тотчас проснувшись, вскочила и прижала руки к груди.

— Нет, что ты…

— Да что б тебя, ведьма!

Звук затрещины. Отблески факелов, пляшущие на стенах. Грохот железной решётки: кого-то впихнули в соседнюю камеру. Скрежет закрываемого замка. Стражники, переговариваясь, вышли, не проверив, что творится с другими пленниками.

— Кто здесь? — испуганно пискнула рыженькая и подошла к решётке.

Арман поднялся, с трудом сдержав стон: как же всё-таки затекли ноги!

— Кто ты? И почему тебя схватили?

— Замок открыт, ты можешь выйти и посмотреть, — напомнил маркиз.

Подошёл, открыл дверь и вышел. Девочка осторожно выглянула за ним. В соседней клетке стояла худенькая темноволосая девушка с чёрными в темноте глазами. Незнакомая Арману девушка.

— Дрэз? — ахнула сокамерница маркиза.

Та уставилась на неё.

— Синдерелла? Ты-то что тут…

— Я думала, ты улетела на летающем коне, — захлюпала носом рыжик, явно расстровившись. — Но как же так? А как же Эртик и Нина? Почему ты не улетела? Как они тебя смогли перехватить?

Девушка за решёткой вздохнула:

— Чего уж теперь… Синди, открой мне решётку. Вместе мы сможем выбраться отсюда и всех спасём.

Почему-то Арману не очень понравилась эта самоуверенность.

— Там, снаружи, стража. Стоит нам выйти из дверей, и все сбегутся, — раздражённо возразил он.

Дрэз нахмурилась:

— Кое-кто просто струсил. Проще сидеть и ждать, когда за тобой придут, да, лягушонок?

— Иногда стоит и подождать, чем сломя голову бросаться в болото, — процедил Арман.

— Малыш, — рассмеялась Аня, — если сидеть в болоте, оно тебя засосёт. А так хотя бы надежда есть. Синди, ты со мной?

Синди открыла клетку. Обернулась к Арману:

— Она права, — шепнула виновато: — они всё равно нас убьют…

«Откуда эта Дрэз знает, что я превращаюсь в лягушку?» — осознал Арман.

Он замер, и в ту секунду понял, что…

Схватил Синди за плечи и отшвырнул в сторону. Зелёный луч ударил в его грудь.

Синди завизжала, вскочила и швырнула корзинку в голову преображающейся, полыхающей зелёным пламенем Сессиль фон Бувэ… А затем бросилась к тому месту где уже не было Армана.

— Нет!

— Идиот, — прошипела Сессиль. — Думал, что спас? Ну, умри второй. Мне без разницы!

В ней уже ничто не напоминала прежнюю темноволосую девушку. Ведьма вскинула руки…

— Сдохни! — прозвучало за ней.

В горло ведьмы вцепился жирный фиолетовый паук, вонзил жвалы в нежную кожу. Сессиль захрипела, попыталась сорвать его, упала на колени. Синди, вскрикнув от ужаса, подняла большую зелёную лягушку, прижала к груди и с испугом уставилась на тонкую фигурку светловолосой, коротко стриженной (волосы едва достигали плеч) девушки в мужском костюме, замершей у двери.

— Ты как? — спросила незнакомка.

— Кто ты? — пролепетала Синди, дрожа. — Тоже фея?

Блондинка раздражённо закатила глаза. Махнула рукой и тотчас порыжела.

— В кого ты у меня такая глупая?

— Мама? — прошептала Синди и шагнула к ней на подкашивающихся ногах.

Сессиль наконец справилась с пауком: от жара её магии тот превратился в пепел. Мадам фон Бувэ подняла руки и с потолка посыпались камни.

— Карабос! Ты ли это? — засмеялась она. — Никак решила спасти бездарную дочурку? Или, раз пропихнуть её в Золушки не удалось, решила сама помереть, сделав девчонку феей? Так я помогу!

Встряхнула пальцами, и кусок потолка рухнул на Кару, но та отшвырнула его в стенку потоком золотистого света.

— Уходи, — прорычала, чёрные глаза вспыхнули. — Стража спит. Беги, Элла! Идиотка несчастная!

— Расколдуй его, пожалуйста, — прошептала Синди и жалобно протянула матери лягуха.

Кара сдула рыжие волосы. Золушку подхватило порывом ветра и вынесло вон. Двери за ней захлопнулись и окаменели.

— Ненавижу фей! — прошипела фея Карабос и швырнула огненную волну в Сессиль.

Гильом перевёл дыхание, посмотрел на Дезирэ. Подошёл к опрокинутому шахматному столику, поставил его. Подобрал полено, зачем-то завернул в одеяльца.

— Ну, здравствуй, братик. Не хочешь разделить камеру с Сессиль?

— Не хочу, — ухмыльнулся младший принц. — Ты тоже не хочешь, чтобы я ушёл. И в честь заново обретённого родства я отказываюсь от нашей помолвки с прекрасной Белоснежкой. Ради тебя, брат.

Вечно торчащий хохолок на затылке придавал облику принца что-то мальчишеское. Дезирэ не выглядел солидно, смотрел с вызовом и от того казался младше, чем есть. Осень вдруг поняла, что Эй растерян и, может, впервые в жизни не знает, что делать дальше. Её захотелось коснуться его щеки, покрытой короткой, жесткой щетиной, его глаз, окружённых тенями.

«Он устал. Он очень-очень устал», — подумала она. Дезирэ ухмыльнулся, сунул большие пальцы за ремень, выставил ногу, наклонил голову и посмотрел на безмолвную Белоснежку.

— Прости, малыш. Мне чё-то в последнее время больше по душе блондинки. Без обид.

Королева не ответила. Она наблюдала за Гильомом, расставляющем шахматные фигурки. Стражники толпились у дверей и тоже не понимали, что делать дальше. Младший принц резко выдохнул, обернулся к Осени, пафосно преклонил колено:

— Ты выйдешь за меня? Тьфу ты! Совсем одичал. Ваше высочество, прошу вашей руки…

— Нет.

— Нет⁈

Он запнулся, нахмурился:

— Зайчоныш, ты офигела? Я только что всех спас! Между прочим, ради тебя. Я у твоих ног тут, как пёсик виляю хвостиком, того и гляди язык высуну. А ты: «нет». Осень, ты хотела сказать: «да»?

— Нет.

Дезирэ озадачено посмотрел на девушку. Белоснежка подошла к алтарю, взяла мужа под руку и заметила негромко:

— И правильно, дорогая. Дезирэ — последний, за кого стоит выходить замуж. Кстати, Ваше высочество, не могли бы велеть вашим людям — ведь теперь люди герцога Монфории ваши — открыть двери крепости? Там, снаружи, наш брат сражается с всадниками. Мне кажется, нам всем стоит очнуться: враг у ворот.

Младший принц даже не оглянулся на неё и, кажется, вовсе не услышал невестку. Он не сводил пытливого, насмешливого, но немного растерянного взгляда с лица Осени.

— Встань, — та потянула его за руку. Дезирэ молча послушался. — Я тебя люблю. Ты это знаешь. Но мой ответ всё тот же: нет.

Гильом оглянулся на них.

— В таком случае, брат мой, вы арестованы по подозрению в убийстве Его величества короля Андриана. Будьте любезны сложить оружие.

— Осень, — тихо проговорил Эй, — я не понял.

— Ваше величество, — принцесса посмотрела на королевскую чету, — напомню, что Вы — мой гость. И Вы, Ваше величество, тоже. И принц Дезирэ — тоже мой гость. Все мои гости неприкосновенны. Никаких арестов. Вы все — под моей защитой.

И увидела, как потускнело и заледенело лицо Дезирэ. Ей очень захотелось обнять его, сжать его руку, или хотя бы ткнуться лбом в его лоб, но Осень удержалась. Взглянула на стражу:

— Отпереть ворота города. Всем людям герцога занять позиции на стенах. Всех снять со всех постов — на защиту города. Это приказ. Теперь, до победы, вы — мои люди, а я — ваша принцесса.

Они прокричали «славу» и поспешили выйти. Эй, не оборачиваясь, вышел за ними. Белоснежка подошла, обняла Осень, которую считала Авророй, и с удивлением спросила:

— Он правда тебе нравится? Дезирэ?

— Он изменился, — прошептала принцесса. — Он уже не такой, каким вы его знали прежде.

Стражники на воротах внезапно услышали грохот цепи в цепной башне, а затем с изумлением обнаружили, как падает подвесной мост, и следом за ним — поднимается решётка.

— Колдовство, — прошептал один из них, рыжеватый, со сломанным носом.

И перекрестился.

А затем перекрестился ещё раз, когда из крепости через ворота промчался громадный — что твой жеребец — волк с всадником на хребте. Что это был за всадник никто не успел разглядеть, лишь мелькнул длинный хвост чёрных волос, да чёрная одежда сверкнула золотом.

— Что стоим⁈ Закрывай! — рявкнул командир.

Двое стражников бросились к вороту подъёмного механизма, но сколько ни старались — сдвинуть его не смогли. Что за чертовщина?

И тут волк завыл. Хрипло, мощно, люди зажали уши и зажмурились. Попадали на колени. Казалось — в голове взрываются пушки. Кони заржали, вздыбились, и волны врагов не сошлись. Воин, рядом с которым плескал лазурный значок принца, обернулся. Закричал что-то. Волк смолк, и тотчас горны завыли отступление. Лёгкая кавалерия хлынула за рейтаров, прикрывающих отход войска в крепость.

— Что за чертовщина? — прошептал другой, с коротко, но неровно обрезанными пшеничными волосами.

— Именем принцессы Авроры! Впустить войска короля в город, — крикнул один из личных рыцарей герцога Монфории. Он бежал из замка к воротам, на ходу поправляя кирасу.

Дозорные на воротах перестали пытать крутить заклинивший ворот и выдохнули облегчённо. А потом вспомнили, что ворота всё ж таки придётся закрывать. После того, как войско зайдёт, если успеет, перед тем, как ринутся всадники кагана.

Марион захрипел, дёрнулся в её руках, из уголков его губ побежала струйка крови, а глаза остекленели. Аня встряхнула мужа:

— Рион, нет! Нет, пожалуйста!

Прижалась, рыдая, к груди, обняла, пытаясь услышать сердце. Услышала тишину. Вскочила, упала на колени рядом, двумя ладонями ударила в грудь, делая непрямой массаж сердца. Ещё раз. Вдохнула воздух в его рот…

— Бесполезно, — прошелестело за ней. — Он умер из-за тебя. Они тоже умрут.

Аня обернулась и задохнулась от ужаса, увидев своих детей. Их голые тельца покрывали жуткие чумные наросты.

— Нет… нет… — прошептала она, пятясь.

Мёртвые младенцы шли на неё, раскачиваясь.

— Ты права, –раздался низкий голос позади. — Этого нет. Это лишь твои кошмары.

Девушка подскочила и обернулась. Принц Чертополох, такой же, как она его помнила — беловолосый, с изуродованной половиной лица, сидел на стуле посреди пустоты, откинувшись на спинку и скрестив ноги.

— Твой муж жив. Пока что. И дети — тоже. Ты запуталась в своих страхах, Аня.

— Выведи меня отсюда, — прошептала она, дрожа, и встала.

— Не могу.

— Пожалуйста.

— Не в моих силах вывести тебя из зеркального коридора. Из него каждый выходит сам. Или не выходит. Некоторые остаются здесь навсегда.

— Я не смогу, — прошептала она, глотая слёзы.

Чертополох задумался.

— Знаешь, что мы с тобой сделаем, девочка, — он посмотрел на неё гетерохромными глазами — один чёрный, другой — фиолетовый, — я отведу тебя в собственные кошмары. Не уверен, что это поможет, но чужие кошмары и есть чужие. Может быть, тебе будет легче справиться с ними, как знать.

Встал, протянул руку и оказался совсем рядом. Аня вцепилась в его ладонь. Её трясло, и зубы выстукивали танец страха. И тут же она разозлилась на себя за этот детский страх.

— Ты же решил бросить Эрталию на произвол судьбы? Ты завязал и не участвуешь? Устал и мухожук?

— Кто сказал?

Фаэрт посмотрел на спутницу и усмехнулся.

При виде Пса бездны орду охватила паника, и семеро воронов, с трудом подчинив себе лошадей, выехали вперёд, успокаивая людей своим бесстрашием. Надо было преследовать отступающих, не дать им укрыться за стенами, но между армиями лежал он — монстр из преисподней, бартарлаг. Аэрг громко крикнул команду лучникам, и всадники, успокаивая лошадей, вскинули луки. Тысячи стрел нацелились в небо. И вдруг Первый ворон замер. Чёрные глаза-угольки распахнулись.

— Замрите, — резко бросил он.

Дослал коня шенкелями вперёд, спрыгнул с седла, подошёл, неверяще уставился в лицо черноволосого мужчины в чёрной, расшитой золотом одежде. Тот стоял рядом с волком и просто, бесстрастно смотрел на орду.

— Повелитель, — прошептал Аэрг, спрыгнул с коня и преклонил колено.

Тэрлак и Ярдаш последовали его примеру. Они были достаточно стары, чтобы помнить лицо того, кто смотрел на них.

— Ты вернулся из камня, владыка? — хрипло уточнил Аэрг, откашлялся.

— Да, Первый ворон, — сипло ответил каган Рарш, — вернулся.

Посмотрел в морду волка, хекнул, прочищая горло и властно велел:

— Я вернулся из камня, чтобы сказать: наш враг не на западе. Он идёт с востока. Где ваши женщины и дети? Где ваши старики, о воины?

Все растерялись. Орда загудела, забыв и про бартарлага, который, казалось, покорился силе легендарного кагана, и про вражескую армию, утекающую в город.

— Новый каган, Охраш, велел оставить их позади, — ответил Аэрг.

Рарш нахмурился:

— Только слабый сердцем человек может оставить свою семью перед нашествием беды. Мы возвращаемся.

— Не слушайте его! — крикнул Охраш, стегая коня и выезжая вперёд. — Он околдован бартарлагом. Наше спасение — проснувшаяся дева…

— Кто ты? — спросил Рарш, в упор глядя на преемника.

Ему ответил Аэрг:

— Охраш, сын Габудула.

— Габудул не был царского рода, — чёрные глаза воскресшего кагана сверкнули гневом. — Где мой сын? Где мои братья? Почему уздой орды владеет Охраш?

— Он убил твоего сына, владыка, — пояснил Эйдэн бесстрастно, — и твоих братьев. И силой взял себе узду.

Охраш посерел и попятился. Оглянулся на орду и увидел каменные лица всадников. Никто не говорил ни слова. Взгляды их были тяжелы. Рарш закрыл глаза. Открыл.

— Меня не было слишком долго, — прошептал он. — Слишком. Закуйте изменника в кандалы и ведите за лошадью. Сейчас на возмездие нет времени. Мы едем сразиться с Великим Ницто. Я, мои вороны и бартарлаг.

— Это самозванец! — прорычал Охраш. — Мои вороны, я велю вам…

Аэрг поднял руку в перчатке:

— Это каган Рарш. Я свидетель.

— Это каган Рарш, я свидетель, — присоединился к нему Тэрлак могучим басом.

— Это каган Рарш, истинный каган. Я свидетель, — провозгласил и Пятый ворон, старейший из всех.

И Охраш с ужасом увидел, как, повинуясь старшим более молодые вороны — Кариолан, Ыртаг и Нург — выстраивают коней рядом со старшими. Эйдэн не торопясь подъехал к ним. Дети степей тотчас забыли и про Старый город, и про врагов, стройными рядами отступающих в распахнутые ворота. Лица светлели, в глазах вспыхивали улыбки. Никто не осмеливался ослушаться приказа кагана, но каждый тосковал и тревожился об оставленных позади близких. Не было никого, у кого позади не остался бы кто-то, кого оставлять совсем-совсем не хотелось.

Орда повернула вспять.

Кагану Раршу подвели лучшего скакуна. Волк побежал впереди. Шестеро воронов развернули коней. Герман, Бертран и Майя подъехали к Эйдэну.

— Извини, но на этом наши дороги расходятся, — маг-архитектор кивнул Третьему ворону. — Наш путь — в Старый город. Прощай, брат.

Третий ворон кивнул, сдерживая коня:

— Я помню. Пусть Утренняя звезда поможет вам найти тех, кого вы ищете. Прощайте.

И ударил шенкелями в бока жеребца. А перед воротами города, чуть левее, стояла, прислонившись к стене, светловолосая девушка в мужском костюме и, улыбаясь, смотрела, как Герман Павлович Иевлев, маг-архитектор и глава реставрационной фирмы, скачет к ней галопом на рыжем, точно солнце, коне.

Глава 33 Братья

Степь пахла тревогой. Степь пахла подступающим ужасом.

Я бежала и слышала, как слева и справа огибают орду стада сайгаков и легконогих косуль, как мчатся волчьи стаи и трясут землю мохнатые яки. Небо потемнело от птичьих крыльев и туч разных насекомых, и даже под землёй происходило движение на запад.

Мы не успевали: Тьма была уже совсем близко.

Я напрягла зрение, чтобы увидеть, далеко ли от нас оставленная половина орды, и раньше, чем поняла, что это невозможно, увидела. Они больше не продвигались на запад, выстроились полумесяцем на восток. Впереди — старики и мальчишки с кольями, ножами, старыми саблями, позади — женщины, за ними — дети. Они молча ждали приближения… нет, даже не смерти — небытия.

Оно было совсем рядом: ещё час или два, и поглотит тех, кого оставили ему в жертву.

Мы не успевали. Я отчётливо видела, что нам нужно без остановок и снижения скорости скакать дня два, почти три. Скакать на горячих скакунах, самым быстрым аллюром, но кони всадников уже устали и нуждались в отдыхе. Даже те, что неслись налегке, в табунах. Да и не было у нас ни одного дня.

Сердце стиснул страх.

Не мой страх, нет. Лилово-красным паром поднимался он от брошенных людей. Девочки плакали, женщины сжимали ножи. Мальчики постарше стискивали зубы, пытаясь быть воинами, но я-то видела, знала: безнадёжность и ужас поселились в их сердцах.

Внезапно вокруг меня волной пронёсся «ах» потрясения. Я вернула близкое зрение и оглянулась.

Среди нашей армии уже не было ни одного из воронов: все семеро взмыли в небо огромными чёрными птицами, распластали крылья, поймав ветер. То есть… они… они так могут? А я думала, ворон — это просто звание… Судя по оторопевшим лицам кочевников, не я одна.

Я попыталась бежать быстрее, более длинными скачками и… случайно перемахнула небольшую рощицу. А затем довольно большое озеро. Я так могу? Ух ты? Ветер свистел так громко, что пришлось очень плотно прижать уши к голове. Я задрала морду вверх и не увидела воронов. Завыла протяжно, и вой разнёсся по степи от края до края.

Снова вглядевшись в горизонт, я увидела, как во́роны подлетели к брошенным людям, покружились над ними и ринулись на тьму, застлавшую полнеба. Они набрасывались на неё, рвали в клочья, отлетали и снова пикировали. А потом вдруг громадными крыльями подняли огненный смерч.

Им не справиться без меня!

Я напрягла мускулы, рванула изо всех сил, но понимала: не успею. Я просто не успею…

— Позови через зеркало того, кто всегда явится, — словно наяву услышала я.

И вспомнила: Гарм запрыгивал через зеркало. Гарм, который — теперь я знала, видела это наверняка — прежде был псом бездны. Значит, и я могу… Вот только где мне найти зеркало? В степи, в которой лишь ветер гнал волну ковыля…

Я перемахнула очередное озеро, подо мной мелькнуло тёмное отражение… словно в зеркале… В чистейшем степном зеркале… Развернувшись, я в два скачка вернулась и, не раздумывая, прыгнула в гладь, чуть подёрнутую рябью.

И оказалась в зеркалах.

Это был сверкающий коридор, искрящийся холодным светом смерти. Он ломался, искажал, показывая мою истинную суть.

Я ненавидела мачеху.

Я осуждала отца.

Я… я любила Эйдэна, хотя была замужем за другим. Продолжала любить и тянуться к Третьему ворону, предавая Седьмого.

А ещё я врала. Кариолану. Эйдэну. Себе. Всем. Но главное — себе.

Маленькая, плаксивая лгунья. Трусливая и лживая. Недостойная жизни, недостойная любви или дружбы… Из зеркал на меня одновременно смотрела толстая краснощёкая девочка и маленький встрёпанный волчонок. Он скулил и переступал с лапки на лапку.

— Ты правда думаешь, что ты сможешь их спасти? — беззвучно спросили зеркала, выжигая мою душу стыдом и холодом. — Уж не считаешь ли ты себя добром? Бессильная, жалкая, ничего не умеющая…

— Да! — крикнула я. — Я такая. Я знаю. Но это неважно! Пусть не станет меня, но если сейчас никто иной не может помочь, то помогу я. Речь вообще не обо мне.

Рванула вперёд и оказалась в облетевшем саду, заросшем тёрном. Он был просто ужасно колюч: шипы на каждой ветке были длиннее, чем моя ладонь. Почти с кисть моей руки.

Я побежала по тропинке и выскочила к полуразрушенному колодцу, перед которым на скамеечке сидел каменный гном. Обычная садовая статуя… решил бы кто угодно, но не я. Сейчас я видела: гном заколдован, но он живой. Обернулась девочкой, подошла, обняла и поцеловала его в щёку.

Гном вздохнул, размял плечи, взглянул на меня уныло:

— Я сказал хозяину, что мне было неприятно. Когда сквозь тебя проводят рукой, знаете ли, кому это понравится?

— Очень сочувствую, — мягко согласилась я, села рядом и заверила: — но больше такого не повторится. Всё будет хорошо.

И тут мягким бархатным голосом заговорил колодец:

— У одного отца было семь сыновей, а дочки-то ни одной, хоть он и очень желал бы иметь дочку…

Мы сидели и слушали сказку про то, как семеро братьев потеряли кружку в колодце, испугались вернуться и признаться в содеянном, и были прокляты отцом, превратившись в воронов. О том, как младшая сестра отправилась на их поиски. И пошла она сначала к солнцу, но оно было слишком жарко и страшно, да и пожирало маленьких деток…

Героине сказки помогла Утренняя звезда, дав ей колечко, которым можно вскрыть хрустальную гору…

Гном вдруг посмотрел на меня:

— У тебя должно быть кольцо, — сказал чётко и равнодушно. — Без него тебе не вскрыть стеклянную гору.

Я оглянулась и увидела, что замка больше нет. Вместо него сверкала прозрачная пирамида. Посмотрела на руку, где было кольцо, надетое на меня Кариоланом. Оно мягко серебрилось на пальце.

— Вложи его в замо́к, и за́мок откроется, — пояснил гном.

И тут же я обнаружила в стеклянной поверхности небольшую круглую выемку. Подошла, попыталась снять кольцо с мизинца, но… оно не снималось.

— Без кольца дверь не откроется, — снова холодно процедил гном.

— А мыло есть? — с надеждой уточнила я. — Хоть немножко?

Но призрак молчал. Такое частенько случается с призраками: они остаются на земле, чтобы исполнить какую-то миссию или дать ответ, но их возможности очень ограничены. Наверняка мой собеседник даже не слышал моего вопроса. Я вздохнула, взяла нож, невесть откуда появившийся — но когда вообще сказки волновали вопросы логики? — зажмурилась и отрубила себе мизинец.

И заорала от боли.

Вот боль сказочной не была вовсе.

— Платок! У тебя есть чистый платок? — пропищала я.

Мир помутнел от слёз. Гном не ответил, но тут стекло начало таять, и я вбежала внутрь горы.

Меня не удивляло, откуда я знаю, что наш мир — мир сказок, что для него законы сюжета то же самое, что законы физики. Так же, как предмет, выкинутый из окна, неизбежно упадёт на землю, а если ударить кулаком в бок, неизбежно появится синяк, так же и Золушка не может не обрести своего принца, Волк непременно сожрёт Красную Шапочку, а Кот-в-Сапогах — людоеда. Рано или поздно. И пусть принц будет простым сапожником, а Кот — пройдохой-слугой и сожрёт не каннибала, а лишь жестокого маркиза, угнетающего крестьян, и съест не в прямом, а в фигуральном смысле, но всё случится так или иначе. Непременно. Обязательно. Иначе и быть не может.

Пёс бездны всегда знает такие вещи.

Я увидела семь воронов, окаменевших прямо в воздухе.

— Вы — мои братья. А я — ваша сестра, — произнесла, задыхаясь после пробежки. — Я пришла за вами и принесла вам избавление.

И бросила в них кольцо.

Оно закрутилось, завращалось огненным колесом. Вспыхнуло. И вот уже все семеро стоят передо мной. Семеро, но… не Эйдэн. Вместо него на меня изумлённо смотрел круглощёкий шестилетний Сафат. Его сын. Я сглотнула. Захлопала глазами.

Братья шагнули ко мне и обняли меня.

— Прощай, — прошептал Первый ворон, — сестра. Последняя сказка сбылась, и мир погиб.

В смысле? А… о… ох, нет!

Получается, тем, что я исполнила сюжет, я закончила наш мир.

— Нет! — закричала я. — Аэрг, Тэрлак, Сафат, Ыртаг, Ярдаш, Нург, Кариолан… Не уходите!

Но они таяли, словно дымок от костров. Я бросилась к ним, поскользнулась, упала. И тут Кариолан рассмеялся. Звонко и весело. То есть… вот это то, что смешит Седьмого ворона? Неловкое падение? Только и всего было нужно, чтобы неулыбчивый парень рассмеялся? Я в шоке уставилась на него…

И вдруг поняла…

Ну очевидно ж! Мир без Пса бездны и Хранителя погибает… Как я могла это забыть! Во мне не только магия Пса, но и магия Хранителя. И я её должна отдать… Кому? В голове промелькнули знакомые лица от Авроры до Гарма, от Кары до Германа…

— А где Эйдэн? — хрипло уточнила я.

— Умер, — ответил Тэрлак густым басом. — Ты же видишь: Седьмой ворон отныне его сын — Сафат.

Мне показалось, что моё сердце остановилось.

— Как?

— Влетел в бездну.

— Зачем ты спрашиваешь? — удивился Аэрг, Первый ворон. — Ты же можешь смотреть в зеркала.

Я оглянулась.

Бездна смотрела на меня. Дышала и ждала. И там, в ней, золотилась маленькая звёздочка, становясь всё слабее и слабее. Она гасла, но из последних сил пыталась сдержать тьму. Я протянула руки, взяла эту звёздочку, закрыла глаза и почувствовала, как из меня уходит сила.

Пожалуйста, живи… Эйдэн, забери мою жизнь, но живи…

Потому что я тебя люблю.

Эпиложек 1. Ты мой лягух

В королевском замке Старого города в маленькой уютной комнате за столом, покрытом льняной скатертью, сидела рыжая девушка, а вернее, полулежала, уперев подбородок в тыльную сторону правой ладони, лежавшей на столе. В левой руке Синди была золотая ложечка, которой девушка кормила большую зелёную лягушку, сидевшую прямо на скатерти, сливочным мороженным из серебряной вазочки. Лягушка клокотала и пучила золотые глаза.

— Не нравится? — грустно спросила Синди. — Я забрала с пира самое лучшее, между прочим. Ну давай же… Ради меня. Тебе обязательно нужно поесть.

— Ква.

Девушка вздохнула, поднялась, сбросила юбки одну за другой. Следом за ними на пол упали корсаж и блуза. Золушка была очень худенькой, стройной до торчащих рёбер, со слабо выраженной линией бёдер и небольшими торчащими грудками с розовыми горошинками сосков.

— Ква! — заинтересовался лягух.

— Ой да ладно! — отмахнулась Синди. — Чего ты там не видел! То же мне, скромняшка.

Она натянула хлопковую рубаху в кружевах, переступила через юбки, взяла лягуха в ладони и задула свечу.

— И вообще, привыкай. Я тебя не брошу. Знаешь, я много видела мужчин, но… даже лягушкой ты — самый лучший и самый добрый из них. И мне наплевать, что ты квакаешь, и что у тебя перепонки и вообще. Ты у меня — самый красивый. А завтра я тебе мух наловлю. Честно.

Золушка забралась в постель, на высокую стопку перин, положила лягуха на подушку, чмокнула в нос, набросила толстое одеяло и сонно пробормотала:

— Спокойной ночи. Никому не отдам, — закрыла глаза и добавила, проваливаясь в сон: — люблю тебя.

Но заснуть ей не пришлось.

Её губ коснулись мягкие, тёплые губы, а сильные руки обняли её плечи.

— Спасибо, — прошептал Арман, прижимая девушку к себе. — Ты меня расколдовала. Совсем. Я понимаю, что мы с тобой очень мало знакомы, но… Ты выйдешь за меня?

Синди распахнула глаза и возразила:

— Достаточно. И вообще неважно. И кому какое дело? Ты только мой лягух.

И её губы нашли его губы.

Эпиложек 2. Любить и драться

После торжественного ужина, завершившегося подписанием первичных договоров о взаимопомощи и торговле между королевствами, Аврора, мило попрощавшись с королём и королевой, прошла в спальню, посмотрела на стеклянный купол, преломляющий лунный свет, подошла к столу и открыла учебник по оптике. Ласково провела пальцами по пожелтевшей от времени странице. Усмехнулась. Снова вздохнула, взяла подсвечник с горящей свечой и вышла.

Она спустилась по чёрной лестнице, пересекла двор с черешней, откуда пропала каменная статуя, поднялась на стену, а затем на башню.

На подоконнике сидел Дезирэ и играл на дудочке что-то задумчивое. Рядом с ним серый крысёныш хрустел сухариком.

— Привет, — сказала Аврора, поставила свечу на пол и подошла к нему, неловко замерев и не зная, куда сесть.

— Привет.

Дезирэ оглянулся на девушку, опустил руку с дудочкой.

— Ты на меня обижен? — прямо спросила принцесса.

— Нет.

— Ты не спросил меня, почему я ответила тебе нет.

Он пожал плечами. Отвернулся в окно. Аврора снова вздохнула.

— Вот в этом и проблема, Эй. Ты никогда меня не спрашиваешь. Ты решаешь всё за нас обоих. Ты решил, что так будет лучше, поэтому лишил меня памяти. Превратил в принцессу. Решил за меня, кто именно мне нужен, не спрашивая. Ты лишил меня любви к тебе, понимаешь? Потому что…

Девушка запнулась.

— Я так не могу. Знаешь, я очень тосковала по тебе всё это время, и даже не знала, что тоскую по тебе. Мне было ужасно плохо, а я не понимала почему.

Младший принц обернулся и посмотрел на неё прозрачными в темноте глазами.

— Ты и сейчас сердишься на меня, хотя говоришь, что не обижен, но вот видишь: ты не отвечаешь. Ты…

Дезирэ спрыгнул с подоконника, притянул Осень к себе, а потом мягко поцеловал, закрыв глаза. Очень нежно. Она задохнулась, вздрогнула и прижалась к нему.

— Прости, — прошептал парень и добавил: — Я очень скучал, Осень.

Крысёныш чихнул и принялся чистить усики. Они помолчали. Дезирэ мягко очертил пальцем овал её лица.

— Я не мог иначе спасти ни тебя, ни мир. Мир я бы не стал спасать, честно. Но этот мир любила ты. А я любил тебя. Я знал, что пока сказка не завершена, Тьма не сможет сожрать мир. И знал, что она хочет тебя уничтожить. Понимаешь?

— А зачем лишил меня памяти?

Он усмехнулся.

— Ну… я был уверен, что не вернусь из бездны. Не хотел, чтобы тебе было больно. Я ж не знал, что вмешается брат.

— Знаешь, — Осень нахмурила светлые брови, — даже, если бы ты умер, и мне было бы больно, а мне было бы больно и очень, я бы не хотела тебя забыть. Никогда. И себя тоже. Наша память это мы, Эй. Обещай, пожалуйста, никогда так не делать.

Дезирэ посмотрел на неё. Слегка боднул.

— Не буду.

Девушка прижалась к нему, потёрлась носом о его нос:

— Ты ещё хочешь на мне жениться?

— Да.

— Я согласна.

Младший принц хмыкнул. Растрепал её волосы.

— Я знаю, — поддразнил её. — И знал, что ты придёшь поговорить.

— То есть, ты меня ждал?

Осень рассердилась, попыталась отстраниться, но Дезирэ удержал её:

— Ждал. Не злись. Пожалуйста. Просто ты же Осень, тебе всегда надо поговорить, обсудить и во всём досконально разобраться. А я всё время об этом забываю.

Она ткнулась лбом в его висок. Помолчала, а потом тихо спросила:

— Ты больше не Пёс бездны?

— Нет.

— То есть, ты стал добрым? И что теперь? Ты подавлен? Растерян? Ты…

Дезирэ снова рассмеялся. Поцеловал её в висок, а потом лизнул:

— Уволь от психологических консультаций. Ты хочешь быть королевой?

Осень смутилась:

— Да. Герман и Мари хотят вернуться в Первомир. Они звали меня с собой, но я подумала, что сначала надо провести водопровод и канализацию. Ну и хоть какие-то школы построить… Шестнадцатый век, а даже университета нет! Кто вообще придумал этот странный мир⁈ Позор! Ну и больницы… и….

Эй заржал, растрепал её волосы:

— Капец, Осень. Ты как всегда. Как же мне не хватало вот этой чепухи. Строй. У тебя получится. Я буду твоим личным псом бездны, отвечающим за твою безопасность и буду делать всё то, что нужно любой королеве, но что ты делать не любишь. В конце концов, я — бывший глава отдела сыска и дознания.

— Ты… нет, Эй, никаких пыток!

Она уставилась на него в ужасе. Эй чмокнул девушку в нос и развёл руками:

— Я их тоже не люблю. Плаха как-то надёжнее дыбы…

Осень поняла, что он шутит, одновременно разозлилась и выдохнула с облегчением. Всё же видеть его непривычно мягким было как-то… неправильно. А тут хотя бы Эй как Эй, а не печальный прекрасный принц. «Странно, — подумала она, — как можно любить того, кто постоянно тебя бесит и любить именно за то, что бесит?», но не удержалась: потянулась и поцеловала его в губы. Первая. Эй тихо зарычал, притянул девушку к себе и прохрипел:

— Пусть только попробуют отнять…

Ему хотелось драться. И любить. А потом снова драться.

Эпиложек 3. Гильом удивляется

Гильом сидел за просторным столом кабинета, просматривал документы невидящим взглядом и постукивал указательным пальцем, что всегда служило у короля признаком раздражения. Двери распахнулись, и в кабинет без спроса влетела Белоснежка.

— Неужели? — удивился Гильом. — Что ж, сейчас подойду…

Ему не нужно было бы оборачиваться, чтобы понять, кто это. А кто ещё, кроме королевы, собственно, может войти в кабинет, не постучавшись? Узнавать, что случилось, также не было необходимости: он знал, что супруга привезла из Старого города редкое растение степей: iris pumila, или карликовый ирис, и, разумеется, ожидала его цветения.

Король поднялся, подошёл к жене, взял и поцеловал её руку повыше рабочей перчатки, а затем щёку. Возбуждённость, блестящие глаза, растрёпанная причёска, разрумянившееся лицо супруги поразили его.

— Ты горячая, — заметил он.

— Нет, я не простудилась, — Белоснежкой нетерпеливо потянула мужа за собой. — И что ответил Марион? Слушай, ему скоро тридцать лет… пора ведь уже остепениться и стать нормальным принцем?

Гильом удивился ещё сильнее. Ответ Мариона был очевиден. Не столько из характера принца, которого королева всё же плохо знала, сколько по реакции самого Гильома. «Что ж там за цветок такой, что Снежка так невнимательна?» — подумал он.

Они прошли по внутренней аркаде и оказались в небольшом квадратном зимнем садике с мраморной статуей прекрасной полуобнажённой девушки. Со скамеечки поднялся высокий юноша в чёрном, хмурый и сдержанный.

«Белоснежка не предупредила о том, что у нас гости» — снова удивился Гильом и приветливо кивнул послу великого кагана:

— Приветствую тебя, Кариолан, Седьмой ворон Утренней звезды. С миром ли ты приехал в Эрталию?

— Повелитель передаёт привет тебе, о король Родопсии. И твоей прекрасной супруге… — ворон запнулся: называть женщину повелительницей, королевой или как-то так ему явно было непривычно. Но он всё же преодолел затруднение: — королеве Эрталии. Каган ищет мира и торговли.

Гильом улыбнулся:

— Что ж. Мир и торговля — это дары богов. История не помнит примеров союза Королевств за Горами и кочевников Великих степей, но не история делает людей, а люди — историю. Не так ли?

Король прошёл вперёд, и его взгляд выцепил среди причудливых растений, нашедший себе место под стеклянной крышей оранжереи, маленький скромный цветок с прикорневыми длинно-ланцетными сизоватыми листьями. И снова Гильом удивился: ирис даже не планировал распуститься. «Что же тогда взволновало Снежку?». Мужчина внимательно покосился на жену. Белоснежка хмурилась и покусывала губу.

— Думаю, — улыбнулась она, — мы могли бы обсудить союз за ужином, не так ли, Ваше величество?

— Полагаю, ужин располагает к таким беседам.

Гильом присел рядом с цветком, приподнял пальцем сизый, плотно сомкнутый бутон и задумался. Что-то тут было не так. Что случилось? А, главное, зачем его, Гильома, позвали в сад?

— Благодарю, — ворон поклонился и вдруг добавил: — очень красивая статуя.

— Это не статуя. Это моя мама. Просто её заколдовала злая ведьма.

Гильом замер. Вот эти слёзы, зазвеневшие в голосе Белоснежки… Сердце ударило в рёбра. Когда королева Игрейна окаменела, её дочери было лет шесть, не больше. Она почти не помнила мать, страстно любила отца и… В общем, относилась к страшному моменту семейной истории с философией настоящей государыни. Может, послышалось?

— Очень красивая. Мне очень жаль.

Кариолан ещё раз поклонился и вышел.

— Снежка, — мягко сказал Гильом, поднимаясь, — что случилось?

— Ничего, — рассердилась королева. — Ничего не происходит, Гил. Ну, если не считать, конечно, что мы последние недели после возвращения из Монфории друг с другом практически не разговариваем. Тебе дороже государственные дела и твой брат… Да всё дороже, чем я!

Король окаменел. К счастью, не в буквальном смысле.

— А зачем разговаривать, если мы друг друга и так понимаем, верно? С другой-то стороны… Прости, Гил, я неправа… И вообще…

Она всхлипнула.

Гильом подошёл, обнял жену и прижал к себе. Снежка снова всхлипнула:

— Боже, я веду себя просто отвратительно! Прости.

Он погладил её по чёрным волосам.

— Какой срок? — спросил нежно. — Месяц, два?

— Бесит! — выдохнула Снежка, отстранившись, синие глаза сверкнули. — Как же бесит твоя проницательность! Нет бы спросить: «дорогая, что с тобой».

— Дорогая, что с тобой? — послушно спросил он.

— Я беременна! Разве это не очевидно⁈ Дева Пречистая, я не знаю, что со мной. Я… мне хочется плакать и что-нибудь разбить. И смеяться. И ананас.

Гильом счастливо улыбнулся, поцеловал её в румяные губы:

— Я тебе дам презанятную книгу, которую подарила королева Аврора, называется «учебник по анатомии». Это гормоны, дорогая. Это временно. И мы будем разговаривать о том, о чём пожелаешь, и столько, сколько пожелаешь. А ананас мы добудем. Обещаю.

Эпиложек 4. Зов океана

Майя в лёгкой блузе и льняном фартуке суетилась у плиты. Аня сидела в кресле, облокотившись о стол и положив голову на руки, и наблюдала, улыбаясь, за матерью.

— Я всё понимаю, — ворчала Майя, перекладывая блинчик на другую сторону, — но стирать вручную это, знаешь ли… Эдак ревматизм недолго заработать. И потом… а прорезыватели для зубок? Это что, тоже нельзя?

— Мы морковку даём жевать…

Майя поджала губы.

— Видела я вашу синюшнюю морковку… Разве это вообще можно есть?

Дверь хлопнула, в кухню спиной вперёд вошёл Бертран. Он тащил огромную тяжеленную коробку, перетянутую пластиковыми лентами. Противоположный край нёс Марион.

— Так, девчонки, — жизнерадостно осклабился Кот, — вот эту печку нужно разобрать.

— Ни за что! — возмутилась Аня. — Шикарная печка. Её Марион сам сложил, своими руками! Между прочим, там три затопки на пару суток тепла хватает… Марион — гений и…

Бертран как-то странно ухмыльнулся и запел дурашливо:

— Говорить о любви я не мастак, ты меня извини, если что не так…

— Папа! — разозлилась Аня. — Сейчас швырну в тебя чем-нибудь…

— Ладно-ладно. Так куда будем электроплиту ставить? Рядом с печкой нельзя — перегрев.

— Сейчас никуда. Мы сделаем флигель для кухни и… А эту комнату переоборудуем… Правда, Рион?

Средний принц устало кивнул, прислонился к стене и посмотрел как-то не жизнерадостно.

— Что-то случилось? — заволновалась Аня.

— Твоему мужу предложили стать во главе объединённой эртало-родопсийской армии, — пояснил Бертран. — В вашем мире это… Ну как фельдмаршал. Или министр. Неплохие перспективы, интересное дело.

Аня прищурилась. Встала, схватила с тарелочки блинчик с мясом и протянула мужу.

— Я вот против, — заявила решительно. — Все эти карьерные перспективы прекрасны, если у тебя нет жены и детей. Знаю я все эти долгие заседания и вообще.

Марион благодарно посмотрел на неё. Майя насупилась:

— Отец должен заботиться о перспективе для детей и…

— Ма, пусть он лучше заботиться о самих детях. Вырастут, сами решат чего хотят. Вон, Аврора решила университет строить. Будет из Первомира перетягивать книги и вообще. Может, Эртик пожелает стать физиком-ядерщиком? А Нина нейробиологом? Или актрисой. Я вот хочу первый театр построить. И рок-оперу. И вообще. Герман Павлович обещал мне проект накатать.

— Ты живёшь в Средневековье, дорогая.

— Вообще-то, в эпоху Реформации… Хотя реформацией здесь и не пахнет. Здесь чистейший католицизм, как я погляжу. Но период первичного накопления капитала и вот это всё есть. В Первомире в это время давно уже «Глобус» был! Раз уж это зеркальное отражение нашего мира, давайте, в конце концов, отражать лучшее, что в нём есть!

Майя вздохнула. А потом вдруг довольно улыбнулась и лукаво глянула на дочь:

— То есть, скрипочка всё же не напрасно была?

Аня рассмеялась, подошла и обняла её, чмокнула в щёку:

— Не напрасно. И вся эта байда с музыкалкой — тоже. Мы наш, мы новый мир построим. И он будет лучше. Вы же теперь будете часто к нам приходить?

Майя вопросительно посмотрела на мужа. С надеждой. Бертран весело улыбнулся:

— Ну то есть, гнев короля Гильома никого, похоже, не волнует? Кроме отца семейства, так сказать? Хотя, конечно, каков король, таков и гнев. Эх, а в моё время… В общем так: я всех спас. На ближайшие годы, а дальше, надеюсь, дети подрастут, и Марион повзрослеет.

Все уставились на него. Бертран провёл руками по светло-рыжему ёршику волос:

— Экология, — пояснил туманно. — Пока вы не перетащили из Первомира все эти атомные станции и прочую научно-техническую лабудень, мои волосы воспрянули духом от чистоты горного воздуха и отсутствия радиации, надо полагать. И я подумал, а не познакомиться ли мне с зятем поближе? Всё же родня теперь. В общем, мы договорились со Снежкой что, если ты, Май, не против, главнокомандующим вместо Мариона стану я. Будем считать это командировкой. Но, разумеется, для начала я создам комфортную среду. Стиралку там, например. Моя жена ни в одном из миров руками стирать не будет.

И с укором посмотрел на зятя.

— Па-ап! — тут же раздалось предупреждающее.

— Ладно-ладно. Ты бы хоть в сад выглянула. Я там тебе коняшку подобрал.

Аня саркастично хмыкнула, но всё же послушно направилась из комнаты:

— Ты, конечно, неплохо в них разбираешься, но после Арабеля-то…

И завизжала, а потом повисла у отца на шее и принялась целовать его щетинистые щёки. Между дремлющих зимних корявых яблонь стоял красно-белый байк.

— Господи, пап… но как? Ты банк ограбил?

— Даже если так. Чего не сделаешь для дочки, — рассмеялся Бертран.

Аня запрыгнула в седло, взревел мотор. Взметнулся искрящийся снег.

— Бардак какой-то делаете из Эрталии, — вздохнула Майя, показываясь в дверях. — Мотоцикл в средневековье! Придумал тоже. А если серьёзно? Такой же миллионов… дцать стоит.

— Да так… продал кое-что из эпохи тюдоров на чёрном рынке, — довольно ухмыльнулся Бертран.

— Вот же… жук ты, а не Котяра. И когда успел?

Майя положила голову мужу на плечо.

— Так что? — спросил тот тихо. — Поживём в Эрталии какое-то время?

— Я не против. Всё же внуки… Кто за ними присмотрит, пока папенька распевает под гитару, а маменька носится по горам на мотоцикле?

Бертран снова расплылся в улыбке. Он знал, что жена счастлива, хоть ворчит. К тому же теперь, когда у них есть Арабель, и башня Смерти исправно работает воротами в «тот мир», а время синхронизировано, почему бы и нет?

Но ближе к вечеру, когда Бертран и Майя всё же вернулись в свою уютную квартиру в Санкт-Петербурге, Марион, обнимающий жену, тихонько спросил её, лежа в постели:

— Как ты выбралась из зеркального коридора?

Они не виделись с того дня, как покинули башню, и Марион встал во главе войска, а Аня полетела на крылатой лошади забирать Эртика.

— Я не выбралась. Меня вывел Фаэрт. Он привёл меня в свои кошмары. Из своих я бы не выбралась совсем.

Принц коснулся губами её волос, и Аня поуютнее устроилась у него под мышкой.

— Знаешь, — прошептала она, — он ведь создал этот мир. Он так отчаянно в него верил, что возникла Эрталия, отражающая его надежду. Это какой силы должна быть вера человека? Этьен, так его звали, был рабом веке в тринадцатом, где-то в Турции, насколько я поняла… Ну то есть, Турции ещё, конечно, не было тогда… Но ты понимаешь, да? Нет? Я попросила папу притащить ноут, закачав в него всякое. Я тебе покажу… Так вот, последний хозяин Этьена зарабатывал деньги на ставках. Бои без правил, ну вот это всё, знаешь? И Этьен по ночам мечтал о прекрасном сказочном мире… И однажды в него шагнул. И оказался здесь. И поначалу всё было очень хорошо. А потом он решил привести сюда других. Обиженных и угнетённых из Первомира. И вот тогда пошла всякая всячина с убийствами, войной и вот этим всем.

Они замолчали. Их дыхание смешивалось, и дыхание спящих малышей — тоже.

— Ты расстроилась, что я отказался от предложения Гильома? — прямо спросил Марион. — Ты сейчас могла бы переехать во дворец. Ведь ты же принцесса, сестра короля. По мужу.

У них не было обыкновения врать друг другу. Одно дело поддерживать репутацию другого в глазах окружающих, и совсем иное — обманывать наедине.

Аня задумалась.

— Нет, — сказала спустя минут десять. — Нет. Дворцы — это прекрасно. И я не против роскоши и богатства, да и помощь с детьми и готовкой мне бы не помешала, но… Папа притащил генератор. Притащит ещё. Всё наладится. И стиралка будет, и холодильник. А жить во дворце это… Посторонние люди, этикет, все условности… Опять же, даже фильм на ноуте не посмотришь — обязательно сломаешь психику какому-нибудь не в меру любопытному слуге. И потом… я действительно рада, что ты с нами. И с детьми. Они улыбаются, когда тебя видят, а Нина вчера сказала: «атю». Это что-то вроде «отец» в её представлении.

Они замолчали. А потом Марион тихонько и хрипловато запел ей на ухо:

— Слушая наше дыхание

Я слушаю наше дыхание

Я раньше и не думал, что у нас

На двоих с тобой одно лишь дыхание.

— Откуда? — изумилась она.

— Пока мы с Эртом выбирали электроплиту в магазине, — тщательно выговаривая незнакомые слова, пояснил принц, — я услышал эту песню. Мне кажется, она про нас с тобой. Сказать тебе, чего я хочу по-настоящему?

Она приподнялась на локте и заглянула в его лицо, немного светлеющее в темноте. Он верно понял её молчание.

— Когда дети начнут ходить, я хочу отправиться на запад. Туда, где шумит океан. Помнишь, мы мечтали об этом? Купить корабль и посмотреть, что там, за горизонтом. Всем вместе.

— Ты думаешь, Фаэрт сочинил чего-то дальше океана?

— Уверен, что нет. Я думаю, сочиним мы сами. Все говорят, что наш мир — мир сказок, со сбывающимися сюжетами. А я понял, что наш мир — это мир веры. И если ты во что-то веришь, оно обязательно исполнится.

Аня подумала, а потом тихонько запела:

— Слушая наше дыхание…

И Марион подхватил вторым голосом.

ПРИМЕЧАНИЯ

* Говорить о любви я не мастак, ты меня извини, если что не так… — песенка Вани-печника из мультфильма «Летучий корабль» 1979 г.

*давно уже «Глобус» был — театр, для которого сочинял свои пьесы В. Шекспир

* Слушая наше дыхание — «Дыхание», песня группы «НАУ»

Эпиложек 5. Мечты о прогрессе

— Яша парень неплохой, если так посмотреть, — осторожно заметила Мари, — но может тебе не торопиться со свадьбой? Понимаешь, тут же такое дело… Ну ладно — муж. В конце концов, взяла и сбежала в Первомир. Думаю, мы как-нибудь проживём вдвоём. Но Дезирэ — король Монфории… Бр-р! Мне кажется, это не тот человек, которому стоит давать власть.

Сёстры, взявшись за ручки, прогуливались по квадратному дворику с черешней.

— Вдвоём? — переспросила Осень. — То есть, вы с Германом Павловичем не планируете пожениться?

Мари смутилась.

— Планируем, но… Я сначала закончу второе высшее. Первое-то у меня есть, но… ты же понимаешь. Зачем мне диплом, если знаний нет? Найду работу, ну и вообще чего-то в жизни добьюсь. Я объяснила Герману, и он понял. Мне важно быть ему ровней, а не девочкой из Средневековья, которую он тащит на себе.

— Понимаю. А не хочешь остаться? Ты могла бы стать ректором университета и… Ну и вообще. Герман бы построил университет, а ты бы организовала…

Рапунцель покачала головой:

— Прости. Из двадцать первого века в шестнадцатый? Я ещё даже на самолётах не полетала.

— Ясно, — буркнула Осень.

— Но университет Герман тебе построит. А вот с профессорами…

— Сами справимся. И на кого ты хочешь учиться?

— Пока на подготовительных курсах, поступать ведь только летом, а сейчас зима.

Осень внимательно посмотрела на мечтательное лицо сестры:

— А потом на кого?

— Не решила ещё. Хочу и на архитектора, и на инженера в ГУАП. Самолёты, понимаешь? Делать машины, летающие быстрее птиц. Или космос… Ох, всё хочется.

Мари вздохнула, спохватилась и сдвинула светлые брови:

— А всё же насчёт Дезирэ. Я понимаю, он сын своего отца, а король Андриан…

— Он не сын Андриана, — рассердилась Осень. — Это мы с тобой — его дочери, если уж на то пошло. Но я об этом не буду рассказывать ни Мариону, ни Гильому. Потом будет очень сложно объяснить, почему я выхожу замуж за Дезирэ. Боюсь, в их глазах это будет выглядеть инцестом. И вообще, я уже совершеннолетняя. Так что сама решаю, за кого мне выходить замуж.

Рапунцель невесело рассмеялась:

— Ну хорошо. Но ты же помнишь, да, что ты — гражданка России по паспорту? А в России разводы официально разрешены…

Осень повернулась к сестре и обняла её. Прижалась головой к голове и зажмурилась:

— Всё будет хорошо, — прошептала нежно. — Алиса… Мари, не тревожься. Пожалуйста. К тому же мы теперь станем чаще видеться. А Яша больше не Пёс бездны.

— Но он всё равно Дезирэ…

— Мне не нравится барокко, — хмуро заметила Осень и отстранилась от сестры. — Но и готика, знаешь ли… А Герман Павлович настаивает на аутентичности. И я не смогла его переубедить, что в альтернативном мире и архитектура должна быть альтернативной. Например, модерн. Почему, собственно, он не может наступить сейчас?

— Металлический двутавр, заводы, изготавливающие стекло… Так, стоп. Осень, ты решила соскользнуть с темы?

Без пяти минут королева Монфории посмотрела на Мари серыми, словно осенний туман, глазами:

— Да. Но я вот подумала: положим, у нас не хватает мощностей, но что если в Первомир потихоньку подсовывать моих мастеров? Ну или не в Первомир, там слишком всё сложно. Но ведь существует тысячи миров! Герман сказал, что для водопровода и канализации, а тем более для фонтанов нужна обработка металла, но… В конце концов, всё это будет уже в семнадцатом веке! Почему бы нам не сделать исторический монтаж? Да и Рарш, каган Грэх-ад-Даара хочет построить у себя в степях города. Может, вы с Германом Павловичем всё же передумаете?

— Может быть, — вздохнула Мари. — Ну… можно совмещать, конечно. Но, видишь ли, я жду ребёнка, а нормальная медицина здесь появится очень-очень нескоро….

На этом известии деловой разговор иссяк.

Эпиложек 6. На крыло

Герман сидел на скамейке у собора, поднятый воротник пальто защищал шею от ветра. Иевлев читал книгу на английском и ругался сквозь зубы. Здесь, в Первомире, прошло не больше месяца, Новый год был на носу, но в Эрталии-то Иевлев пробыл года полтора, и языковые тонкости успели за это время основательно подзабыться. Приходилось на каждое двадцатое слово лезть в гугл, да и ладно бы — лезть. Гугл буквально извивался, подсовывая вместо технических гуманитарные значения, где только мог.

— Иевлев? — напротив остановилась девушка в апельсиновом пальто.

Он поднял голову и не сразу её узнал.

— Здравствуй, Вера, — и замялся, не зная, что дальше сказать.

— Угостишь меня пышками?

— Я тут человека жду.

Она нахмурилась.

— Эту твою… — спросила неприязненно.

— Мою, — подтвердил Герман.

Питер заметало снегом.

— Ты загорел. На юг летал?

— Вроде того. Как Максим Петрович?

— Врачи делают что могут, но инсульт, знаешь ли…

Герман кивнул.

— Ты реорганизуешь фирму? — сухо уточнила она.

— Да.

— Отправляешься в самостоятельное плавание? Денег-то выкупить часть партнёров хватит?

— Хватит.

— И откуда? Вроде виллы на Рублёвке не было. Или я чего-то не знаю?

Иевлев взглянул на часы. Она задерживалась.

— Ленд ровер продал.

— Шутишь? — порывом ветра с её шеи скинуло край шарф, Вера подхватила, зябко замотала вокруг шеи. — Старую железяку. Нет, я, конечно, понимаю, тачки подорожали сейчас, но…

— Я действительно продал ровер. Но ты, конечно, права. У меня появился деловой партнёр.

— Вот значит как.

Она поджала губы, отвернулась. В её глазах это было предательством. Сейчас, когда у отца неприятности, когда Виталику угрожает реальный срок…

— Вер… — начал было Герман устало, но тут же его перебил жизнерадостный голос:

— Привет! Прости, я задержалась, — к нему подлетела Мари в серой шубке из синтетического меха, он встал, и его тотчас заключили в объятья, и в душу заглянули сияющие глаза. — Боже, боже, Герман! Это очешуительно! Аэродинамика! Аллюминий! Это гениально, да! И Довгалюк. Довгалюк это любовь, ну честно.

От неё пахло читальным залом библиотеки. Герман усмехнулся. Оглянулся: Вера садилась в такси.

— Погугли БПЛА, — посоветовал Иевлев. — Ты обедала?

— А? Да, кажется… Кефир. Точно, это был кефир.

— Хочешь попробовать японскую кухню? На Ваське есть чудесный ресторан… Заодно в ЗАГС завернём.

Он открыл дверь автомобиля, забрал у девушки тяжёлую сумку с книгами и тетрадями, забросил на заднее сиденье. Она села спереди, пристегнулась и сложила ручки на коленях. Уставилась умными горящими глазами.

— Гиперзвук, — выдала и облизнулась. — Но, если честно, я хочу догнать свет. Понимаешь, есть у меня идея… Какой ЗАГС?

И растерянно захлопала глазами. Герман сел, завёл двигатель, тронулся с места.

— Ну, если ты не против, конечно, то мне бы хотелось, чтобы у ребёнка были официальные родители и полная семья. По сути ничего не изменится. Мне всё равно, носишь ты кольцо или нет. Полагаю, общий ребёнок серьёзнее любой бумажки. Ты не согласна?

— Свадьба, букет, платье?

— Если хочешь…

— Нет. Если уж так, то давай забежим, поставим подписи и займёмся более интересными делами. Ты меня в планетарий обещал сводить.

Герман кивнул.

— Для начала нам с тобой стоит встать на очередь. Это не вот прям так быстро делается.

— А, ну хорошо.

Она откинулась на спинку кресла и принялась рассказывать ему и про аэродинамику, и про формулу Довгалюка. Герман слушал рассеянно: авиация не привлекала его. Он думал, как быстро Бертрану надоест заниматься контрабандой и насколько это вообще опасно. Впрочем, в партнёрах Кот был даже не из-за необходимости выкупить часть бизнеса у Вериного отца. Связи. Связи в деле реставрации решали всё, а, как оказалось, у эрталийского принца связи были просто везде.

«Вот же Котяра! Без мыла везде пролезет!» — полуосуждающе, полувосхищённо подумал Герман.

Эпиложек 7. Я тебя украду

Лунный свет волшебно преломлялся стеклами крыши. Кариолан задумчиво разглядывал статую красивой полуобнажённой девушки. Как живая. Фигура из розового мрамора — не полная и не худенькая, с такими округлыми изгибами, что дух захватывало — выглядела соблазнительно.

Заколдованная ведьмой и преданная мужем…

— Как так можно? — прошептал Кариолан. — Как можно знать, цто твоя измена убьёт и изменить?

Ему показалось, что мраморная дева вздохнула. В душу просились стихи, но Седьмой ворон был лишён дара поэзии, к сожалению.

Статуя была совсем маленькой, высотой, наверное, с локоть, и от того казалась ещё более несчастной и хрупкой. Должно быть, колдовство уменьшило королеву Игрейну. А может, горе. После измены коварного Анри его женщина плакала, плакала и почти вся вытекла слезами.

И сейчас стояла, одинокая, среди вечно зелёных померанцев, забытая всеми, даже дочерью.

Сердце Кара сжалось.

— Я тебя украду, — пообещал он.

Это было новое слово, в грэхском языке не было его аналога. Считалось, что если ты взял то, что принадлежит другому, и этот другой отдал или прохлопал, а потом у него не хватило сил вернуть это себе, то… Чего уж там. Сам виноват.

И, если уж на то пошло, с женщинами было так же. Взять, например, ту же Элис. Это была хорошая девочка, но слишком уж пухленькая. Кару она нравилась… ну как сестра. Но целовать губы не тянуло, а уж всё остальное… Но нельзя ж было позволить Эйдэну украсть жену у Седьмого ворона? Какими бы глазами потом на Кариолана смотрели его люди? А ещё злило, что Третий вроде и не крадёт так, чтобы украсть, а вроде и крадёт. Слишком всё не понятно. И Кар выдохнул с облегчением, когда оказалось, что Элис — сестра. Сестра — это хорошо. Если кто-то украдёт твою сестру и женится на ней, станет братом.

Кариолан посмотрел на нежное мраморное личико, в свете луны казавшееся совсем живым, и снова вздохнул:

— А тебя бы я никому не позволил украсть. Умер бы, но не позволил. Даже если бы ты была моей сестрой… Но хорошо, цто ты — не моя сестра.

Он опустился перед ней на колени и не выдержал, поцеловал. Мраморные губы обожгли холодом и твёрдостью. А потом стали мягкими, раскрылись навстречу, и Седьмой ворон услышал тихий, жалобный стон.

Перед ним сидела полуобнажённая девушка и смотрела на него. От слёз её глаза сияли, точно звёзды.

— Моя утренняя звезда… — прошептал Кариолан.

Девушка испуганно уставилась на него:

— Анри…

— Мёртв. А я жив. Клянусь, я буду тебя берец. И любить. Я увезу тебя туда, где солнце садица в море травы. Я поставлю тебе белый шатёр, расшитый золотом, в моём ойкане. Это будет луцший шатёр во всей орде. У тебя будет столько разноцветных камней, сколько захоцешь. И луцшие жеребцы. И рабы. И…

Она сморгнула.

— Кто ты?

— Твой муж, — ответил он просто.

Игрейна рассмеялась, погладила его по щеке. Обняла и прижалась к нему.

— Увези меня, пожалуйста, — прошептала тихо. — Мне не надо никаких камней, и шатра, расшитого золотом — тоже. Только твоя любовь.

Он не выдержал и снова коснулся его губ. Её мягкая грудь прижалась к его груди, и кровь бросилась Кариолану в голову.

Эпиложек 8. Весна в степи

Орда вернулась в Драконий стан только весной, когда птицы, одуревшие от любви, носились высоко в небе над пряными травами, ныряли в тюльпаны, люцерну, маки, крестовник… Лошади ржали, жеребцы играли перед ними, зло фыркая друг на друга. Ехали, не торопясь, наслаждаясь общением со стариками, жёнами, детьми, со спасёнными семьями. И семеро воронов, обретшие крылья, парили над ордой.

Рарш направил коня по фундаменту не состоявшегося дворца. Мир вернулся таким, каким был до того, как его сожрало Ничто. И всё же не таким. Каган вздрогнул, вспомнив свою первую встречу с Дезирэ, Псом бездны, и тридцать лет, проведённые владыкой мира в состоянии камня. Ему было о чём подумать.

Пёс бездны проклял его, и Пёс бездны избавил от проклятья. Правда, уже другой. А девочка по имени Аврора подарила множество книг. Но главным его сокровищем, вывезенным из Старого города, было не это. И даже не «вечная дружба» с загорными королями.

— Да будет праздник, — провозгласил Рарх, и глашатаи подхватили.

В конце концов, его люди избавились от смерти. Можно и отпраздновать. Пророчество исполнилось, и семеро воронов со своими стаями скоро отбудут каждый в свой край. Вернее, шестеро, ведь Седьмой всё ещё не вернулся из-за гор. И можно будет выдохнуть облегчённо.

Состязания не были самыми запоминающимися в истории — воины устали. С другой стороны — на них никто не умер, и это Рарха отчего-то порадовало.

Ночью, когда лагерь уснул, и каган лежал на плетёной разноцветной дорожке и листал «Справочник по садоводству и огородничеству» — одну из подаренных ему книг, размышляя о строительстве вечного, не кочующего города, полог откинулся и в шатёр змеёй проскользнула фигурка, закутанная в тёмный плащ.

— Не желает ли господин вина? — промурлыкала она.

— Нет, — улыбнулся Рарх и сел, скрестив ноги.

— Может, сочную конину?

— Нет.

— Душистый сыр, жёлтый, как луна?

Фигурка скользнула к нему, заглядывая в лицо.

— Нет, — ухмыльнулся Рарх.

— А что тогда желает великий каган, брат солнца и месяца, повелевающий ветрами и звёздами? — жарко зашептала та.

— Тебя.

Он скинул с девушки одеяло. Медью вспыхнули длинные рыжие волосы. Жадные руки мужчины заскользили по её золотистому телу. Стиснули ягодицы, рванули и посадили верхом. Рыжая ведьма рассмеялась, нагнулась и впилась в его губы страстным поцелуем.

Через неделю вороны уедут. Осталось скрываться лишь семь дней, а на восьмой можно будет открыто заявить фею Карабос своей женой… А пока… пока… Рарх застонал, подаваясь женщине навстречу.

Эпиложек 9. Тяф

Угрюмый лес висельников на склоне Драконовой горы зловеще шелестел листьями, в лунном свете казавшимися толпой чудовищ. Парнишка, привязанный к дереву, потерял сознание, и голова его упала, а волосы свесились, закрывая лицо. Перепуганная девушка только всхлипывала, предчувствуя страшное.

— Пожалуйста, не надо, — продолжала шептать она.

Трое мужчин в грязной, залатанной одежде, делили медяки, найденные в кошельке пойманного паренька. Все элементы костюмов этих людей мало сочетались друг с другом. Роскошный атласный камзол с шерстяными штанами крестьянина, расшитая золотом перевязь на серой блузе из грубого домотканого холста, бархатные сапожки с золотыми шпорами щерили дырки, в которые выглядывали волосатые пальцы.

— Ты, Жуано, неверно считаешь, — нетерпеливо пыхтел тот, который был бородат, и косматая борода его не отличалась чистотой и опрятностью. — Почему у тебя с Сопатым по пять монет, а у меня четыре?

— Не делится потому что. Ничего, на девке отыграешься, — огрызнулся длинноносый молодой парень, прозванный математиком за способность считать до тысячи.

Третий — жирный, словно паук — вздохнул уныло:

— Да ладно вам! Что барону отдавать будем? С ним-то девкой не расплатишься! Эх, не везёт. Не хотят, падлы, по дороге ехать.

Жуано задумался.

— Почему нет? Девка-то чистенькая. Этот, как его, говорил: невеста. Да и вроде кузнецова дочка. Бёгли венчаться тайком. Может, барону понравится? А может, он у кузнеца-то заберёт то, чё с нас не доимал.

— Ты ему это предложи, раз смелый такой…

— Нам ковёр — цветочные поля-а-аны, наши стены — сосны-велика-а-аны, — донёсся вдруг до троицы звонкий жизнерадостный голос.

Жирный вздрогнул, шумно задышал. У него был дважды переломан нос, стоило мужчине заволноваться, и он начинал сопеть. За то и прозвали Сопатым.

— Тише, вы. Может, сейчас и подобьём налог.

Они замерли, вслушиваясь. Весёлый такой девичий голосок. А девицы — что? Правильно. Одни по лесам не шастают.

— На помощь! — закричала пленница.

Математик Жуано тотчас забил ей рот грязной перчаткой, а затем замотал зелёным шарфиком.

— Цыц! Это и в твоих интересах. Что б у тебя напарница была, не всё одной расплачиваться.

И гадостно захихикал.

Разбойники метнулись к дороге, забрались на деревья и вовремя. Вскоре на большой дороге показалась странная парочка.

Через лужи, сверкающие серебром, перепрыгивала невысокая, полноватая девушка в зелёной юбке и белой блузе, затянутой чёрным корсажем. Её хорошо было видно в лунном свете. Тёмные косички подпрыгивали вместе с хозяйкой, а в руке золотистой искрой плясал большой фонарь. Казалось, промозглый весенний ветер, холод, поднимающийся от таящих сугробов, девице вовсе нипочём.

— … смех и радость мы приносим лю-у-удям! — распевала идиотка.

Белая маленькая собачка, весело тяфкая, скакала вокруг, крутя пушистым хвостиком.

И никого.

Жуано сплюнул с досады. Но уж лучше что-то, чем совсем ничего. Зато будет славно услышать, как она рыдает, умоляя отпустить.

— Совсем дура, что ли? — искренне удивился бородатый Жбан.

Математик пожал плечами, спрыгнул и, не торопясь, вразвалочку, направился к дурацкой парочке.

— Привет, красавица. Куда путь держишь?

Девчонка вытарищила на него круглые глаза и глупо улыбнулась:

— Так к бабушке, господин добрый. Пирожков вот несу.

Жуано цыкнул и сплюнул.

— Ночью?

— Так а днём жарко. И народу много. И некогда было. А ночью — красота! И нет никого в лесу. Поёшь себе и не думаешь, кто слышит, кто нет. А я, господин хороший, очень уж петь люблю. А при народе стесняюсь уж очень.

— Р-рав! — сказал пёсик, сел у ног хозяйки, улыбнулся и свесил длинный розовый язычок набок.

Ухмыляющиеся Жбан и Сопатый вышли из придорожных кустов.

— И чё, не страшно?

Дурочка жизнерадостно улыбнулась:

— Так, а чего боятся?

— Мало ли кого встретишь в лесу?

— Вас вот встретила. Пирожка хотите? Меня, кстати, Элис зовут.

Жуано заржал:

— Хотим. Только не того, который в корзинке. Поделишься другим пирожком?

Девица развела руками:

— Так а других у меня и нет.

— А если найдём?

Математик грубо схватил девушку за косичку, дёрнул.

— Ай. Мне же больно! — возмутилась та. — Знаете что, давайте по-хорошему?

— Сама юбку задерёшь?

— Фу. Стыдно должно быть, не подростки ж в пубертате, — скривилась та. — У меня вон собака. Давайте вы сейчас отвяжете Марту и Йогана, извинитесь, отдадите им те шесть серебряных монет, которые награбили, и те медяки, что у них забрали, проводите и…

— Ты откуда знаешь⁈ — рявкнул Жуано, схватив ненормальную за горло. — Про серебряные монеты⁈

Жбан насупил кустистые брови:

— Сколько? Шесть? Математик, а ты говорил: четыре…

— Заткнись! Кто тебя подослал? — главарь разбойников стиснул девице горло.

Внизу что-то глухо заворчало. Элис вздохнула:

— Пёсика не бейте только, ладно? Гарм этого не любит…

— Похрен на твою собаку, — Жуано пнул болонку. — Говори…

И взвыл тоненьким бабьим голосочком.

Элис ещё раз вздохнула, отошла в сторону, села на придорожный камушек и принялась наблюдать, как Дезирэ избивает троицу несчастных разбойников. Затем, убедившись, что напарнику остаётся от силы минут пять, ну, если очень постарается — десять, а если совсем уж повезёт — пятнадцать минут работы, повернулась и пошла туда, где перепуганные дети нуждались в её помощи.

Присела рядом с парнишкой, взяла его за руку. Закрыла глаза. Увидела змей его ран и ушибов. Это не были совсем уж крупные змеи, поэтому Элис всех быстро передавила. Разрезала верёвки. Йоган упал на колени, растирая руки и с изумлением глядя на спасительницу.

— Т-ты кто? — спросил, заикаясь.

— Так, мимо шла.

— Беги отсюда! Тут разбойники…

Элис пожала плечами, вытащила кляп изо рта девушки, убедилась, что Марта отделалась лёгким испугом, развязала ей руки и ноги.

— Им стало стыдно, и они побежали каяться, — пояснила мягко.

— С тобой мужчины есть? — хмуро спросил Йоган.

— Идём с нами, так будет безопаснее, — зябко поёжилась Марта и всхлипнула.

Оба прислушивались к глухим звукам, доносящимся со стороны дороги.

— Да не, — отмахнулась Элис. — Вы идите, куда шли. Дальше безопасно. А я тут посижу. У меня свидание. Вот, корзинку с пирожками захватите. Наверняка есть захочется.

Она села на корявый корень дерева, приподнятый над землёй узлом. Убедившись в её решимости, пострадавшие поспешили убраться. Вскоре на поляну вышел весёлый Дезирэ. Сел рядом, привалился спиной к дереву.

— Ты иногда меня пугаешь, — призналась Элис со вздохом.

Дезирэ заржал.

— Пса бездны-то? Ну даёшь. Кого ждём?

— Барона. Но только давай договоримся: сначала я попробую его к совести призвать. Может, поймёт, что не прав?

— Ок, — согласился принц и обернулся пёсиком.

Лизнул девушку в щёку, преданно вильнул хвостом и помчался гулять. Элис сложила руки на коленях и принялась ждать. Она знала: сегодня Барон Кровавая борода собирает со своих бандитов дань. Девушке отчасти даже жаль было бедолаг, ушедших в разбой не от хорошей жизни и озлобившихся, но барона…

О!

Это был совершенно иной случай. Барон был богат, знает, красив и образован. Обычная сволочь. Тиранил юную жену, измывался над вассалами и вилланами, а тут вот ещё и грабежом решил промышлять…

И всё же, вдруг в нём что-то доброе осталось? Взять, например, того же Дезирэ… Да Элис, когда впервые его увидела в замке Авроры, завизжала от страха! Даром что уже была Псом бездны. Зажмурилась и постаралась превратиться в дерево. А потом оказалось, что они жили бок о бок полтора года, и Элис лично выкормила Дезирэ козьим молоком. Ну то бишь, Гарма, конечно.

— Может, в бароне тоже есть внутренний Гарм? — прошептала девушка.

— Нет. В бароне этого не было, — раздался позади мягкий баритон. — Цего не было, того не было…

Она вскочила и обернулась. За ней стоял Эйдэн и улыбался.

— Не было? — переспросила Элис.

Ей показалось, что она перестала дышать. Сердце бешено колотилось о рёбра. Эйдэн покачал головой, подошёл к ней, заглянул в лицо:

— Здравствуй.

— Здравствуй.

Горло словно перетянуло гарротой. Эйдэн прикрыл глаза, потянулся к ней, прислонился лбом к её лбу.

— Я соскуцился по тебе, — прошептал тихо, открыл глаза, и они показались огромными-огромными, на полмира.

— По сестре? — хрипло переспросила она.

Он тихо рассмеялся, обнял её.

— Твоя грудь бела, как сахар, — прошептал хрипло, — твой стан шелковистее отполированного дерева, твои губы желаннее дождя в засуху… Я больше не брат тебе. Цему рад.

И не ворон. Элис вдруг осознала это со всей ясностью. Теперь, после того как она передала ему магию Фаэрта, Эйдэн — хранитель этого мира. А она — Пёс бездны.

— Разве мы — не враги? — девушка отстранилась и положила ладони ему.

На мужчине была лишь чёрная рубашка, и Элис смутилась, почувствовав кожей его рельеф и жар.

— Кто сказал?

Эйдэн усмехнулся.

— Ты — хранитель, а я — разрушитель и…

— Ель упала на землю, и, если она не сгниёт, не родятся новые, — возразил он.

— Ты уверен, что мы можем любить друг друга, и мир от этого не треснет?

— Уверен.

А потом просто поцеловал её, осторожно, будто ждал, что она отпрянет или возмутится. Убедившись, что Элис отвечает, стиснул девушку и прижал к себе.

Гарм выскочил на полянку, глянул на целующуюся парочку, хотел фыркнуть, но передумал. Повилял хвостиком и убежал. И так ясно ж: на сегодня их карательная экспедиция завершена. Он летел через поваленный ельник и думал: сказать или нет, что у хранителя и пса может быть лишь один ребёнок? Что этот ребёнок смертен? А ещё интересно: каким станет дитя, если его отец — хранитель мира, а мать — волк из преисподней?

И неожиданно понял, что бежит по асфальту среди домов. Оглянулся, замерев. Справа — институт Отта, слева — пакгаузен Тома де Томона… Неужели…

Пёсик встряхнулся, обернулся светловолосым парнем и решительно зашагал по Тефлисскому переулку на Тифлисскую улицу, где зелёная строительная сетка скрывала старинную стену рынка петровских времён.

— Ну положим, — крикнул он, нырнув внутрь, — положим, братишка, что я протупил. Забрал у тебя силу хранителя мира и забыл сгоряча, что ты — один из двенадцати хранителей Первомира. И зачем ты позвал?

— Поговорить, — раздалось сверху.

Верхом на обломанной стене сидел рыжий паренёк в чёрной футболке с красным черепом. Дезирэ запрокинул голову:

— Говори.

Этьен вздохнул, спрыгнул вниз, подошёл к нему.

— Ты задолбал меня за восемьсот лет, — признался честно. — Жак, может, хватит?

Дезирэ прищурился.

— Тебе что за дело? Во мне больше нет магии.

— Да ладно? — старший брат выразительно приподнял бровь.

— Элис поделилась. Немножко. Но ты же бросил свой мир. А я в нём живу. Наши дороги больше не пересекаются.

— Не будь таким тупым, — устало и раздражённо выдохнул Этьен. — Ну ладно, Кэт. У неё в голове всё перепуталось, и в этом моя вина. Но ты…

Дезирэ отступил, внимательно оглядел брата, вздёрнул верхнюю губу.

— Что не так?

— Я не хранитель Эрталии, — устало выдохнул Этьен. — Жак, я — создатель этого мира. Это другое.

Младший брат резко выругался, а потом рассмеялся:

— Ну прости, не знал. Чёрт. Неотделимая магия, плоть от плоти, вот это всё? Мир умереть может только, если умрёт его создатель? То есть мы там с этой, мать её, бездной просто так в песочнице игрались?

— Нет. Мир умирал. Вместе со мной. Ты всё неверно понимаешь. Я умереть могу, а мой мир останется жить. Но я без того мира — мёртв.

Младший недоверчиво уставился на старшего:

— Ты же не хочешь сказать, что я тебя спас. Чёрт.

Этьен невесело рассмеялся.

— И почему ты не мог сделать этого сам? Явиться в своём божественном величии и всех спасти?

— Я устал.

Жак снова выругался.

— Ну ты прям как девка, нахрен. Устал он. Значит, так. Возвращайся. Твой замок снова свободен. Да по-настоящему никогда и не был занят.

— Когда-нибудь, возможно. Сейчас я занят. У меня сессия скоро.

— Кэт знает, что ты всё ещё… волшебник?

— Пока не говорил.

Они помолчали, испытывая явную неловкость.

— Ну, я пошёл, — Жак отвернулся, но Этьен окликнул:

— Подожди. Забери с собой двух девчонок. Пусть одна станет дочкой Синди и Армана. Тем более, что Арман ей действительно отец. А вторая… не знаю. Рафиса и Катарины, например. Или ещё кого-нибудь. Любящего, желательно.

— Ещё один шанс? — ухмыльнулся Дезирэ.

Этьен вздохнул. Брат хмыкнул.

— Да ладно. Не ссы. Может, в этот раз и прокатит. Эллен и её дочурка, да? Ты за этим меня звал?

Жак не услышал ответа и обернулся. Старший брат смотрел куда-то вдаль. Видимо, не счёл нужным отвечать. Младший пожал плечами:

— Заберу. Но так-то я не стал белым и пушистым, учти.

— Тяф, — съязвил Этьен.

Жак вспыхнул, выбрался на Тифлисскую улицу, встряхнулся и бодрой трусцой побежал по весеннему Петербургу, остро пахнувшему всем тем, что зимой скрывал снег.

Эпиложек 10. Завтра

Этьен поднялся по вонючей лестнице дома на Введенской улице, открыл коммунальную квартиру. Соседи спали. Студент замер, вслушиваясь в тишину. Никто из этих людей не знал, что он не просто снимает комнату у Нелли Петровны. По-настоящему Этьен и есть хозяин комнаты. И этой, и другой. Он сбросил кроссовки, тихонько прошёл по коридору, осторожно приоткрыл дверь и замер, любуясь тем, как свет уличных фонарей освещает жену, свернувшуюся на постели. Подошёл, заботливо поправил одеяло. Опустился рядом на колено и ткнулся в её плечо.

Завтра.

Завтра они переедут отсюда. Завтра он расскажет ей, что она больше может не скрывать от него своё вмешательство в судьбу Эрталии. Что его недомолвки, оговорки и случайные фразы, из которых Кэт составила картину, были умышленными.

Завтра он снова попросит у неё прощения за ложь.

Завтра они вновь попробуют учиться друг другу доверять. И когда-нибудь, может, лет через сто, а, может, через тысячу, непременно научатся. Было бы желание.

Этьен тяжело прилёг рядом, прижал свою женщину к себе. Та коротко вздохнула, пробормотала что-то во сне. И создатель мира увидел, что из-под тёмных ресниц выкатилась слеза и быстро прочертила влажный след на щеке. Нет, пожалуй. Сто лет — это слишком много.

Он осторожно поцеловал этот солёный след, зарылся в её тёмные волосы и уставился в потолок.

Если Кэт захочет, в конце концов, можно будет жить в Вечном замке, а на лекции ходить через зеркала. Да и латиноамериканские танцы, которыми она так увлеклась в последнее время, тоже можно посещать таким же старым способом. А чтобы не пропустить ничего важного, время в Эрталии можно будет просто останавливать на эти часы. Теперь, конечно, когда первомирцы зачастили в его мир, это не обойдётся без последствий, но, в конце концов, когда он боялся сложностей?

И неплохо было бы в самом деле привлечь Германа к строительству. И найти несчастных, которые всё равно мечтают покончить с собой, либо неизлечимо больны, чтобы помочь Осени с университетом и больницей. Не в Первомире, так в других мирах.

Но это всё будет завтра…

А пока — ночь. И Кэт доверчиво и уютно дышит в его плечо. Он закрыл глаза и вслушался в это ровное дыхание.