"Фантастика 2026-34. Компиляция. Книги 1-18

Глава 1

Медблок встретил его запахом дезинфекции и белым светом ламп. Пьер сел на жёсткий пластиковый стул, растянул ноги и прикрыл глаза. Кондиционер гудел монотонно, где-то скрипнула дверь, кто-то прошёл мимо резиновыми подошвами по линолеуму. Рядом дремал лейтенант с забинтованной рукой, а в углу гражданский нервно листал журнал, не читая.

База. Чистая, правильная, безопасная. Даже воздух какой-то отфильтрованный, без той вязкой смеси пота, дизеля и моря, которой он дышал последние два года.

Пьер провёл ладонью по лицу, почувствовал щетину. Тело было уставшим, но не убитым. Плечо не ныло. Колено держало. Даже старый шрам на боку молчал, хотя обычно на смену погоды тянуло. Он знал, что с ним что-то не так. Давно знал. И объяснять это военным врачам точно не собирался.

Дверь распахнулась.

— Мистер Дюбуа?

Женщина-капитан с папкой под мышкой глянула в список, кивнула.

— Заходите.

Кабинет — кушетка, столик с инструментами, компьютер, стойка с приборами. Запах резины и спирта. Капитан села за стол, открыла папку.

— Доктор Рейес. Стандартная процедура — кровь, давление, рентген, пара часов. Вопросы?

— Нет.

Она подняла взгляд поверх очков, оценивающе.

— История у вас богатая. Легион, ранения, переломы, контузии. Гепатит, малярию дважды подцепили. Впечатляет.

— Работа.

— Вижу. — Она напечатала что-то. — Раздевайтесь по пояс.

Пьер стянул куртку, футболку. Холодный воздух кондиционера прошёлся по коже. Рейес надела стетоскоп, приложила к груди. Слушала молча, потом велела повернуться. Пальцы холодные, быстрые, профессиональные. Прощупала рёбра, плечи, шею.

— Глубже. Ещё раз. Хорошо.

Она отступила, сняла стетоскоп.

— Шрамов много. Вот этот — огнестрел?

Коснулась бока.

— Афганистан.

— А это? — Палец скользнул по длинному неровному шраму на плече.

— Осколок. Балканы.

Рейес вернулась к столу. Пьер натянул футболку, поймал её взгляд на своих руках — на сухожилиях, мышцах, которые не выглядели раздутыми, но были слишком чёткими. Слишком плотными для его возраста и той жизни, что он вёл.

— Давление измерим.

Он закатал рукав. Она закрепила манжету, включила прибор. Посмотрела на экран. Нахмурилась. Включила снова. Подождала. Глянула на Пьера.

— Сто десять на семьдесят. Пульс пятьдесят два. — Пауза. — Нервничаете?

— Нет.

— Что-то принимаете? Для сердца?

— Нет.

Она записала, но брови остались сдвинутыми. Пьер видел, что она думает: пульс марафонца у человека, который два месяца жил на корабле, жрал консервы, спал по четыре часа. Неправильно. И она это чувствует.

— Теперь кровь.

Укол быстрый, три пробирки.

— Мистер Дюбуа?

Он моргнул.

— Да?

— Спросила, принимали ли вы стимуляторы. Анаболики, ноотропы, что-то такое.

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Рейес посмотрела внимательно. Выдохнула.

— Ладно. Дальше физкультура. Коридор направо, третья дверь. Сержант Коул проведёт тесты.

Пьер встал, взял куртку, вышел. Нашёл дверь. Толкнул.

Спортзал — небольшой, пахнет резиной и потом. Здоровенный чернокожий сержант с планшетом даже не поднял головы.

— Дюбуа?

— Да.

— Пять минут разминки. Беговая вон там.

Пьер скинул куртку, размялся. Коул что-то писал в планшете. Потом кивнул на турник.

— Подтягивания. До отказа.

Пьер взялся за перекладину. Подтянулся раз, два, три. Ровно, без рывков. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Мышцы горели, но не так, как должны. Он чувствовал — может ещё. Тридцать. Коул оторвался от планшета, прищурился. Сорок. Пьер остановился на пятидесяти, спрыгнул.

— Пятьдесят, — сказал Коул медленно. — Сколько весите?

— Восемьдесят два.

— Ага. — Записал. — Отжимания. Тоже до отказа.

Пьер лёг, упёрся ладонями. Начал. Сбился со счёта где-то на сотне. Коул присел рядом.

— На чём-то сидишь, чувак?

— Нет.

— Не гони.

— Не гоню.

Коул покачал головой, вернулся к планшету. Дальше приседания, планка, прыжки. Пьер делал всё механически, видел, как сержант хмурится. В конце заставил его пробежать три километра с датчиками. Пьер бежал, глядя в стену. Раньше, до Зоны, такая нагрузка выжала бы его досуха. Теперь — просто разминка. Сердце ровное, дыхание не сбивается.

Когда закончил, Коул снял датчики и покачал головой.

— Чувак, не знаю, что ты делаешь, но продолжай. Такое я видел только у олимпийцев. Да и то не у всех.

Пьер промокнулся полотенцем.

— Гены.

— Ну да. Гены. — Коул усмехнулся. — Ладно, не моё дело. Топай назад к Рейес. Она захочет на это посмотреть.

Когда Пьер вернулся, Рейес уже сидела перед компьютером с таблицами и графиками. Обернулась. В глазах что-то настороженное.

— Садитесь.

Он сел. Она постучала пальцем по экрану.

— Гемоглобин сто восемьдесят. Это на грани патологии. У вас нет горной болезни, эритропоэтин не принимаете?

— Нет.

— Лейкоциты в норме, но структура странная. Повышенная активность нейтрофилов. Инфекции нет?

— Нет.

Пауза. Она переключила окно.

— Физические показатели. Сила хвата девяносто два кило. Это уровень профи. Подтягивания, отжимания, выносливость — всё на верхней границе или выше. Восстановление пульса после нагрузки — тридцать секунд. — Она посмотрела на него. — Вы понимаете, что это ненормально?

— Понимаю.

— Вы что-то принимали? Экспериментальные препараты, что угодно?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Вы были в зонах радиационного заражения?

Слишком долгая пауза. Она заметила.

— Был, — сказал он. — Балканы. Обеднённый уран, зачистка складов. ЧЗО…

— Когда?

— Лет десять назад. Может раньше…

Рейес записала, но он видел — не верит. Смотрит как на головоломку, которая не складывается. Он понимал её. Сам не понимал, что сделал с ним Лебедев.

— Мистер Дюбуа, — сказала Рейес тихо, — если вы что-то скрываете, лучше сказать сейчас. Мы не полиция. Если у вас какое-то состояние, это не будет использовано против вас. Но нам нужно знать.

Молчание.

Он мог бы рассказать. Про Зону, про Лебедева, про сыворотку. Но что дальше? Вопросы. Анализы. Эксперименты. Его изолируют, начнут резать, изучать. Он станет не оператором, а образцом. Он видел, как военные обращаются с аномалиями.

— У меня всё нормально, — сказал он ровно. — Может, повезло с генами.

Рейес посмотрела долго. Вздохнула. Закрыла папку.

— Хорошо. Формально вы проходите. Сердце, лёгкие, печень, почки — всё в норме. Даже лучше. Я не могу отстранить человека за то, что он слишком здоров. — Усмехнулась без радости. — Но пометку ставлю. Обследования каждые три месяца. И если что-то изменится — любые симптомы, странности — сразу обращаетесь. Ясно?

— Ясно.

Она протянула распечатку.

— Медицинский допуск. Отнесёте координатору.

Пьер взял бумагу, вышел. В коридоре остановился, прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце билось ровно. Дыхание спокойное. Тело не болело, не ныло. Он был машиной. И это пугало больше любого врага. Потому что не знал, когда эта машина даст сбой.

Он выпрямился, сунул допуск в карман, пошёл по коридору.

Впереди новая работа. Новые монстры. Новая война. А старые тайны оставались с ним, как старые шрамы — молчаливые, необъяснимые, его собственные.

Оружейка находилась в дальнем углу базы, в приземистом бетонном здании без окон. Пьер шёл туда после обеда, когда жара немного спала, но воздух всё равно был влажным и липким. Дверь оказалась тяжёлой, стальной, с кодовым замком. Он набрал код, который ему дали, толкнул — и оказался в длинном коридоре с ещё одной дверью в конце. Вторая тоже требовала кода. Серьёзно подошли.

Внутри пахло оружейным маслом, порохом и металлом. Знакомый, почти домашний запах. Помещение было большим — стеллажи с оружием, верстаки, стойки с инструментами, сейфы вдоль стен. На верстаке лежал разобранный пулемёт, рядом ящики с патронами. В дальнем углу что-то шипело и искрило — кто-то работал сваркой.

— Закройте дверь! — рявкнул голос откуда-то из глубины. — Сквозняк!

Пьер закрыл дверь, прошёл вперёд. Из-за стеллажа появился мужик лет пятидесяти в замасленной футболке и защитных очках на лбу. Коротко стриженные седые волосы, жилистые руки в застарелых шрамах и ожогах, лицо человека, который всю жизнь возится с железом и взрывчаткой.

— Дюбуа?

— Да.

— Гарольд Вайс. Называйте Гарри. — Он вытер руки тряпкой. — Вы из новеньких для двадцать восьмого?

— Угу.

— Отлично. Значит, мне велели вас экипировать. — Он подошёл к столу, взял папку, полистал. — Легион, ЧВК, снайпер, штурмовик, универсал. Хорошо. С чем привыкли работать?

— HK417, М4, АК-74, СВД. Пистолет — Глок или SIG. Дробовик — Бенелли.

— Классика. — Гарри кивнул. — Что-то из этого возьмём. Но с дополнениями.

Он махнул рукой, и Пьер пошёл за ним к дальней стене, где висели винтовки и карабины. Гарри снял одну — знакомые очертания HK417, но с какой-то странной модификацией ствола и чуть изменённым магазином.

— Вот. Калибр тот же, семь шестьдесят два на пятьдесят один НАТО. Но ствол усилен, ресивер немного доработан. Потому что патроны не совсем обычные.

Он положил винтовку на стол, открыл ящик, достал магазин. Вытащил один патрон, протянул Пьеру. Тот взял, покрутил в пальцах. Пуля была серебристого цвета, но не стальная. Легче. И на донце капсюля странная маркировка — белый крестик.

— Серебро? — спросил Пьер с усмешкой. — Серьёзно?

— Сплав серебра с медью и свинцом, — сказал Гарри ровно, без улыбки. — Семьдесят процентов серебра. Пробивная способность чуть ниже обычной бронебойной, но для мягких целей работает отлично. И да, для некоторых тварей серебро реально имеет значение.

— Вампиры небось боятся?

— Вампиры боятся. — Гарри посмотрел на него без тени юмора. — А гули — ещё больше. У них метаболизм, который плохо реагирует на серебро. Отравление, некроз тканей, замедление регенерации. У вампиров немного другая физиология, но серебро тоже работает. Правда, их вы в Бангладеше вряд ли встретите. Они предпочитают другие климатические зоны.

Пьер хмыкнул.

— То есть вампиры существуют.

— Существуют. Но не те, что в кино. — Гарри забрал патрон обратно, вставил в магазин. — Реальные вампиры — это мутировавшие люди с изменённым метаболизмом. Им нужна кровь для выживания, они не переносят ультрафиолет, у них повышенная регенерация. Но они не превращаются в летучих мышей и не боятся чеснока. Зато их можно убить — серебром, огнём, разрушением мозга.

— Звучит как бред из фильма.

— Звучит. Пока вы не увидите, как гуль с тремя пулями в груди продолжает бежать. А с серебряными — падает и не встаёт. — Гарри положил магазин на стол. — Верить не обязательно. Просто используйте. Магазинов по тридцать патронов, стандарт. Дам вам шесть штук. Ещё два — с обычными бронебойными, если вдруг наткнётесь на живых людей в бронежилетах.

Он положил магазины на стол, потом достал коробку поменьше. Открыл. Внутри лежали патроны для пистолета — девятимиллиметровые, тоже серебристые.

— Для Глока. Тот же принцип. Четыре магазина, по семнадцать патронов.

— А святая вода в комплекте идёт? — спросил Пьер.

Гарри хмыкнул.

— Святая вода для вампиров работает, но не так, как в кино. Не испаряет их. Просто вызывает химический ожог, если правильно освящена. Проблема в том, что найти священника, который знает правильный обряд, херово трудно. Церковь не особо делится такими знаниями. — Он пожал плечами. — Мы тут занимаемся наукой, а не теологией.

— Наукой про нежить.

— Наукой про биологические аномалии. — Гарри поправил очки на лбу. — Называйте как хотите, но у них есть физиология. Есть слабости. Есть способы их убить. Наша задача — дать вам инструменты.

Он отошёл к другому стеллажу, снял дробовик. Benelli M4 — знакомая модель, Пьер работал с такими. Но и тут были изменения: ствол короче, на цевье какой-то странный фонарь с толстой линзой.

— Боеприпасы специальные, — сказал Гарри, доставая патроны из коробки. — Дробь смешанная: серебро, железо, соль.

— Соль? — Пьер не удержался от смешка. — Вы издеваетесь?

— Я серьёзен как инфаркт. Соль для некоторых существ работает как химический ожог. Плюс она гигроскопична — вытягивает влагу из тканей. Когда вы всадите такую дробь в гуля с близкого расстояния, он получит не просто рану. Он получит очаг некроза, который будет расползаться. Медленно, но расползаться.

— Звучит как алхимия.

— Звучит как химия. — Гарри вставил патрон в магазин. — Ещё есть зажигательные. Магниевая начинка. Попадёте — цель загорится. Гули не любят огонь. Вампиры тоже, хотя у них другая причина — ускоренный метаболизм делает их ткани более горючими.

Он положил дробовик рядом с винтовкой, достал ещё одну коробку. Открыл — внутри лежали гранаты, но не обычные. Корпуса белые, с красной полосой.

— Термобарические. Высокая температура, выжигание кислорода. Для замкнутых пространств — туннелей, подвалов, нор. Где гули обычно прячутся.

Пьер взял одну гранату, покрутил. Лёгкая. Пластиковый корпус.

— А крестик на грудь повесить не хотите?

Гарри наконец усмехнулся.

— Крестик можете взять, если верующий. На вампиров работает, но только если вы реально верите. Не знаю, почему. Может, психосоматика, может, что-то другое. Но если вы атеист — бесполезно. Гули на кресты вообще не реагируют, им плевать на религию.

— Проверяли?

— Ага. Несколько раз. Один священник-экзорцист из Ватикана приехал, думал, что справится молитвами. — Пауза. — С вампиром сработало, тот орал и пятился. С гулем — нет. Гуль просто разорвал ему горло. Крест не помог.

Молчание. Пьер посмотрел на Гарри внимательнее. Тот не шутил. В его глазах было что-то усталое, видевшее слишком много.

— Понял, — сказал Пьер.

— Вот и отлично. — Гарри положил руку на винтовку. — Ещё момент. Вот этот фонарь на дробовике. Не совсем фонарь. Ультрафиолетовая лампа, двести восемьдесят нанометров. Для вампиров — как напалм. Обжигает кожу, вызывает волдыри, разрушает клетки. На гулей не действует, но помогает видеть следы биологических жидкостей. Кровь, слюна, моча. Гули метят территорию. Найдёте метки — найдёте логово.

— Метят территорию, — повторил Пьер. — Как собаки.

— Хуже собак. Потому что у них интеллект. Примитивный, но достаточный, чтобы расставлять ловушки и планировать засады. Вампиры умнее, но их меньше, и они реже собираются группами. А гули — стайные хищники.

Гарри обошёл стол, открыл сейф, достал ещё несколько вещей. Нож с чёрным клинком — серебро, судя по всему. Небольшие ампулы в металлических футлярах.

— Нож — серебряное покрытие, режет плоть гулей легче, чем обычная сталь. Ампулы — концентрированное серебро в коллоидном растворе. Если вас укусят или поцарапают, сразу обрабатываете рану. Не ждёте. Инфекция от гулей развивается быстро. В течение часа можете начать бредить и терять координацию.

— Заражение?

— Не совсем. Токсины в их слюне и под когтями. Вызывают некроз, лихорадку, галлюцинации. Без лечения — летальный исход за двенадцать часов. У вампиров другое — они могут обратить жертву через укус, но это долгий процесс, несколько дней. С гулями быстрее и проще — заражение токсинами. Так что вот эти ампулы — ваша страховка.

Пьер взял одну ампулу, посмотрел на свет. Прозрачная жидкость с сероватым оттенком.

— А если не успеешь?

— Тогда твой напарник должен будет тебя пристрелить. — Гарри сказал это буднично, как прогноз погоды. — Чтобы ты не превратился в проблему.

Пьер сунул ампулу в карман.

— Весело.

— Работа такая. — Гарри начал складывать всё оружие на стол. — Берите, примеряйте. Оптика на винтовку — какую предпочитаете?

— ACOG, если есть. Или EOTech с увеличением.

— Есть оба. Попробуете, выберете. Ещё дам вам бронежилет, но учтите — гули не стреляют. Они рвут когтями и зубами. Так что жилет защитит от людей, но от гуля спасёт только расстояние и быстрая реакция. Вампиры иногда используют оружие, если они достаточно старые и сохранили интеллект. Но с такими вы вряд ли столкнётесь на первой операции.

Пьер начал проверять оружие. Взял винтовку, снял магазин, проверил затвор, прицелился. Баланс хороший, вес привычный. Потом пистолет — Glock 17, стандарт. Дробовик тяжеловат из-за лампы, но терпимо.

Гарри смотрел, как он работает, и кивнул с одобрением.

— Видно, что руки помнят.

— Двадцать лет помнят.

— И всё равно не верите в гулей и вампиров.

Пьер опустил дробовик, посмотрел на него.

— Я верю в то, что могу убить. Люди, звери — это понятно. А вся эта… нечисть… — Он пожал плечами. — Посмотрим.

— Посмотрите, — согласился Гарри. — И когда увидите, вспомните, что я вам говорил. Серебро, огонь, расстояние. Три правила. Соблюдаете — живёте. Игнорируете — становитесь кормом. Или одним из них, что ещё хуже.

Он собрал патроны, магазины, ампулы в два рюкзака, аккуратно уложил.

— Ещё момент. — Гарри достал из ящика небольшую пластиковую коробку, открыл. Внутри лежали беруши. — Не обычные. С активным шумоподавлением. Гули используют звуки для дезориентации жертвы. Визг, скрежет, что-то вроде ультразвука. Без защиты можете потерять координацию.

— Они визжат, — сказал Пьер ровно. — Понял.

— Не визжат. Кричат так, что у вас из ушей кровь пойдёт. Вампиры тоже могут использовать звук, но по-другому — гипнотический эффект, низкие частоты. Вводят жертву в транс. Беруши помогают и от этого.

Пьер взял коробку, сунул в карман.

— Что-то ещё? Чеснок? Осиновые колья?

Гарри усмехнулся, но без веселья.

— Чеснок для вампиров работает слабо, раздражает их обоняние, но не убивает. Осиновые колья — миф. Единственное, что работает — разрушение мозга или полное уничтожение тела. Огонь, взрывчатка, обезглавливание. Для вампира — серебро в сердце или солнечный свет. Для гуля — огонь или разрушение черепа. Всё остальное — сказки.

Он обошёл стол, взял со стеллажа ещё один предмет — короткий тесак в кожаных ножнах, похожий на мачете, но шире и тяжелее. Протянул Пьеру.

— Кукри. Непальцы используют. Если дойдёт до ближнего контакта и нужно будет рубить, это лучше ножа. Клинок из высокоуглеродистой стали, покрытие серебром. Рубит кости как масло.

Пьер взял кукри, вытащил из ножен. Лезвие тяжёлое, изогнутое, с заточкой как бритва. Провёл пальцем рядом с кромкой — острое. Очень.

— Спасибо.

— Не за что. — Гарри сел на край стола, скрестил руки. — Слушайте, Дюбуа. Я понимаю, что вы скептик. Я понимаю, что всё это звучит как бред. Я сам когда-то так думал. Потом увидел своего напарника, которого гуль разорвал за четыре секунды. Парень был спецназовец, весил под сто кило, тренировался каждый день. И его разорвали, как мешок с тряпками. А через год видел, как вампир выпил досуха целую семью — отца, мать, двоих детей. За одну ночь. Нашли их утром, белых как мел, без капли крови в телах.

Он помолчал.

— Так что можете шутить сколько угодно. Но когда окажетесь там, в темноте, с этими тварями — используйте то, что я вам дал. Серебро, огонь, расстояние. И может, выживете.

Пьер кивнул, убрал кукри обратно в ножны.

— Понял.

Гарри встал, похлопал его по плечу.

— Тогда удачи. И возвращайтесь живым. Мне нравится, когда моё оружие приносят обратно в одном куске.

Пьер забросил рюкзаки на плечи, взял оружие. Тяжесть была привычной, почти успокаивающей. Железо, порох, масло. Язык, который он знал с молодости. А всё остальное — серебро, гули, вампиры, визг — пока оставалось абстракцией. Теорией.

Но где-то в глубине, в том месте, где жила память о Зоне и о старике Лебедеве с его сывороткой, что-то тихо шептало: может, Гарри прав. Может, там, в Бангладеше, его ждёт что-то, чего он ещё не видел.

Он вышел из оружейки в липкую японскую жару, и дверь за ним захлопнулась с металлическим лязгом.

Столовая на базе работала круглосуточно, но в три часа дня была почти пустой. Пьер сидел у окна с подносом — рис, курица в каком-то соусе, овощи, кофе. Ел механически, глядя на взлётную полосу, где садился транспортник. Жара за стеклом плавила воздух, и асфальт дрожал маревом.

Он допил кофе, когда дверь столовой распахнулась и вошла женщина. Пьер посмотрел — автоматически, как смотрел всегда, оценивая. Рыжие волосы, собранные в хвост, зелёные глаза, лицо с правильными чертами и россыпью веснушек на переносице. Рост под метр семьдесят, спортивное телосложение, но не перекачанное — гибкое, собранное. Камуфляжные штаны, чёрная футболка, на поясе кобура. Двигалась легко, уверенно, как человек, который знает своё тело и контролирует каждый шаг.

Она взяла поднос, загрузила его едой, оглядела зал. Заметила Пьера. Пошла к нему. Остановилась у стола.

— Вы Дюбуа?

Акцент — лёгкий, но узнаваемый. Франкоговорящая, но не из Франции. Бельгия, скорее всего.

— Да.

— Жанна Вандевалле. — Она поставила поднос напротив. — Можно?

— Конечно.

Села, развернула салфетку, взяла вилку. Начала есть спокойно, без спешки, но он заметил, как она ест — быстро, эффективно, как привыкли есть военные на операциях. Между ними легло молчание. Не неловкое, просто рабочее.

Пьер откинулся на спинку стула.

— Вандевалле. Фламандское?

— Да. Из Брюгге. — Она подняла взгляд. — Но говорю на французском лучше, чем на нидерландском. Родители переехали в Валлонию, когда мне было шесть.

— Удобно для работы.

— Для работы удобно говорить на пяти языках. Пока что у меня четыре. — Усмехнулась. — Арабский учу.

— Пригодится.

Она кивнула, продолжила есть. Пьер смотрел на её руки — ухоженные, но с мозолями на ладонях. Стрелок. И ногти коротко острижены, без лака. Практично. На левом запястье шрам — тонкий, старый, похожий на порез. На правом плече, где футболка немного сползла, край татуировки — что-то чёрное, геометрическое.

— Вы смотрите, как будто досье читаете, — сказала она, не поднимая глаз от тарелки.

— Привычка.

— У меня тоже. — Она наконец подняла взгляд, и Пьер поймал прямой, оценивающий взгляд зелёных глаз. — Шрам на лице от ножа. Плечи и спина перегружены, значит, таскаете тяжёлое снаряжение годами. Руки — сухожилия как верёвки, кисти широкие. Снайпер или пулемётчик. Ходите тихо, даже здесь, в столовой. Спина к стене, обзор на дверь. Легион, ЧВК, или спецназ.

Пьер усмехнулся.

— Досье читали?

— Читала. Но это видно и так. — Она допила воду. — Вас Крид завербовал?

— Угу.

— Меня тоже. Полгода назад. — Она вытерла губы салфеткой. — Работала в DGSE, потом фриланс, потом Виктор нашёл меня в Мали и сказал, что у него есть предложение.

— И вы согласились.

— Не сразу. Сначала думала, что он спятил. — Она положила вилку. — Нечисть, аномалии, культы. Звучало как бред. Потом он показал мне фотографии. Видео. Отчёты. Я всё равно не верила, пока не попала на первую операцию.

— Где?

— Конго. Деревня в джунглях, тридцать человек исчезли за неделю. Нашли их в пещере. Точнее, то, что от них осталось. — Пауза. — Гули. Целый клан. Мы зачищали три дня. Огнемёты, взрывчатка, серебро. Потеряли двоих.

Она сказала это ровно, без эмоций, но Пьер видел, как что-то дрогнуло в её глазах. Память.

— Теперь верите?

— Теперь знаю. — Она откинулась на спинку стула, скрестила руки. — А вы всё ещё скептик, судя по тому, как смотрели на Гарри, когда он выдавал вам серебряные пули.

Пьер поднял бровь.

— Откуда знаете?

— Гарри всем рассказывает. Ему нравится смотреть, как новички реагируют. — Усмехнулась. — Обычно они либо смеются, либо думают, что попали в психушку. Вы смеялись?

— Немного.

— Я тоже смеялась. — Она наклонилась вперёд, оперлась локтями о стол. — Пока не увидела, как гуль с тремя обычными пулями в груди вырвал человеку кишки. А потом как один серебряный выстрел в голову уложил его намертво.

Молчание. Пьер смотрел на неё, и что-то в её взгляде говорило, что она не врёт. Она видела это. И осталась.

— Так вы теперь верующая? — спросил он. — Кресты, молитвы, святая вода?

Жанна фыркнула.

— Я атеистка. Кресты не работают, если не веришь. Проверяла. А святая вода — лотерея. Нужен правильный священник, правильный обряд. Слишком сложно. Проще взять дробовик с серебряной дробью и разнести твари башку. — Она выпрямилась. — Но вампиры реагируют на веру. Если ты реально веришь в то, что крест тебя защитит, он работает. Не знаю, почему. Может, психосоматика, может, что-то ещё.

— Вы встречали вампиров?

— Одного. В Румынии, год назад. Старый, умный, опасный. Прятался в заброшенном монастыре, питался бродягами и туристами. Мы заходили днём, когда он спал. Осиновый кол в сердце. — Она пожала плечами. — Сработало. Но это было рискованно. Он проснулся на секунду раньше, чем нужно. Чуть не убил Маркуса.

— Маркус?

— Командир группы. Немец. Бывший KSK. — Она посмотрела на часы. — Кстати, через час брифинг. Познакомитесь с остальными. Маркус, Ахмед, Томас, я. Пятеро на операцию в Бангладеш.

Пьер кивнул.

— Понятно.

Жанна встала, взяла поднос.

— Ещё кое-что, Дюбуа. Я видела ваше досье. Легион, Зона, Балканы, Красное море. Впечатляет. Но здесь другая война. Здесь враг не всегда человек. Иногда он выглядит как человек, но внутри — хищник, который пережил тысячи лет эволюции, чтобы убивать нас. — Она помолчала. — Так что оставьте скепсис за дверью. Или он вас убьёт.

Она развернулась и пошла к выходу. Пьер смотрел ей вслед — на походку, осанку, на то, как она двигается. Боец. Настоящий. И она права — он всё ещё не верит до конца. Но что-то в её словах, в её глазах заставляет его задуматься.

Он встал, взял поднос, отнёс на стойку. Вышел из столовой в коридор. Жара била в лицо, когда он толкнул дверь наружу. Где-то ревел двигатель, кто-то кричал команды на плацу. База жила своей жизнью.

Пьер закурил, прислонился к стене. Вспомнил Зону. Вспомнил, как там, в подвале разрушенной больницы, старик Лебедев говорил, что мир полон вещей, которые наука не может объяснить. Тогда Пьер не слушал. Просто хотел выжить. Но Лебедев был прав.

И теперь, здесь, на японской базе, с серебряными пулями в рюкзаке и рыжей бельгийкой, которая говорит про вампиров и гулей как про реальность, — теперь Пьер начинает понимать, что мир больше, чем он думал. И страшнее.

Он затянулся, выдохнул дым.

Через час брифинг. Встреча с командой. Первый шаг в новую войну.

Он докурил, затоптал бычок, пошёл по дорожке к административному корпусу. В голове крутилась мысль: Жанна Вандевалле. Рыжая, зеленоглазая, с фламандской фамилией и шрамами на руках. Красивая, опасная, профессиональная. Хороший напарник. Или плохой — в зависимости от того, как посмотреть.

Но одно точно — скучно не будет.

Брифинг-комната была маленькой и душной. Кондиционер гудел, но не особо помогал. Длинный стол, стулья, проектор на стене, карты, фотографии. Пьер вошёл и сразу увидел Жанну — она сидела сбоку, листала планшет. Подняла взгляд, кивнула.

— Дюбуа. Вовремя.

Рядом с ней сидел здоровенный мужик лет сорока — короткая стрижка, квадратная челюсть, шрам через бровь. Немец, судя по всему. Маркус. Он встал, протянул руку.

— Маркус Кёлер. Командир группы.

Пьер пожал руку. Хват крепкий, уверенный.

— Пьер Дюбуа.

— Знаю. Читал досье. — Маркус сел обратно. — Хорошее резюме. Легион, Зона, ЧВК. Крид выбирает правильных людей.

Справа от Маркуса сидел худой смуглый парень с бородой и умными глазами. Он кивнул Пьеру.

— Ахмед Эль-Фаси. Марокко. Разведка, языки, связь.

— Пьер.

— Приятно познакомиться.

Последний — молодой парень лет двадцати пяти, светлые волосы, веснушки, нервные руки. Американец, судя по акценту.

— Томас Ли. Медик. — Он протянул руку через стол. — Рад, что ты с нами.

Пьер пожал руку, сел. Жанна подняла взгляд от планшета.

— Значит, теперь нас пятеро. Маркус командует, Ахмед — разведка и связь, Томас — медик, я — снайпер и второй стрелок, ты — штурмовик и тяжёлое вооружение.

— Понятно.

Маркус встал, подошёл к проектору, включил. На стене появилась карта Бангладеш.

— Завтра вылетаем. Цель — дельта Ганга, юго-западный район. Серия исчезновений, трупы с признаками поедания, слухи о культе. Местная полиция в курсе, но бездействует. Или не может действовать, или не хочет. — Он переключил слайд. Фотография трупа. Изуродованного, разорванного, со следами укусов. — Это один из последних. Нашли три дня назад. Экспертиза показала, что укусы не человеческие. Челюсть шире, зубы острее, сила укуса больше.

Томас поморщился.

— Гули?

— Похоже. — Маркус переключил ещё раз. Карта района, отмеченные точки исчезновений. — Клан, судя по количеству жертв. Минимум десять особей, максимум — двадцать. Прячутся в трущобах, подвалах, канализации. Охотятся ночью, выбирают одиноких жертв.

Ахмед наклонился вперёд.

— Местные знают?

— Подозревают. Но боятся говорить. Религиозные лидеры молчат, полиция тоже. Наша задача — найти гнездо, зачистить, взять образцы, если возможно.

— Живьём? — спросила Жанна.

— Если получится. Но приоритет — безопасность команды. — Маркус посмотрел на каждого. — Никаких героев. Работаем группой, прикрываем друг друга, используем серебро и огонь. Если кто-то ранен — сразу обрабатываем серебром. Токсины гулей быстрые и опасные.

Пьер слушал, смотрел на карту, на фотографии. Всё это звучало реально. Слишком реально. Трупы, карты, анализ. Как обычная военная операция. Только цель — не люди. А что-то другое.

Маркус закончил, выключил проектор.

— Вопросы?

Молчание.

— Тогда готовьтесь. Завтра в шесть утра вылет. Проверьте снаряжение, оружие, медикаменты. Спите. Там будет жарко, грязно и опасно.

Он вышел. Ахмед и Томас последовали за ним. Остались только Пьер и Жанна.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на взлётную полосу.

— Первый раз всегда странный, — сказала она тихо. — Слушаешь про гулей и думаешь: это бред. Но потом видишь их. И понимаешь, что бред — это наша старая картина мира.

Пьер подошёл, встал рядом.

— Вы верите, что мы справимся?

Жанна повернула голову, посмотрела на него. Зелёные глаза, серьёзные, без смеха.

— Я верю, что у нас есть шанс. Если будем работать вместе. — Пауза. — И если ты перестанешь сомневаться.

Он кивнул.

— Постараюсь.

Она усмехнулась, хлопнула его по плечу.

— Тогда увидимся завтра. И Дюбуа? — Она уже шла к двери, но обернулась. — Не влюбляйся. Я плохо работаю с теми, кто пялится на мою задницу вместо того, чтобы прикрывать спину.

Пьер фыркнул.

— Не волнуйся. У меня другие приоритеты.

— Отлично. — Она вышла, и дверь закрылась за ней с мягким щелчком.

Пьер остался один. Посмотрел на карту на стене, на отмеченные точки, на фотографии трупов.

Завтра. Бангладеш. Гули. Жара, грязь, кровь.

И рыжая бельгийка с зелёными глазами, которая говорит про вампиров, как про факт.

Мир действительно стал больше. И страшнее.

Но это была его работа. И он всегда делал свою работу.

Глава 2

Вечер. Пьер шёл по базе без цели, просто разминал ноги после дня, проведённого в казарме и на стрельбище. Жара спала, но воздух всё равно был липким. Он свернул к старому ангару на краю базы, где обычно тусовались контрактники и наёмники — те, кто не вписывался в регулярную армейскую структуру.

У входа курили двое. Один — высокий, худой, с выбритыми висками и татуировкой на шее. Второй — приземистый, квадратный, с лицом боксёра. Говорили по-английски, но с акцентом. Пьер узнал его сразу — балтийский. Латыши или литовцы.

Он прошёл мимо, кивнул. Они кивнули в ответ, продолжили разговор. Пьер толкнул дверь ангара. Внутри было прохладнее — вентиляторы гоняли воздух. Несколько столов, стулья, диваны, холодильник в углу. На стене телевизор показывал что-то спортивное без звука. За одним из столов сидели те же двое, что курили снаружи, плюс ещё один — старше, с седой щетиной и усталыми глазами.

На столе — карты, пепельница, бутылки пива, пачки сигарет. Играли в покер. Деньги лежали стопками — доллары, евро.

Пьер подошёл к холодильнику, достал пиво, открыл. Сделал глоток, оглядел помещение. Балтийцы переглянулись, потом высокий кивнул ему.

— Хочешь подсесть?

Акцент густой, но понятный. Пьер сделал вид, что задумался. Потом пожал плечами, улыбнулся.

— Я не знать, я плохо играть. — Утрированный французский акцент, ломаный английский. — Но можно смотреть?

— Смотри. — Приземистый махнул рукой. — Только не мешай.

Пьер подсел, поставил пиво на край стола. Смотрел, как они играют. Высокого звали Карлис, приземистого — Роландс, седого — Юрис. Все трое латыши, работали на контрактах в разных точках, сейчас на базе временно, ждут следующей переброски.

Играли грубо, без финессов. Блефовали очевидно, ставки делали предсказуемо. Юрис был осторожным, Карлис — агрессивным, Роландс — азартным дураком. Пьер смотрел, запоминал, пил пиво и изредка комментировал по-французски, как будто сам с собой.

— Ох, это плохо, плохо… — бормотал он, когда Роландс сбрасывал хорошую руку. — Зачем он это делать?

Карлис усмехнулся.

— Ты правда не понимаешь?

— Я? — Пьер сделал удивлённое лицо. — Я простой солдат. Карты — это сложно. Я только… как это… блэкджек? Нет, рулетка? — Он почесал затылок. — Во Франции мы больше пить вино.

Роландс гоготнул.

— Франция. Вино, сыр, Эйфелева башня. И армия, которая сдаётся.

— Эй, эй! — Пьер поднял руки, изображая обиду. — Легион не сдаваться! Легион — это… как вы говорить… badass!

Они засмеялись. Юрис посмотрел на него внимательнее.

— Ты из легиона?

— Был. Давно. — Пьер махнул рукой. — Теперь здесь. Новый контракт.

— С двадцать восьмым?

— Да.

Молчание. Они переглянулись. Юрис кивнул.

— Хорошая работа. Платят много?

— Платить нормально. — Пьер допил пиво. — Но я ещё не работать. Завтра вылетать.

Карлис сдал карты. Юрис посмотрел свои, поставил. Роландс тоже. Карлис поднял ставку. Юрис скинул. Роландс подумал, пошёл ва-банк. Карлис открылся — пара валетов. Роландс открылся — пара десяток. Карлис сгрёб банк.

Роландс выругался по-латышски.

— Опять!

— Ты слишком жадный, — сказал Юрис спокойно. — Нужно знать, когда останавливаться.

Пьер наклонился вперёд, изображая интерес.

— Это… как это называется… покер?

— Техасский холдем, — сказал Карлис. — Простая игра. Хочешь попробовать?

Пьер заколебался.

— Я не знать правила хорошо…

— Научим. — Роландс похлопал по стулу рядом. — Садись. Начальная ставка двадцать баксов. Можешь?

Пьер полез в карман, достал мятую двадцатку.

— Только это. Если проиграть — всё, я уходить.

— Ладно. — Карлис сдал карты.

Пьер взял свои, посмотрел. Пара тройки. Слабая рука. Он нахмурился, как будто пытается вспомнить правила.

— Это… хорошо?

— Покажи.

Он показал. Роландс расхохотался.

— Не показывай карты! Это секрет!

— Ой! — Пьер прикрыл карты ладонью. — Извини, извини. Я забыть.

Они играли. Пьер проигрывал медленно, делая глупые ставки, сбрасывая хорошие карты, идя ва-банк на мусоре. Через полчаса он остался без денег. Роландс сгрёб его двадцатку, ухмыляясь.

— Удача не на твоей стороне, француз.

— Да… — Пьер вздохнул, потёр лицо. — Может, ещё одна партия? Я могу поставить… — Он похлопал по карманам. — У меня есть часы. Хорошие. Японские.

Карлис прищурился.

— Покажи.

Пьер снял часы — действительно хорошие, G-Shock, тактические. Положил на стол. Карлис взял, покрутил, посмотрел.

— Сколько стоят?

— Двести. Может, двести пятьдесят.

— Ладно. Играем на часы. Но ты не показывай карты, идиот.

— Хорошо, хорошо!

Играли дальше. Пьер выигрывал немного, проигрывал больше. Через час часы перешли к Юрису. Пьер изображал расстройство.

— Блядь… это были хорошие часы.

— Хочешь отыграться? — спросил Роландс. — Может, у тебя ещё что-то есть?

Пьер задумался.

— У меня есть нож. Американский, складной. И… — Он замолчал, как будто не хотел говорить.

— И что?

— У меня есть кое-что ценное. Но я не могу ставить.

— Почему?

— Это… как сказать… личное.

Карлис наклонился вперёд.

— Говори.

— У меня есть… — Пьер понизил голос. — У меня есть информация. О том, где лежат хорошие вещи. На базе. Оружие, снаряжение. Иногда списывают, но не убирают. Знаешь?

Они переглянулись. Юрис кивнул медленно.

— Интересно.

— Но я не могу просто так сказать, — продолжил Пьер. — Если я проиграть — скажу. Если выиграть — вы возвращать часы.

— Хорошо. — Карлис сдал карты.

Пьер взял свои. Посмотрел. Флеш-рояль? Нет, просто хороший флеш. Он сделал ставку. Небольшую. Остальные пошли. Карлис повысил. Пьер подумал, пошёл. На вскрытии у него был флеш, у Карлиса — фулл-хаус. Карлис выиграл.

— Ну что, француз? — Роландс ухмыльнулся. — Рассказывай.

Пьер вздохнул, наклонился ближе.

— Хорошо. Старый склад, за третьим ангаром. Там списанное оружие, но некоторые вещи рабочие. Просто бумаги не заполнены. Если быстро взять — никто не узнает.

— Ты проверял?

— Один раз. Взял запчасти для своей винтовки.

Юрис кивнул.

— Может, правда. Может, пиздишь.

— Проверьте, — сказал Пьер. — Я не врать.

Они помолчали. Потом Карлис достал новую колоду.

— Ещё партию?

— У меня нет денег, — сказал Пьер. — Я уже всё проиграл.

— Можешь поставить что-то ещё. — Роландс посмотрел на него. — Пайки, сигареты, что угодно.

Пьер почесал подбородок.

— Хорошо. У меня есть пайки. Пять штук. MRE, американские.

— Сколько стоят?

— Пятнадцать долларов каждый.

— Ладно. Семьдесят пять за пять штук. Играем.

Играли дальше. Пьер начал выигрывать. Немного. Отбил пайки. Потом отбил часы. Потом начал забирать их деньги. Медленно, по чуть-чуть. Через полтора часа у него была приличная стопка. Балтийцы хмурились, но продолжали играть.

— Удача повернулась, — пробормотал Юрис.

— Да! — Пьер улыбался широко. — Может, я начинать понимать эта игра!

Роландс злился, ставил больше, проигрывал ещё больше. Карлис пытался блефовать, но Пьер читал его как открытую книгу. Юрис был осторожен, но даже он начал терять. Через два часа у Пьера было больше половины денег на столе.

Роландс швырнул карты.

— Хватит! Ты жульничаешь!

— Я? — Пьер сделал невинное лицо. — Как я могу? Вы сами сдавать карты!

— Ты что-то делаешь!

Юрис поднял руку.

— Стоп. Он не жульничает. Он просто… научился. — Он посмотрел на Пьера внимательно. — Ты играл раньше, так?

Пьер пожал плечами.

— Немного. В легионе. Но давно. Я забыл.

— Ты не забыл. — Юрис откинулся на спинку стула. — Ты нас разыграл.

Пьер допил пиво, поставил бутылку.

— Может быть. Но вы пригласили меня играть. Я просто… как вы сказали… научился.

Карлис выругался по-латышски. Роландс сжал кулаки. Юрис поднял руку снова.

— Всё нормально. Это честная игра. Мы проиграли. — Он посмотрел на Пьера. — Но у нас кончились деньги.

Пьер собрал свой выигрыш, пересчитал. Около шестисот долларов. Неплохо. Потом посмотрел на них.

— У вас ещё что-то есть?

— Нет.

— Ничего?

Роландс злобно посмотрел на него.

— Ты хочешь забрать наше оружие, да?

— Если вы хотите отыграться… — Пьер пожал плечами. — Я не против.

Карлис посмотрел на Роландса, потом на Юриса.

— У меня есть Вектор. Новый. С обвесом. Коллиматор, фонарь, глушитель.

— Крисс Вектор? — Пьер поднял бровь. — Серьёзно?

— Серьёзно. — Карлис сжал зубы. — Стоит три тысячи. Плюс две пачки патронов Hydra-Shok. Ещё тысяча.

— И ты ставишь это?

— Если ты поставишь всё, что выиграл. Шестьсот.

Пьер задумался. Сделал вид, что колеблется.

— Не знаю… Вектор — это хорошо, но шестьсот долларов — это тоже хорошо.

— Боишься?

— Нет. Просто думаю.

— Тогда играй. — Карлис сдал карты.

Пьер взял свои. Посмотрел. Две пары — дамы и десятки. Хорошая рука, но не отличная. Он сделал ставку. Карлис пошёл. Роландс скинул. Юрис скинул. На столе легли три карты — дама, шестёрка, четвёрка. У Пьера теперь сет. Карлис ставил агрессивно. Пьер уравнивал. Четвёртая карта — двойка. Карлис ставил ещё. Пьер уравнивал. Пятая карта — туз.

Карлис пошёл ва-банк.

Пьер посмотрел на него. Читал. Карлис нервничал. Слишком сильно давил. Блеф? Или реально сильная рука? Пьер подумал. Сет дам — это хорошо. Но Карлис мог собрать стрит или флеш. Вероятность низкая, но есть.

Он колебался специально. Потом вздохнул.

— Ладно. Я иду.

Открылись. У Карлиса была пара тузов. Сильная рука, но не достаточно. У Пьера — сет дам. Он выиграл.

Карлис побелел. Роландс выругался. Юрис закрыл лицо руками.

— Блядь… — выдохнул Карлис.

Пьер собрал деньги, сложил в карман. Потом посмотрел на Карлиса.

— Вектор?

— Дай мне день. Я принесу завтра.

— Нет. — Пьер покачал головой. — Сейчас.

Карлис сжал кулаки, но Юрис положил руку ему на плечо.

— Давай. Ты проиграл честно.

Карлис встал, вышел. Вернулся через десять минут с кейсом. Швырнул его на стол.

— Вот. Забирай.

Пьер открыл кейс. Внутри — Kriss Vector, чёрный, новый, с коллиматором Aimpoint, тактическим фонарём, глушителем. Две пачки патронов Federal Hydra-Shok, калибр.45 ACP. Красота.

Он закрыл кейс, взял.

— Спасибо за игру, господа.

Встал, пошёл к выходу. Роландс окликнул его:

— Эй, француз!

Пьер обернулся.

— Да?

— Ты не француз, так?

Пьер усмехнулся.

— Я легионер. Это всё, что нужно знать.

Вышел в ночь. Воздух был прохладным, небо чистым. Пьер закурил, постоял, глядя на звёзды. В кармане — шестьсот долларов. В руках — новенький Вектор с патронами. Неплохой вечер.

Он пошёл к казарме, улыбаясь. Старые трюки работают всегда. Притвориться дураком, втереться в доверие, дождаться момента. Легион научил его многому. В том числе — как обыграть людей, которые думают, что они умнее.

Карлис, Роландс и Юрис останутся на базе ещё неделю, будут злиться, ругаться, может, попытаются что-то сделать. Но Пьер завтра улетает в Бангладеш. И к тому времени, как они что-то придумают, он уже будет далеко. Охотиться на гулей. С новеньким Вектором.

Он затушил сигарету, вошёл в казарму. Положил кейс на койку, открыл. Достал Вектор, проверил. Идеальное состояние. Даже не стреляли из него, судя по стволу. Карлис, видимо, берёг его. Жалко. Теперь это оружие Пьера.

Он разобрал, почистил, собрал обратно. Привычные движения, успокаивающие. Потом лёг на койку, закрыл глаза.

Завтра — Бангладеш. Жара, грязь, гули. Команда — Маркус, Жанна, Ахмед, Томас. Новая война. Новые враги.

Но сегодня — победа. Маленькая, незначительная. Но победа. И это было хорошо.

Он уснул с улыбкой.

Четыре утра. Казарма жила приглушённым гулом — скрип койки, шуршание ткани, лёгкий звон металла по металлу. Пьер проснулся за пять минут до будильника, как всегда. Привычка легиона: просыпаться раньше сигнала, чтобы тело успело включиться до того, как начнётся движуха.

Он сел на койке, потёр лицо. Рядом уже возились Маркус и Ахмед. Маркус методично укладывал рюкзак, проверяя каждый предмет по списку. Ахмед сидел на полу, разложив перед собой радиостанцию, антенны, запасные батареи. Томас ещё спал, но его будильник должен был сработать через минуту.

Пьер встал, прошёл в душевую. Холодная вода смыла остатки сна. Он побрился, оделся — камуфляж, футболка, берцы. Вернулся к койке, где его ждало снаряжение.

Рюкзак. HK417 с магазинами. Глок на поясе. Дробовик. Нож. Кукри. И кейс с Вектором. Пьер открыл кейс, достал автомат, проверил в последний раз. Затвор ходил мягко, коллиматор работал, глушитель сидел плотно. Две пачки Hydra-Shok лежали рядом — сорок пять калибр, расширяющиеся пули. Для гулей, как сказал Гарри, работают отлично.

— Откуда у тебя Вектор? — спросил Маркус, не отрываясь от своего рюкзака.

— Выиграл в карты.

Маркус поднял взгляд, усмехнулся.

— У латышей?

— Угу.

— Карлис орёт на всю базу, что его кинули.

— Я не кидал. Он сам поставил.

— Знаю. — Маркус вернулся к своим делам. — Но будь осторожен. Он злопамятный.

— Завтра я буду в Бангладеше. Пусть злится.

Ахмед обернулся, посмотрел на Вектор.

— Хорошая вещь. Скорострельная, компактная. Но жрёт патроны быстро.

— Знаю. Взял запас.

— Серебряные?

— Обычные. Гарри сказал, серебро для основного оружия, обычные — для запасного.

Ахмед кивнул, вернулся к радиостанции. Томас наконец проснулся, сел на койке, зевая. Посмотрел на часы.

— Чёрт. Уже четыре.

— Давай, подъём, — сказал Маркус. — Через полтора часа вылет.

Томас встал, поплёлся в душевую. Маркус закончил укладку рюкзака, проверил вес, кивнул себе. Потом подошёл к Пьеру, посмотрел на его снаряжение.

— Ты взял термобарики?

— Две штуки.

— Бери четыре. В Бангладеше много закрытых пространств. Подвалы, туннели. Если найдём гнездо, термобарики незаменимы.

— Хорошо.

Пьер отложил Вектор, пошёл к стеллажу с боеприпасами и гранатами. Взял ещё две термобарические гранаты, сунул в рюкзак. Тяжесть увеличилась, но не критично. Он вернулся, начал укладывать патроны. Магазины для HK417 — шесть штук, серебряные. Два магазина с бронебойными. Для Глока — четыре магазина, семнадцать патронов в каждом. Для Вектора — три тридцатизарядных магазина, Hydra-Shok.

Ахмед закончил с радиостанцией, убрал всё в защитный кейс.

— Погода в Бангладеше — жара, влажность девяносто процентов. Дожди возможны. Радио может глючить, но я взял запасные частоты и спутниковую связь.

— Хорошо, — сказал Маркус. — У нас будет связь с базой ООН в Дакке. Координатор там — Дэвид Макгрегор, британец. Работал с ним раньше, надёжный.

— А местные силовики? — спросил Пьер, застёгивая рюкзак.

— Полиция коррумпирована, но есть пара офицеров, которые помогут. Один из них — капитан Рахман, бывший спецназ. Он знает, что мы ищем, но официально мы там просто консультанты ООН по безопасности.

— Понятно.

Томас вернулся из душевой, оделся, начал собирать медицинский рюкзак. Пьер подошёл, посмотрел.

— Что у тебя там?

— Всё. — Томас открыл рюкзак, показал. — Антибиотики широкого спектра, обезболивающие, кровоостанавливающие, турникеты, бинты, шприцы. Плюс специфика для гулей — серебряные ампулы, антитоксины, адреналин. Если кого-то укусят, у меня есть минут десять, чтобы обработать рану. Позже — бесполезно.

— Весело.

— Очень. — Томас закрыл рюкзак. — Ты взял свои ампулы?

Пьер похлопал по карману.

— Две штуки. Гарри дал.

— Бери ещё две. Токсины гулей разные. Одна ампула может не справиться.

Пьер вернулся к стеллажу, взял ещё две ампулы, сунул в разные карманы. Маркус смотрел, как все собираются, и кивнул с одобрением.

— Вы все молодцы. Но не забудьте главное — мы команда. Там, в Бангладеше, никто не поможет, кроме нас самих. Так что прикрываем друг друга, слушаем команды, не геройствуем. Ясно?

— Ясно, — ответили хором.

Дверь казармы распахнулась, и вошла Жанна. Рыжие волосы заплетены в косу, камуфляж сидел на ней идеально, рюкзак за плечами, винтовка в чехле. Она выглядела свежей, бодрой, как будто не было четырёх утра.

— Доброе утро, мальчики.

— Доброе, — буркнул Маркус. — Ты рано.

— Привычка. — Она подошла к свободному столу, положила рюкзак, начала проверять снаряжение. Пьер наблюдал за ней. Движения точные, быстрые, без суеты. Профессионал.

Жанна достала свою винтовку из чехла — Remington MSR, калибр.338 Lapua Magnum. Красивая, смертоносная вещь. Она разобрала затвор, проверила ствол, собрала обратно. Потом достала оптику — Schmidt Bender, дальнобойная. Установила, проверила, кивнула себе.

— Патроны серебряные? — спросил Ахмед.

— Половина. — Жанна открыла коробку с патронами. — Двадцать серебряных, двадцать бронебойных. Гули не всегда главная угроза. Иногда люди опаснее.

— Это точно, — согласился Пьер.

Жанна посмотрела на него, заметила Вектор.

— Новая игрушка?

— Да. Выиграл у латышей.

— Слышала. Карлис обещал тебе морду набить.

— Пусть попробует.

Она усмехнулась.

— Не волнуйся. Когда мы вернёмся, он уже остынет. Или найдёт другого лоха.

Пьер взял Вектор, начал присоединять его к разгрузке. Автомат висел на груди, Глок на поясе справа, нож слева, кукри за спиной. Гранаты в подсумках. Ампулы в карманах. Рюкзак за спиной. Тяжесть была знакомой, почти приятной.

Маркус проверил часы.

— Пять утра. Через час вылет. Идём на склад, получаем последнее снаряжение, потом на аэродром.

Все подхватили рюкзаки, оружие, двинулись к выходу. Пьер шёл сзади, наблюдая за командой. Маркус впереди — широкая спина, уверенная походка. Ахмед рядом с ним — лёгкий, быстрый, как кошка. Томас в середине — немного неуклюжий, но надёжный. Жанна сзади, рядом с Пьером. Они шли молча, но он чувствовал связь. Это была команда. Не идеальная, не слаженная до автоматизма, но команда.

Склад встретил их запахом брезента и оружейного масла. Сержант на выдаче проверил список, начал выдавать снаряжение. Бронежилеты, каски, защитные очки, наколенники. Пьер примерил бронежилет — тяжёлый, керамические пластины. Маркус объяснил:

— Гули не стреляют, но люди — стреляют. А в Бангладеше полно вооружённых групп. Бандиты, контрабандисты, радикалы. Так что носим броню.

— Понятно.

Ещё выдали фонари — мощные, тактические, с креплением на каску. Батареи. Палатки. Спальники. Пайки MRE — по пять штук на человека. Воду в канистрах. Таблетки для очистки воды. Противомоскитные сетки. Репелленты.

— В Бангладеше комары как вертолёты, — сказал Томас, упаковывая репелленты. — Плюс малярия, лихорадка денге, всякая дрянь. Так что мажьтесь и закрывайтесь.

Пьер взял репеллент, сунул в карман.

— Ещё что-то?

— Презервативы, — сказал Ахмед с улыбкой.

— Что?

— На стволы. Чтобы грязь и вода не попадали. Старый трюк.

Пьер фыркнул.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Работает.

Он взял упаковку презервативов, сунул в рюкзак. Жанна видела это, усмехнулась.

— Надеешься на романтику в джунглях?

— Надеюсь на чистое оружие.

— Правильно.

Когда всё снаряжение было получено и упаковано, команда двинулась на аэродром. Солнце только начинало подниматься, и небо было розово-серым. Воздух уже нагревался. Пьер закурил, шёл медленно, наслаждаясь последними минутами спокойствия.

Рядом с ним пристроилась Жанна.

— Нервничаешь?

— Нет.

— Врёшь.

Он посмотрел на неё.

— Ладно. Немного.

— Это нормально. Первая операция в двадцать восьмом всегда странная. Ты не знаешь, чего ожидать. Всё это — гули, серебро, вампиры — звучит как бред. Но потом видишь, и понимаешь, что мир больше, чем учебники по биологии.

— Ты веришь во всё это?

— Я видела это. — Она закурила тоже. — Видела, как гуль разорвал человека за секунды. Видела, как вампир выпил досуха жертву. Видела вещи, которые наука не может объяснить. Так что да, я верю. Потому что у меня нет выбора.

Пьер затянулся, выдохнул дым.

— А ты боишься?

— Всегда. — Она посмотрела на него зелёными глазами. — Страх — это нормально. Он держит тебя живым. Главное — не дать ему парализовать.

— Как ты справляешься?

— Работаю. Стреляю. Двигаюсь. Думаю о следующем шаге, а не о том, что может пойти не так. — Пауза. — И доверяю команде. Маркус — лучший командир, с которым я работала. Ахмед — гений связи и разведки. Томас — отличный медик, хоть и молодой. А ты… — Она усмехнулась. — Ты легионер. Это о многом говорит.

— О чём?

— О том, что ты не сдохнешь от первой царапины. И не запаникуешь, когда всё пойдёт к чёрту.

Пьер затушил сигарету.

— Постараюсь не разочаровать.

— Не разочаруй.

Они дошли до аэродрома. Военный транспортник C-130 Hercules стоял на полосе, рампа опущена, двигатели уже грелись. Экипаж проверял системы. Маркус подошёл к пилоту, что-то обсудил, вернулся к команде.

— Полетим через Сингапур, потом Дакка. Общее время — восемь часов с дозаправкой. В Дакке нас встретит координатор, переедем на базу ООН, брифинг, потом выезд в зону операции. Вопросы?

Никто не ответил.

— Тогда грузимся.

Команда поднялась по рампе. Внутри было тесно, шумно, пахло керосином. Сиденья жёсткие, по бокам. Снаряжение уложили в центр, закрепили ремнями. Пьер сел у иллюминатора, пристегнулся. Рядом села Жанна. Напротив — Томас и Ахмед. Маркус сидел ближе к кабине пилотов.

Двигатели заревели. Самолёт дрогнул, начал разбег. Пьер смотрел в иллюминатор, как полоса уходит назад, как земля отрывается, как база становится маленькой. Потом облака. Потом только небо.

Он откинулся на спинку, закрыл глаза. В ушах гудело. В теле была усталость, но не сонная. Напряжённая. Он знал это чувство. Перед боем. Перед операцией. Когда тело уже готовится, но разум ещё пытается успокоиться.

Жанна толкнула его локтем.

— Эй.

Он открыл глаза.

— Что?

— Не думай слишком много. Там разберёмся.

— Хорошо.

Она достала плеер, протянула ему один наушник.

— Хочешь?

— Что играет?

— Arcade Fire.

— Не знаю таких.

— Узнаешь.

Он взял наушник, вставил в ухо. Заиграла музыка — тяжёлая, меланхоличная, но энергичная. Он слушал, глядя в иллюминатор. Жанна слушала тоже, закрыв глаза. Ахмед дремал. Томас что-то читал на планшете. Маркус проверял карты.

Самолёт летел. Впереди был Бангладеш. Жара, грязь, гули. Неизвестность.

Но сейчас, здесь, в животе транспортника, под гул двигателей и меланхоличную музыку, Пьер чувствовал что-то похожее на покой. Команда. Оружие. Задача. Всё, что ему нужно.

Он закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Хотя бы на эти несколько часов.

Первые два часа полёта прошли в тишине. Гул двигателей был монотонным, убаюкивающим. Ахмед дремал, откинув голову на спинку. Томас читал что-то медицинское на планшете, хмурясь. Маркус изучал карты, делая пометки. Жанна слушала музыку, закрыв глаза, но Пьер видел, что она не спит — пальцы постукивали по колену в такт.

Он смотрел в иллюминатор. Внизу океан — бесконечный, серо-синий, с белыми барашками волн. Солнце поднималось, заливая облака розовым и золотым. Красиво. Спокойно. Он вспомнил Красное море, корабли, палубу под ногами, солёный ветер. Другая жизнь. Закончилась месяц назад, но казалось — года.

Жанна открыла глаза, посмотрела на него.

— О чём думаешь?

— О море.

— Скучаешь?

— Немного. — Он пожал плечами. — Там всё было понятно. Корабль, пираты, контракт. Здесь… — Он замолчал.

— Здесь нечисть, — закончила она. — И ты всё ещё не веришь до конца.

— Не знаю. — Пьер потёр лицо. — Я видел странные вещи. В Зоне, на Балканах. Вещи, которые не объяснишь. Но называть это нечистью… — Он выдохнул. — Звучит как сказка.

Жанна вытащила второй наушник, убрала плеер.

— Расскажи про Зону.

Он посмотрел на неё.

— Зачем?

— Любопытно. В досье только факты. Легион, два тура в Зону, зачистка, выход. Ничего личного.

Пьер помолчал. Не любил говорить про Зону. Слишком много грязи, радиации, смертей. Но что-то в её взгляде было искренним. Не журналистское любопытство, не допрос. Просто интерес.

— Там было… плохо, — сказал он наконец. — Зашли уверенно, нашли склады, начали вывозить. Но там были не только склады. Там были люди. Точнее, то, что от них осталось.

— Мародёры?

— Нет. — Он вспомнил тёмные коридоры, запах гнили, глаза в темноте. — Некоторые жили там годами. Мутировали. От радиации, от химии, от чего-то ещё. Затем твари нападали по ночам. Тихо, быстро. Трое наших пропали. Нашли их через день. Разорваны, съедены частично.

Жанна слушала молча.

— Командир решил, что это мародёры-каннибалы. Продолжили операцию. Вторая миссия — через полгода. Тогда я снова встретил Лебедева. Учёный, радиобиолог, или кто-то такой, да и не вспомню сейчас. Он говорил про мутации, про адаптацию, про то, что Зона меняет людей. Не убивает — меняет.

— Я был ранен. Страшные раны, инфекция, температура под сорок. Лебедев сказал, что у него есть что-то, что поможет. Я не особо верил, но выбора не было, да и не мог я тогда ответить. Он вколол мне одну экспериментальную дрянь, и буквально через день температура спала. Через три дня рана начала затягиваться. Через неделю я мог ходить.

— И с тех пор ты… другой?

— Да. — Он посмотрел на свои руки. — Раны заживают быстрее. Усталость отступает. Рефлексы острее.

Жанна помолчала.

— Ты боишься, что это тебя убьёт?

— Иногда. — Он посмотрел на неё. — Но пока живу. И пока работает — буду использовать.

Она кивнула.

— Прагматично.

— Единственный способ выжить, это не думать о лишнем.

Она улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ.

— Ты не такой циничный, как пытаешься показать.

— Откуда знаешь?

— Потому что циники не говорят правду. Они врут, чтобы защититься. А ты только что рассказал мне то, что явно не рассказывал даже врачам на базе.

Пьер усмехнулся.

— Может, я просто устал врать.

— Может. — Она откинулась на спинку, посмотрела на потолок самолёта. — Или может, ты понял, что здесь, в двадцать восьмом, твоя странность не такая уж странная.

— А ты? — спросил он. — У тебя есть странности?

Жанна повернула голову, посмотрела на него.

— У всех есть.

— Например?

Она помолчала, потом вздохнула.

— Я вижу сны. О том, что ещё не случилось.

Пьер поднял бровь.

— Вещие сны?

— Не совсем. Не про будущее напрямую. Скорее… предчувствия. Символы. Я вижу место, человека, ситуацию. И через неделю, месяц, год — это случается. — Она пожала плечами. — Не всегда. Не точно. Но достаточно часто, чтобы меня это беспокоило.

— Ты кому-то говорила?

— Маркусу. Один раз. Я видела сон про засаду в Конго, предупредила его. Он послушал, изменил маршрут. Засада действительно была. Мы обошли. — Пауза. — После этого он не спрашивает, откуда я знаю. Просто слушает.

Пьер задумался.

— Это пугает?

— Раньше пугало. Теперь привыкла. — Она посмотрела на него. — Ты не думаешь, что я спятила?

— Нет. — Он покачал головой. — После Зоны и Лебедева я готов поверить во что угодно. Плюс, если это работает — значит, реально.

Она улыбнулась — уже шире, с теплом.

— Мне нравится эта логика.

— Практичная.

— Как и ты.

Они помолчали. Гул двигателей заполнял паузу. Томас перевернул страницу на планшете. Ахмед всхрапнул, повернулся, продолжил спать. Маркус убрал карты, закрыл глаза.

Жанна достала фляжку из кармана, открыла, сделала глоток. Протянула Пьеру.

— Виски. Хороший. Ирландский.

Он взял, выпил. Действительно хороший. Мягкий, с лёгкой дымкой. Вернул ей фляжку.

— Спасибо.

— Не за что. — Она спрятала фляжку. — Слушай, Дюбуа…

— Пьер.

— Пьер. — Она повернулась к нему. — Я знаю, что ты скептик. Я знаю, что тебе трудно поверить во всё это. Но когда мы приземлимся, когда начнётся работа — доверься мне. Доверься команде. Если я скажу бежать — беги. Если Маркус скажет стрелять — стреляй. Там не будет времени думать.

Пьер посмотрел на неё. Зелёные глаза, серьёзные, без тени сомнения. Веснушки на носу, которые делали её моложе, чем она была. Шрам на подбородке — тонкий, едва заметный, но он видел. Боец. Профессионал. И что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать, но чувствовал.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю.

— Отлично. — Она протянула руку.

Он пожал её. Рука была тёплой, сильной, с мозолями на ладони. Как у стрелка. Она не отпускала его несколько секунд — просто держала, смотрела в глаза. Потом отпустила, улыбнулась.

— Ты понравишься этой команде, Пьер.

— Почему?

— Потому что ты не притворяешься. — Она откинулась на спинку. — Большинство новичков в двадцать восьмом приходят с напускной уверенностью. Или с фанатизмом. Или с желанием доказать что-то. А ты просто… есть. Без показухи. Это редкость.

Пьер усмехнулся.

— Может, я просто устал.

— Может. — Она закрыла глаза. — Но усталые люди обычно надёжнее. Они знают свои пределы.

Молчание. Пьер смотрел на неё. На то, как расслабилось её лицо, как дыхание стало ровным. Она не спала, но отдыхала. Он заметил, как свет из иллюминатора играет на её волосах — рыжих, с золотистыми бликами. Заметил, как изгибается шея, как ключицы выступают под футболкой. Красивая. Не журнальная красота, не гламурная. Живая, настоящая. С шрамами, мозолями, усталостью. Но красивая.

Он поймал себя на этой мысли и отвёл взгляд. Не надо. Она права — здесь не место романтике. Здесь место работе. Но что-то внутри тихо шептало, что это не просто напарница. Это человек, которому он начинает доверять. И это опасно. Потому что доверие делает уязвимым.

— Хватит пялиться, — сказала Жанна, не открывая глаз.

Пьер вздрогнул.

— Я не…

— Врёшь. — Она открыла один глаз, посмотрела на него. — Но ничего. Я привыкла. Рыжие всегда привлекают внимание.

— Извини.

— Не извиняйся. — Она закрыла глаз обратно. — Просто помни, что я говорила. Никаких влюблённостей. Работа превыше всего.

— Понял.

— И ещё. — Она улыбнулась, не открывая глаз. — Если ты спасёшь мне жизнь там, в Бангладеше, может, куплю тебе пива. Хорошего. Бельгийского.

Пьер усмехнулся.

— Договорились.

Она снова протянула ему наушник.

— Слушай. Это помогает.

Он взял, вставил. Заиграла новая песня — медленная, почти гипнотическая. Женский голос, гитара, что-то про океаны и расстояния. Он слушал, глядя в иллюминатор. Жанна дышала ровно рядом. Он чувствовал тепло её плеча, совсем близко. Не касались, но близко.

Самолёт летел. Внизу океан сменился землёй — зелёной, влажной, бесконечной. Азия. Они приближались.

Пьер закрыл глаза, позволил музыке заполнить голову. Думал о Жанне. О её снах, о том, как она держала его руку, о том, как улыбалась. Думал о том, что война — это не только кровь и грязь. Иногда это ещё и люди. Люди, с которыми ты идёшь в темноту. И если повезёт, выходишь с ними же.

Он не знал, что ждёт их в Бангладеше. Но он знал, что хочет вернуться. Живым. И хочет, чтобы Жанна вернулась тоже. И остальные. Маркус, Ахмед, Томас. Команда.

Странное чувство. Он давно не чувствовал ничего подобного. С легиона, наверное. Когда ты не просто работаешь — ты часть чего-то большего.

Жанна толкнула его локтем.

— Эй.

Он открыл глаз.

— Что?

— Не засыпай. Скоро посадка в Сингапуре. Дозаправка, потом дальше.

— Хорошо.

Она посмотрела на него, и в её взгляде было что-то мягкое, почти нежное. Но только на мгновение. Потом она снова стала профессионалом — собранной, жёсткой.

— И Пьер?

— Да?

— Спасибо, что рассказал про Зону. Я знаю, это было трудно.

Он кивнул.

— Спасибо, что выслушала.

Она улыбнулась, отвернулась к иллюминатору.

Пьер смотрел на её профиль — тонкий нос, упрямый подбородок, веснушки. Чувствовал, как что-то внутри него сдвигается. Не влюблённость. Не страсть. Что-то тише, глубже. Симпатия. Уважение. Желание защищать.

Опасное чувство для наёмника. Но, может быть, именно оно делало его человеком.

Самолёт начал снижение. Сингапур впереди. Потом Дакка. Потом Бангладеш, жара, гули, неизвестность.

Но сейчас, здесь, с музыкой в ушах и Жанной рядом, Пьер чувствовал что-то похожее на надежду. И это было хорошо.

Глава 3

Самолёт приземлился на военной базе Пайя-Лебар в Сингапуре в полдень по местному времени. Рампа опустилась, и внутрь хлынул влажный, горячий воздух — плотный, как кисель, с запахом керосина, моря и какой-то экзотической растительности. Пьер спустился по трапу, щурясь от солнца. Жара била как молотом. Хуже, чем в Японии. Влажность была такой, что через минуту футболка прилипла к спине.

— Добро пожаловать в тропики, — сказала Жанна, натягивая кепку. — Здесь всегда так. Круглый год.

— Весело, — буркнул Томас, вытирая лицо. — Как в сауне.

Маркус подошёл к офицеру на площадке — сингапурец в безупречной форме, с планшетом в руках. Они о чём-то переговорили, офицер кивнул, указал на здание в стороне.

— Дозаправка займёт два часа, — сказал Маркус, вернувшись к команде. — Можем размяться, поесть. Столовая там. — Он указал на одноэтажное здание с кондиционерами на фасаде. — Оружие оставляем здесь, под охраной. Только личные вещи.

Пьер сбросил рюкзак обратно в самолёт, оставил HK417, взял только Глок — по привычке. Жанна тоже оставила винтовку, но засунула за пояс небольшой нож. Ахмед снял радиостанцию, потянулся, хрустнув позвоночником.

— Наконец-то. Затекли все кости.

Они пошли к зданию. Военная база была аккуратной, почти стерильной. Ровные газоны, подстриженные кусты, белые линии разметки. Всё блестело, как на параде. Солдаты сингапурской армии маршировали где-то вдали, чеканя шаг. Дисциплина образцовая.

— Они помешаны на порядке, — сказал Ахмед. — Здесь даже жвачку нельзя жевать. Штраф пятьсот долларов.

— За жвачку? — переспросил Томас.

— За жвачку. За мусор — тысяча. За плевок — пятьсот. За курение в неположенном месте — две тысячи. Страна как большая тюрьма, только чистая.

Пьер огляделся. Действительно, ни одной бумажки, ни одного окурка. Даже асфальт казался вымытым.

Столовая внутри была прохладной — кондиционеры работали на полную мощность. Запах еды заставил желудок заурчать. Пьер понял, что не ел с четырёх утра. Они взяли подносы, встали в очередь. Выбор был неплохой — рис, лапша, курица в разных соусах, овощи, морепродукты, супы.

— Берите острое, — посоветовала Жанна. — Сингапурская кухня — одна из лучших в Азии. Смесь китайского, малайского, индийского.

Пьер взял рис с курицей в каком-то красном соусе, суп с креветками, овощи. Жанна нагрузила поднос лапшой с морепродуктами и чем-то, что выглядело как карри. Они сели за стол у окна. Маркус с Ахмедом устроились напротив, Томас рядом.

Пьер попробовал курицу. Взрыв вкуса — остро, сладко, солёно одновременно. Специи обожгли язык, но приятно.

— Чёрт, это хорошо, — выдохнул он.

— Говорила же. — Жанна уплетала лапшу с удовольствием. — После Бангладеша будешь мечтать об этом. Там кормят рисом и рыбой. Каждый день. Одно и то же.

— Радуешь.

Маркус ел молча, методично, как машина. Ахмед разговаривал с Томасом о какой-то медицинской статье. Жанна допила воду, посмотрела на Пьера.

— Хочешь пройтись? Здесь рядом есть магазинчик. Можно взять сигареты, воду, всякую мелочь. Последний шанс перед Бангладешем.

— Пойдём.

Они встали, вышли. Жара снова накрыла, но была терпимее после кондиционера. Жанна повела его по дорожке вдоль ангаров. Прошли мимо группы сингапурских солдат, которые тренировались на полосе препятствий. Молодые, подтянутые, работали как часы.

— Армия у них хорошая, — сказала Жанна. — Маленькая страна, но один из самых боеспособных контингентов в регионе. Обязательная служба, постоянные учения. Они серьёзно относятся к обороне.

— Видно.

Они дошли до небольшого здания с вывеской на английском и китайском. Магазин — военный, но с приличным ассортиментом. Сигареты, напитки, снеки, батарейки, всякая мелочь. За прилавком сидел пожилой китаец, читающий газету.

Жанна взяла несколько бутылок воды, пачку сигарет, шоколадные батончики. Пьер взял сигареты, зажигалку, батарейки для фонаря. Расплатились, вышли.

— Пойдём туда, — сказала Жанна, указывая на небольшой сквер между ангарами. — Минут двадцать ещё есть.

Сквер был крохотным — несколько деревьев, скамейка, клумба с яркими цветами. Но тихо, без людей. Жанна села на скамейку, открыла бутылку воды, выпила половину залпом. Пьер сел рядом, закурил.

— Нервничаешь? — спросила она.

— Немного. А ты?

— Всегда. — Она достала сигареты, закурила тоже. — Перед каждой операцией думаю: может, это последняя. Может, вернусь в мешке. Или не вернусь вообще.

— Но идёшь.

— Иду. — Она выдохнула дым. — Потому что это моя работа. И потому что… — Она замолчала.

— Потому что?

Жанна посмотрела на цветы в клумбе — красные, жёлтые, оранжевые. Яркие, почти кричащие.

— Потому что кто-то должен. — Она повернулась к нему. — Гули, вампиры, всякая нечисть — они существуют. И если не мы, то кто? Обычные военные не справятся. Полиция — тем более. Двадцать восьмой отдел — это всё, что стоит между ними и людьми. Так что да, я иду. Даже когда страшно.

Пьер слушал, затянулся.

— Ты веришь в то, что делаешь.

— А ты нет?

Он задумался.

— Я верю в выживание. В то, что могу защитить команду. В то, что если надо убить — убью. Но вся эта… миссия, спасение мира… — Он пожал плечами. — Не знаю.

Жанна усмехнулась.

— Ты честный. Это хорошо.

— Или просто циничный.

— Циники не признают свои сомнения. — Она затушила сигарету о подошву, сунула окурок в карман. — А ты признаёшь. Значит, всё ещё человек.

Пьер посмотрел на неё. Солнце пробивалось сквозь листву, играя бликами на её волосах. Зелёные глаза смотрели прямо, открыто, без игры. Он вдруг подумал, что хочет узнать её лучше. Не просто как напарницу. Как человека. Её историю, её прошлое, её страхи. Но это опасная дорога. Он знал.

— Расскажи про Брюгге, — сказал он.

Она удивилась.

— Зачем?

— Просто хочу знать.

Жанна помолчала, потом улыбнулась.

— Хорошо. Брюгге — это старый город. Каналы, мосты, средневековые здания. Туристы везде, но есть тихие улочки, где можно спрятаться. Я росла в одной из таких улочек. Дом у канала, узкий, трёхэтажный. Отец работал в порту, мать — учительницей. Обычная семья.

— И как ты попала в DGSE?

— Через языки. — Она открыла вторую бутылку воды. — Я учила языки с детства. Французский, нидерландский, английский, потом немецкий, испанский. Мне нравилось. В университете учила арабский, русский. После университета меня завербовали. Сказали, что нужны лингвисты для разведки. Согласилась. Четыре года в DGSE, потом устала от бюрократии, ушла во фриланс. Потом Мали, Крид, двадцать восьмой.

— Родители знают, чем ты занимаешься?

Жанна покачала головой.

— Думают, что я консультант в ООН. Техническая поддержка, бумажки, скучная работа. Я не говорю им правду. Зачем волновать?

— Они живы?

— Да. Отец на пенсии, мать ещё учит детей. Звоню им раз в месяц. Говорю, что всё хорошо, что работа спокойная. — Она вздохнула. — Врать семье — отстойно. Но лучше, чем правда.

Пьер кивнул. Он понимал. Его собственная семья… он давно не думал о них. Родители умерли, когда он был молодым. Сестра вышла замуж, уехала, они почти не общались. Легион стал его семьёй. Потом ЧВК. Теперь — двадцать восьмой. Он всегда был один. Но смотря на Жанну, он понимал, что одиночество можно разделить. И оно становится легче.

— А у тебя есть кто-то? — спросила Жанна. — Дома, в Париже, где там ты живёшь?

— Я не живу в Париже. — Пьер усмехнулся. — Я вообще нигде не живу. Легион, потом контракты. Дом — это рюкзак и койка.

— Одиноко.

— Привык.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты не хочешь дом?

Он задумался.

— Хочу. Когда-нибудь. Когда устану от войны. Может, куплю маленький домик где-нибудь на юге Франции. Или в Испании. Виноградник, оливки, тишина. — Он затушил сигарету. — Но это мечты. Реальность — это война, контракты, грязь.

Жанна улыбнулась.

— Виноградник. Не ожидала от тебя.

— Почему?

— Потому что ты выглядишь как человек, который будет воевать до конца. Без остановки.

— Может, и буду. — Он пожал плечами. — Но мечтать не запрещено.

Она допила воду, встала.

— Пойдём. Скоро вылет.

Они вернулись к самолёту. Остальные уже грузились. Маркус проверял снаряжение, Ахмед возился с радиостанцией, Томас читал. Пьер забрал своё оружие, проверил — всё на месте. Жанна села рядом, пристегнулась.

Двигатели заревели. Самолёт снова взлетел. Внизу остался Сингапур — чистый, яркий, упорядоченный. Впереди был Бангладеш — грязный, хаотичный, опасный.

Пьер закрыл глаза. Думал о Жанне, о её доме у канала, о её родителях, о виноградниках, которых у него никогда не будет. Думал о том, что война съедает людей. Медленно, незаметно. Забирает дома, семьи, мечты. Оставляет только рюкзак, оружие и шрамы.

Но рядом с Жанной это казалось не так страшно. Потому что она тоже несла свой груз. И они несли его вместе.

Самолёт летел. Через три часа они будут в Дакке. Через четыре — на базе ООН. Через пять — на операции.

Жанна толкнула его локтем, протянула наушник.

— Слушай. Это тебе понравится.

Он вставил наушник. Заиграла музыка — спокойная, акустическая, с мужским голосом. Что-то про дороги, расстояния, возвращение домой.

Пьер слушал. И впервые за долгое время думал не о войне. А о том, что будет после. Если выживет. Если повезёт.

Виноградник. Тишина. Может быть, рыжая женщина с зелёными глазами рядом.

Мечты. Глупые, наивные.

Но они согревали.

Самолёт начал снижение над Бенгальским заливом. Пьер проснулся от изменения гула двигателей, открыл глаза, посмотрел в иллюминатор. Внизу вода — мутная, коричневато-зелёная, с белыми полосками волн. Берег приближался, и первое, что бросилось в глаза, — цвет. Не голубой, не зелёный. Грязно-коричневый, будто землю размыло и смешало с водой до состояния густой каши.

— Дельта Ганга, — сказала Жанна рядом. — Самая большая речная дельта в мире. И самая грязная.

Легионер присмотрелся. Дельта расползалась паутиной рукавов, протоков, каналов. Между ними — острова, полуострова, клочки земли, на которых лепились деревни, хижины, лодки. Всё выглядело временным, хрупким, как будто одна большая волна могла смыть всё это обратно в воду.

Самолёт снижался, и город начал проявляться. Дакка. Столица Бангладеш. Шрам знал цифры из брифинга — двадцать миллионов человек, одна из самых перенаселённых городских агломераций в мире. Но цифры не передавали того, что он видел сейчас.

Город расползался во все стороны, как раковая опухоль. Серые, коричневые, ржавые здания, сплошным ковром покрывающие землю. Никакой геометрии, никакого плана. Просто хаос — дома росли, где придётся, лепились друг к другу, взбирались друг на друга. Между ними — узкие улицы, больше похожие на трещины. Реки и каналы резали город, но вода в них была того же грязного цвета, что в дельте.

— Вот это жопа, — пробормотал Томас, глядя через проход.

— Добро пожаловать в реальность, — сказал Маркус спокойно. — Здесь живёт больше людей, чем в Австралии. На площади меньше, чем Бельгия.

Дюбуа смотрел, как город приближается. Высотки торчали тут и там — новые, стеклянные, нелепые среди моря трущоб. Офисные здания международных корпораций, отели, банки. Островки богатства в океане нищеты. Вокруг них — жестяные крыши, брезент, пластик. Трущобы тянулись километрами, сливались с промзонами, фабриками, складами.

— Смотри туда, — Жанна указала вниз. — Видишь ту кучу цветных точек?

Француз присмотрелся. Там, где она показывала, на берегу реки тянулся огромный лагерь — тысячи палаток, навесов, временных построек. Цветной брезент — синий, оранжевый, белый — создавал пёструю мозаику.

— Лагерь беженцев, — объяснила бельгийка. — Рохинджа из Мьянмы. Несколько сотен тысяч человек. Живут там годами.

Самолёт развернулся, заходя на посадку. Бывший легионер увидел аэропорт — бетонные полосы, ангары, терминалы. Военная зона отделена забором, вышками. Рядом — гражданская авиация, и там толпы, автобусы, хаос.

Колёса коснулись бетона. Тряхнуло, двигатели заревели на реверсе. Самолёт затормозил, покатился по рулёжке. Наёмник смотрел в окно. Жара плавила воздух над бетоном. Солдаты бангладешской армии стояли у зданий — в зелёной форме, с автоматами. Худые, тёмнокожие, с чёрными усами.

Самолёт остановился. Двигатели заглохли. Рампа начала опускаться.

— Готовьтесь к жаре, — сказал Маркус. — Тут хуже, чем в Сингапуре.

Они отстегнулись, взяли рюкзаки, оружие. Легионер проверил HK417 в последний раз, повесил на грудь. Глок на поясе. Вектор в чехле на рюкзаке. Тяжесть была привычной.

Рампа легла на бетон. Внутрь ударила волна влажного горячего воздуха — плотная, вязкая, пропитанная запахами. Керосин, пыль, выхлопы, что-то сладковато-гнилостное. Дюбуа сделал шаг вперёд, и жара обрушилась на него как стена. Сорок градусов, может больше. Влажность такая, что дышать трудно. Воздух не входил в лёгкие — он вязнул где-то в горле.

Команда спустилась по рампе. Боец щурился от солнца. Бетон под ногами был горячим, сквозь подошвы чувствовалось. Вокруг — ангары, техника, грузовики, люди. Шум, гул, крики на бенгальском. Где-то ревел генератор. Где-то кричали команды.

У самолёта их встретил офицер бангладешской армии — майор, лет сорока, с усами и тёмными глазами. Рядом — белый мужик в гражданском, лет пятидесяти, с загорелым лицом и короткой стрижкой.

— Майор Хоссейн, — представился офицер с акцентом. — Добро пожаловать в Дакку.

— Дэвид Макгрегор, — сказал белый, протягивая руку Маркусу. — Координатор ООН. Мы говорили по защищённой линии.

Маркус пожал руки, представил команду. Макгрегор окинул их взглядом профессионала — задержался на оружии, снаряжении, кивнул с одобрением.

— Хорошо экипированы. Это правильно. Здесь дикий край.

— Куда едем? — спросил немец.

— Сначала на базу ООН в городе. Брифинг, координация с местными. Потом выезжаем в зону операции. — Макгрегор махнул рукой, и подкатили два джипа — Toyota Land Cruiser, белые, с логотипом ООН. — Грузитесь.

Снаряжение загрузили в багажники. Команда расселась — Маркус, Ахмед и Томас в первый джип, Пьер и Жанна во второй. За рулём местный водитель — молодой парень с тонкими усиками, нервно улыбающийся. Макгрегор сел впереди.

Джипы тронулись. Выехали с аэродрома через контрольно-пропускной пункт, где солдаты проверили документы, махнули рукой. И тут же — город.

Шрам прижался к окну, смотрел.

Первое впечатление — людей слишком много. На тротуарах, на дорогах, везде. Толпы, потоки, реки людей. Мужчины в лунги — традиционных юбках, женщины в сари, дети голые или в лохмотьях. Велорикши — тысячи их, снующие между машинами. Автобусы, битком набитые, с людьми, висящими на подножках и крышах. Грузовики, легковушки, мотоциклы — по три-четыре человека на одном байке.

Дороги были узкими, разбитыми. Ямы, выбоины, лужи грязной воды. Джип подпрыгивал, вилял, сигналил. Водитель матерился на бенгальском, но не останавливался — давил газ, протискивался в щели между машинами.

— Это ещё нормальная дорога, — сказал Макгрегор. — Дальше будет хуже.

Легионер смотрел на здания. Бетонные коробки, три-четыре этажа, облупленные, закопчённые. Балконы, с которых свисало бельё, провода, растения. Первые этажи — лавки, мастерские, забегаловки. Вывески на бенгальском, арабском, английском. Всё вперемешку, всё кричащее.

Между зданиями — проходы, переулки. Наёмник заглядывал туда, когда джип притормаживал в пробке. Темнота, грязь, мусор, люди, сидящие на корточках. Дети играли в луже. Крысы бегали по куче отходов. Запах был такой, что хотелось зажать нос.

— Канализация здесь условная, — объяснил координатор. — В трущобах её вообще нет. Всё идёт в реки и каналы. Поэтому вода такая.

Жанна сидела рядом, молча глядя в окно. Лицо её было спокойным, но Дюбуа видел, как напряглась челюсть. Она бывала в плохих местах, но Дакка била рекорды.

Джип проехал мимо рынка. Дюбуа увидел ряды — овощи, фрукты, мясо, рыба. Рыба лежала прямо на земле, на брезенте, в жаре, облепленная мухами. Мясники рубили туши на деревянных колодах, кровь стекала в канавки. Продавцы кричали, торговались, махали руками. Толпа давила, пробивалась, ругалась.

— Здесь двадцать миллионов ртов кормят каждый день, — сказал Макгрегор. — Логистика — кошмар. Но как-то работает.

Дальше — промзона. Фабрики, низкие, длинные здания с трубами. Дым, чёрный и серый, валил в небо. Из дверей выходили рабочие — женщины в основном, худые, измождённые. Швейные фабрики, объяснил британец. Шьют одежду для всего мира. За копейки. По двенадцать часов в день.

Боец видел лица в окнах фабрик. Усталые, пустые, без надежды. Видел детей, которые копались в мусорных кучах рядом. Видел стаю бродячих собак, грызущих что-то на обочине.

Джип свернул, поехал вдоль реки. Француз посмотрел в окно и увидел воду. Буриганга — одна из главных рек Дакки. Вода была чёрной. Не тёмно-синей, не коричневой. Чёрной. Маслянистой. С радужными разводами нефтепродуктов. С плавающим мусором — пластик, дерево, тряпки, дохлые животные. Запах даже через закрытые окна пробивался — гниль, химия, смерть.

На берегу стояли трущобы. Хижины из жести, фанеры, брезента. Дети купались в этой воде. Женщины стирали бельё. Мужчины мыли велорикши. Как будто не видели, что вода ядовита.

— Они привыкли, — сказал Макгрегор, заметив взгляд Пьера. — Другой воды нет. Колодцы отравлены мышьяком. Водопровод работает два часа в день. Так что либо река, либо ничего.

— Сколько они живут? — спросила Жанна тихо.

— Лет до пятидесяти, если повезёт. — Британец пожал плечами. — Инфекции, болезни, отравления. Но рождаемость высокая, так что популяция растёт.

Джип ехал дальше. Проехали мимо мечети — большой, красивой, с минаретами. Контраст с окружающей грязью был кричащим. Около мечети толпились люди — молились, сидели, разговаривали. Нищие просили милостыню. Калеки, слепые, изуродованные.

Снайпер видел, как один человек полз по земле — без ног, на руках, с куском картона под туловищем. Он подполз к джипу, постучал в стекло, протянул руку. Водитель рявкнул что-то, тот отполз.

— Не давайте денег, — предупредил Макгрегор. — Начнёте — десятки сбегутся. А мы не благотворительность.

Джип свернул в квартал получше. Здания тут были выше, чище. Офисы, магазины, кафе. Кондиционеры торчали из окон. Машины новее. Люди одеты прилично. Международный квартал, объяснил координатор. Где живут экспаты, работают НКО, дипломаты.

Посреди этого квартала — компаунд ООН. Высокий забор, колючая проволока, вышки с охраной. Ворота с шлагбаумом. Джипы остановились, охрана проверила документы, открыла. Въехали внутрь.

Внутри было как в другом мире. Газоны, деревья, чистые дорожки. Белые здания с логотипами ООН. Флаги — ООН, Бангладеш, разных стран. Тихо, спокойно. Кондиционеры гудели.

Пьер вылез из джипа, размял ноги. Воздух здесь был чище, но всё равно горячим и влажным. Он посмотрел на команду. Томас вытирал лицо, бледный. Ахмед щурился, осматривая территорию. Маркус стоял с каменным лицом, но легионер видел, как напряглись плечи немца. Жанна подошла к нему.

— Видел?

— Видел.

— Это только центр. В дельте, где мы поедем, ещё хуже. — Она достала флягу, сделала глоток. — Нищета, грязь, болезни. Идеальное место для гулей. Никто не заметит пропавших. Никто не станет искать.

— Сколько их, по оценкам?

— Клан от десяти до двадцати особей. Может больше. Гнездо где-то в трущобах у реки. Подвалы, канализация, старые здания. — Рыжая посмотрела на него. — Там будет темно, тесно, мокро. Ближний бой, короткие дистанции. Твой Вектор пригодится.

Шрам кивнул. Мысленно прокрутил тактику. Ближний бой в замкнутом пространстве с противником, который быстрее и сильнее человека. Серебряные пули, огонь, взрывчатка. Работать группой, не отрываться, прикрывать друг друга.

Макгрегор повёл их в здание. Внутри прохладно, кондиционеры работали. Коридоры, двери, офисы. Прошли в комнату брифингов. Стол, стулья, проектор, карты на стенах.

— Через полчаса встреча с местным капитаном полиции, — сказал британец. — Он покажет зону, где были исчезновения. Потом план операции. Выезд завтра на рассвете. Вопросы?

— Погода? — спросил Ахмед.

— Жара, влажность. Возможны дожди ночью. Короткие, но сильные. Учитывайте.

— Местные силы? — спросил Маркус.

— Капитан Рахман даст двух-трёх человек. Проводники, переводчики. Но в зачистке не участвуют. Это наша работа.

— Эвакуация раненых?

— Вертолёт на связи. Тридцать минут от вызова до прибытия. Но вызывать только в крайнем случае. Огласка нам не нужна.

Они сели, начали изучать карты. Дюбуа смотрел на схему дельты. Паутина рек, протоков, островов. Деревни, хутора, трущобы. Отмеченные точки — где нашли тела, где пропали люди. Концентрация в одном районе — южная часть дельты, трущобы у реки Падма.

— Тут, — Макгрегор ткнул пальцем в карту. — Старые рыбацкие хижины, заброшенная фабрика, подвалы затоплены. Местные обходят это место. Говорят, там духи. Но мы думаем — гули.

Легионер запоминал. Топографию, маршруты, точки отступления. Старые навыки легиона включились автоматически. План в голове складывался сам — как зайти, где поставить прикрытие, куда отходить, если пойдёт не так.

Дверь открылась, вошёл человек в форме бангладешской полиции. Капитан Рахман — лет тридцати пяти, жилистый, с шрамом на щеке, умными глазами. Бывший спецназ, было видно сразу. Двигался экономно, смотрел внимательно.

— Капитан Рахман, — представился он на английском с акцентом. — Я ваш контакт здесь.

Маркус встал, пожал руку.

— Маркус Кёлер. Командир группы.

Рахман окинул взглядом команду, задержался на Жанне, потом на оружии у Пьера.

— Хорошее снаряжение. Вы серьёзно подготовились.

— Мы знаем, с чем имеем дело, — сказал немец.

Капитан кивнул.

— Я тоже знаю. Видел одно из тел. — Пауза. — Это не люди делали. Или не совсем люди.

— Вы верите в гулей? — спросила бельгийка.

Рахман посмотрел на неё.

— Я мусульманин. Я верю в джиннов, ифритов, шайтанов. Гули — часть наших легенд. Так что да, верю. — Он развернул карту на столе. — И я рад, что кто-то наконец пришёл разобраться. Моя полиция боится туда идти. Коррупция, страх, суеверия. Но люди продолжают пропадать. Каждую неделю — один-два человека.

— Покажите точки, — попросил Маркус.

Рахман начал объяснять. Наёмник слушал, запоминал. В голове складывалась картина. Гули охотятся по ночам, выбирают одиноких жертв, тащат в своё гнездо. Там пожирают, оставляют кости. Гнездо где-то в старой затопленной зоне, недоступной для обычных людей.

— Завтра я поеду с вами, — сказал капитан. — Покажу дорогу, представлю местным. Иначе вас примут за бандитов.

— Хорошо, — согласился немец.

Брифинг продолжился ещё час. Дюбуа слушал, смотрел на карты, делал мысленные пометки. Жанна рядом рисовала что-то в блокноте — схемы, траектории огня. Ахмед программировал координаты в GPS. Томас проверял медицинское снаряжение.

Когда закончили, их провели в жилой корпус. Комнаты небольшие, но чистые. Койки, душ, кондиционер. Роскошь после транспортника и джипа. Боец сбросил рюкзак, разгрузку, сел на койку. Усталость накатила волной. Но спать не хотелось. Адреналин ещё гулял по венам.

Он подошёл к окну. Внизу — двор компаунда, ровный газон, флаги. За забором — город. Гул, шум, миллионы жизней, копошащихся в грязи и жаре. И где-то там, в трущобах у реки, — гули. Твари, которые пожирают людей.

Завтра он пойдёт туда. С командой, с оружием, с серебряными пулями. И узнает, насколько реален этот мир, который раньше казался сказкой.

Француз достал сигарету, вышел на балкон. Закурил. Смотрел на город, как солнце садится за горизонт, окрашивая смог в оранжевый и красный. Где-то муэдзин начал призыв к молитве. Голос разносился над крышами, гулкий, протяжный.

Жанна вышла на соседний балкон, тоже закурила.

— Как тебе Дакка?

— Ад на земле.

— Примерно. — Она затянулась. — Но люди живут. Как-то. Рожают детей, работают, молятся. Жизнь продолжается. Даже здесь.

— Даже когда их жрут гули.

— Даже тогда. — Она посмотрела на него. — Ты готов?

Шрам затянулся, выдохнул дым.

— Не знаю. Но завтра узнаю.

— Завтра узнаем, — поправила она. — Все вместе.

Легионер кивнул.

Солнце село. Город погрузился в темноту, но не стал тише. Гул продолжался, огни зажглись — тысячи, миллионы огоньков в окнах, на улицах, на лодках в реке.

И где-то там, в этой темноте, ждали гули. Ждали охоты. Ждали крови.

Но завтра охотиться будут на них.

Дюбуа затушил сигарету. Вернулся в комнату. Лёг на койку, закрыл глаза.

Глава 4

Утро началось в пять. Дюбуа проснулся до будильника, как всегда. Собрался быстро — камуфляж, берцы, разгрузка. Проверил оружие: HK417, Глок, Вектор. Магазины с серебром, обычные бронебойные отдельно. Гранаты, ампулы. Всё на месте.

Потом открыл рюкзак, достал свёрнутую ткань. Развернул. Внутри лежал нож в старых кожаных ножнах. Клинок длиной сантиметров двадцать пять, широкий, с лёгким изгибом. Рукоять из рога — тёмного, полированного, с трещинами возраста. Ножны потёртые, с выцветшим тиснением — какие-то символы, которые легионер никогда не понимал.

Лебедев дал ему этот нож в Зоне. Сказал: «Это не просто железо. Сталь закалена в особых условиях, с добавками, которых нет в таблице Менделеева. Режет то, что обычное железо не режет.» Пьер тогда не понял. Думал, старик несёт чушь. Но нож действительно был странным — резал любой материал легко, как масло, и никогда не тупился.

Он вытащил клинок из ножен. Металл был тёмно-серым, почти чёрным, с едва заметными разводами. Провёл пальцем вдоль лезвия — острота бритвенная. Убрал обратно, пристегнул ножны к поясу слева, удобно для быстрого извлечения.

Спустился в столовую. Команда уже собралась — Маркус, Жанна, Ахмед, Томас. Все в полной экипировке, все сосредоточенные. Завтракали молча — яйца, рис, хлеб, кофе. Боевой завтрак, без разговоров.

Капитан Рахман появился через десять минут. В гражданском — джинсы, футболка, лёгкая куртка. Под курткой явно пистолет.

— Готовы?

— Готовы, — ответил Маркус.

Вышли на двор. Два джипа ждали. Плюс старый пикап Toyota — на кузове двое местных полицейских в штатском. Рахман объяснил:

— Это мои люди. Офицеры Касим и Джамал. Хорошие парни, надёжные. Будут проводниками и переводчиками.

Погрузились. Маркус, Ахмед и Рахман в первый джип. Пьер, Жанна и Томас во второй. За рулём снова местный водитель. Пикап сзади.

Выехали из компаунда на рассвете. Город ещё спал — точнее, не спал никогда, но в это время было чуть меньше хаоса. Улицы серые, туманные от влажности. Мусорщики таскали мешки. Бродячие собаки рылись в отбросах. Велорикши уже возили первых пассажиров.

Ехали на юг, к дельте. Застройка постепенно редела, здания становились ниже, грязнее. Асфальт сменился грунтовкой. Джипы трясло на выбоинах. По обочинам тянулись трущобы — жестяные хижины, брезентовые навесы, люди, спящие прямо на земле.

Через час въехали в зону дельты. Здесь река разливалась множеством рукавов. Мосты — узкие, деревянные, скрипучие. Джипы ползли осторожно. Вода внизу мутная, с плавающим мусором. На берегах — лодки, сети, хижины на сваях.

Рахман по рации сказал остановиться. Джипы встали у небольшой деревни — десятка полтора хижин, мечеть, лавка. Люди вышли, смотрели настороженно. Дети забились за спины матерей.

Капитан вышел, поговорил с старостой — старик с седой бородой в белой курте. Разговор шёл на бенгальском, долго, с жестами. Потом Рахман вернулся.

— Здесь три недели назад пропал рыбак. Ушёл проверять сети вечером, не вернулся. Лодку нашли пустой, дрейфующей. Сети целые, рыба на месте. Но его — нет.

— Одежда? Кровь? — спросил Маркус.

— Ничего. Как будто испарился.

— Ещё случаи?

— В соседней деревне, неделю назад. Женщина стирала бельё на берегу. Тоже вечером. Соседка услышала крик, прибежала — никого. Только бельё в воде и кусок ткани с кровью.

Команда вышла из джипов. Снайпер огляделся. Деревня нищая, но живая. Дети играли, женщины готовили, мужчины чинили сети. Обычная жизнь. Но в воздухе висело напряжение — люди косились на них, шептались.

Жанна подошла к Рахману.

— Они боятся. Не нас — чего-то другого.

— Они говорят, здесь бхут, — сказал капитан. — Духи. Злые. Местные не выходят после заката, не подходят к старой фабрике.

— Какой фабрике?

— Покажу.

Сели обратно, поехали дальше. Дорога превратилась в колею. Джипы буксовали в грязи. Проехали ещё километра три, остановились у полуразрушенного здания.

Фабрика. Старая, кирпичная, двухэтажная. Крыша провалилась, окна выбиты, стены облупились. Джунгли начали поглощать её — лианы, кусты, деревья росли прямо сквозь стены. Вокруг мусор, ржавое железо, битое стекло.

Команда вышла, осмотрелась. Легионер проверил HK417, снял с предохранителя. Остальные тоже подготовились. Рахман махнул своим людям, те остались у машин.

— Что здесь было? — спросил Ахмед.

— Текстильная фабрика. Закрылась лет пятнадцать назад. Владелец обанкротился, рабочих выгнали, здание бросили. — Капитан достал пистолет — китайский Norinco. — Местные говорят, тут иногда слышны звуки. Крики, скрежет. Видят огни по ночам.

— Когда началось?

— Месяца четыре назад. Сначала редко. Потом чаще. Три недели назад начались исчезновения.

Француз подошёл ближе к зданию. Земля вокруг была мокрой, илистой. Он присел, осмотрел. Следы. Много следов — босых ног, неровных, растопыренных. Некоторые смазаны, но чёткие видны. Пальцы длинные, когти. Не человеческие.

— Маркус, смотри.

Немец подошёл, присел рядом. Изучил следы, достал камеру, сфотографировал.

— Гули. Как минимум пять-шесть особей. Ходят здесь регулярно.

Жанна обошла здание с другой стороны, вернулась.

— Там вход в подвал. Дверь сломана. Ведёт вниз, к реке, похоже.

— Гнездо? — спросил Томас.

— Возможно. — Маркус встал. — Но сейчас не полезем. Сначала соберём информацию. Ахмед, сфотографируй всё. Томас, проверь, нет ли биологических следов. Пьер, Жанна, обойдите периметр.

Наёмник пошёл вдоль стен. Обратил внимание на кости. Много костей — разбросаны у входа в подвал. Мелкие, крупные. Он присел, взял одну. Человеческая бедренная кость. Обглоданная, с зубными следами. Шрам показал Жанне.

— Обедали тут.

— Часто, судя по количеству.

Они обошли здание полностью. С обратной стороны нашли ещё один вход — провал в стене, ведущий в затопленный подвал. Вода чёрная, с плёнкой на поверхности. Пахло гнилью и чем-то едким, химическим.

— Канализация, — сказала бельгийка. — Или река затопила. В любом случае, идеальное место для гулей. Темно, сыро, спрятаться можно.

Легионер достал фонарь, посветил в провал. Вода уходила вглубь. Стены покрыты плесенью, слизью. Где-то внутри что-то плеснуло. Он напрягся, направил винтовку. Тишина.

— Они тут, — тихо сказал он. — Чувствую.

— Я тоже. — Жанна отошла от провала. — Вернёмся днём, с полной командой. Ночью туда лезть — самоубийство.

Вернулись к остальным. Ахмед снимал следы, делал замеры. Томас нашёл пятна крови на стене, взял мазки. Маркус говорил с Рахманом.

— Капитан говорит, четыре месяца назад сюда приехали люди, — сказал немец. — Чужаки. Наняли лодку, поплыли по реке. Потом вернулись, сказали, что ищут место для склада. Местные решили, что контрабандисты. Не стали задавать вопросы.

— Описание?

— Смуглые, говорили на урду, не на бенгальском. Может, пакистанцы, может, индийцы. Трое мужчин. Один старший, два помоложе.

— Они привезли гулей?

— Или разбудили. — Рахман затянулся. — В этих местах много старых захоронений. Мусульманские, индуистские, ещё древнее. Земля здесь пропитана смертью. Если кто-то знал, где копать…

Боец задумался. Значит, не случайность. Кто-то специально пришёл сюда, что-то сделал, и гули активизировались. Вопрос — зачем? Культ? Эксперимент? Месть?

— Нужно найти этих троих, — сказал Маркус. — Или хотя бы узнать, откуда они.

Рахман кивнул.

— Я спрошу у лодочников. Кто-то их перевозил.

Поехали обратно в деревню. Капитан нашёл лодочника — старик с морщинистым лицом, курящий биди. Долгий разговор на бенгальском. Старик сначала отнекивался, потом Рахман сунул ему деньги, и язык развязался.

— Он помнит троих, — перевёл капитан. — Говорит, они плыли к старому кладбищу. Там, где хоронили рабочих с фабрики. Кладбище заброшенное, затопленное. Никто туда не ходит.

— Покажет?

— За деньги покажет.

— Сколько?

— Пятьдесят долларов.

Маркус достал купюру, протянул. Старик кивнул, пошёл к лодке. Команда последовала. Лодка была длинной, узкой, с навесом. Уселись — пятеро бойцов плюс Рахман. Лодочник оттолкнулся шестом, и они поплыли по протоке.

Вода была мутной, тёплой. Берега низкие, заросшие. Дюбуа смотрел вокруг. Полная тишина, только плеск воды и крики птиц. Жанна сидела напротив, держала винтовку наготове. Томас нервно ёрзал. Ахмед снимал на камеру.

Плыли минут двадцать. Протока сузилась, заросла. Лианы свисали с деревьев. Лодочник осторожно проталкивал лодку сквозь заросли. Потом вышли на открытую воду — небольшое озерко, окружённое мангровыми зарослями.

Посреди озерка — остров. Вернее, то, что от него осталось. Земля размыта, торчат надгробия — покосившиеся, обросшие мхом. Кладбище. Половина под водой, половина на суше. Мрачное, гнилое место.

Лодка причалила к острову. Команда вышла. Земля хлюпала под ногами. Снайпер поднял винтовку, пошёл вперед. Надгробия были старыми — мусульманские, с арабской вязью. Некоторые разбиты. Некоторые вырыты.

Маркус подошёл к одной из могил. Земля свежевскопанная, яма пустая. Гроба нет. Только куски дерева, ткани. Он посветил фонарём внутрь.

— Здесь копали недавно. Месяц, может два.

Жанна обошла кладбище. Нашла ещё пять вскрытых могил. Все пустые.

— Они вырыли тела, — сказала она. — Зачем?

— Гули не рождаются, — сказал Маркус. — Они создаются. Есть разные способы. Один из них — некромантия. Возвращение мертвеца, заражение его плотоядной инфекцией. Трупы становятся гулями.

Томас побледнел.

— То есть эти твари — мертвецы?

— Технически — нет. Они живые, но изменённые. Метаболизм другой, нервная система другая. Они едят плоть, потому что им нужны определённые белки и минералы. — Немец присел у могилы, взял горсть земли, понюхал. — Здесь пахнет серой и чем-то ещё. Алхимия или магия.

Ахмед нашёл обрывок ткани на кусте. Показал Маркусу. Ткань была грязной, но видны символы — нарисованные кровью или краской. Арабская вязь, но странная, искажённая.

— Это не Коран, — сказал Ахмед. — Это что-то другое. Тёмная магия, запретные книги.

— Значит, культ, — заключил командир. — Кто-то пришёл сюда, вырыл трупы, провёл ритуал, создал гулей. Вопрос — зачем?

Рахман подошёл, посмотрел на символы.

— Я видел такое раньше. В деле о культе в Читтагонге. Они поклонялись старым духам, призывали джиннов. Полиция накрыла их, но лидер сбежал. Его звали… — Капитан нахмурился, вспоминая. — Хафиз. Хафиз аль-Дин. Мулла, изгнанный из мечети за ересь. Говорили, он изучал чёрную магию.

— Он жив?

— Не знаю. Но если это его работа… — Рахман сплюнул. — Тогда гули — только начало. Он хотел создать армию нежити.

Легионер слушал, обрабатывал информацию. Картина складывалась. Хафиз и двое помощников приехали сюда, вырыли трупы, провели ритуал, создали гулей. Гули начали охотиться, пожирать людей. Может, Хафиз их контролирует. Может, они вышли из-под контроля.

— Где может прятаться этот Хафиз? — спросил Маркус.

— Если он умный — далеко отсюда. Если фанатик — где-то рядом, наблюдает. — Рахман посмотрел на фабрику вдали. — Может, в фабрике. Там есть офисы на втором этаже, не затопленные.

— Нужно проверить, — сказал немец. — Но не сейчас. Сначала вернёмся, проанализируем. Составим план. Вечером пойдём на зачистку.

Вернулись к лодке. Пока плыли обратно, боец думал. Артефактный нож на поясе вдруг стал тяжелее, будто отозвался на мысли о магии и мертвецах. Лебедев говорил, что нож режет «то, что обычное железо не режет». Может, имел в виду нечисть? Может, знал о гулях, вампирах, прочей дряни?

Француз не удивился бы. Старик знал слишком много. И сыворотка, которую он вколол — тоже не простая химия. Что-то большее. Что-то, связанное с этим миром аномалий.

Но думать об этом сейчас — непродуктивно. Сейчас нужно сосредоточиться на задаче. Найти гнездо гулей. Зачистить. Найти Хафиза, если он ещё тут. Остановить его, пока он не создал ещё больше тварей.

Вернулись в деревню. Пересели в джипы, поехали обратно на базу ООН. По дороге Маркус созвал совещание по рации.

— Итоги. У нас есть гнездо — фабрика, затопленный подвал. Есть кладбище — источник гулей. Есть подозреваемый — Хафиз аль-Дин, культист-некромант. План такой: вечером идём на фабрику, зачищаем гулей. Если найдём Хафиза — берём живым или убиваем. Вопросы?

— Сколько гулей? — спросила Жанна.

— Пять-шесть, судя по следам. Может, больше.

— Тактика?

— Огонь и серебро. Термобарики для подвала. Работаем группой, не разделяемся. Я впереди с дробовиком, Пьер за мной с Вектором, Жанна прикрывает сзади. Ахмед на связи, Томас рядом с ранеными, если будут.

— Экипировка?

— Полная. Броня, каски, фонари. Защита от укусов — плотная одежда, перчатки. Ампулы с серебром у каждого. Беруши от ультразвука. — Маркус помолчал. — И молитесь, кто верит. Потому что там будет жарко.

Легионер невольно коснулся рукояти артефактного ножа. Сталь была тёплой, как живая. Он не верил в молитвы. Но в этот нож — верил. Лебедев не врал. И если нож режет нечисть — сегодня проверят.

Джипы въехали на базу ООН. Команда выгрузилась, пошла в жилой корпус. Впереди было несколько часов отдыха, проверки снаряжения, подготовки. Потом — ночь. Фабрика. Гули.

Дюбуа лёг на койку, закрыл глаза. Но не спал. Прокручивал в голове план. Движения, позиции, траектории огня. Старые навыки легиона. Подготовка ума перед боем.

Нож лежал на поясе. Тяжёлый, надёжный. Как старый друг.

Сегодня ночью узнают, насколько реальны гули. И насколько смертельны.

А пока — тишина. Кондиционер гудел. За окном кричали птицы. Город жил своей жизнью.

Но вечером придёт тьма. И с ней — охота.

Семнадцать ноль-ноль. Комната для брифингов на базе ООН. Команда собралась за час до выезда. На столе разложено снаряжение, карты, фотографии. Запах оружейного масла, пота, кофе. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевый и багровый.

Маркус стоял у карты, тыкал пальцем в отмеченные точки.

— Выезжаем в восемнадцать ноль-ноль. Прибытие к фабрике — девятнадцать тридцать, уже в сумерках. Работаем быстро, пока не стемнело совсем. Гули активнее ночью, но днём они слабее, медленнее. Сумерки — компромисс.

Он обвёл пальцем периметр фабрики на спутниковом снимке.

— Заходим с северной стороны, там меньше завалов. Первая задача — зачистить верхний этаж, проверить офисы. Если там Хафиз или его люди — берём или убиваем. Вторая задача — спуститься в подвал, зачистить гнездо. Термобарики, огонь, серебро. Без пленных среди гулей.

— А если их больше шести? — спросил Томас.

— Отходим, перегруппировываемся, вызываем подкрепление. Но сначала пробуем. — Немец посмотрел на каждого. — Главное правило — не разделяемся. Работаем группой. Кто-то оторвался — кричит. Кто-то ранен — сразу обрабатываем серебром. Видите гуля — стреляете на поражение, голова или центр масс. Не экономьте патроны.

Шрам стоял у окна, проверял магазины в последний раз. Серебряные пули тускло поблёскивали. Он вставил магазин в HK417, дослал патрон в патронник, поставил на предохранитель. Потом проверил Вектор — три магазина с Hydra-Shok, сорок пять калибр. Глок на поясе, два запасных магазина. Нож Лебедева слева, кукри за спиной. Термобарические гранаты в подсумках. Ампулы с серебром в разных карманах — на случай, если одну разобьёт.

Жанна сидела на стуле, чистила оптику снайперской винтовки. Медленно, методично, с той сосредоточенностью, которая успокаивает перед боем. Волосы заплетены туго, лицо серьёзное. Она подняла взгляд, встретилась глазами с Дюбуа, кивнула. Он кивнул в ответ.

Ахмед возился с радиостанцией, проверял частоты, запасные батареи. На нём была лёгкая броня, карабин M4 с коллиматором. Он будет держать связь с базой, координировать, если что-то пойдёт не так.

Томас упаковывал медицинский рюкзак. Руки дрожали слегка — легионер заметил. Парень нервничал. Первая операция с гулями, наверное. Или просто адреналин. Маркус подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Томас, ты справишься. Просто держись рядом, делай свою работу. Мы прикроем.

— Я знаю. Просто… — Медик выдохнул. — Просто не хочу облажаться.

— Не облажаешься.

Капитан Рахман вошёл в комнату. На нём разгрузка, бронежилет, каска. Norinco на бедре, дополнительные магазины. Он выглядел спокойным, но боец видел напряжение в плечах.

— Мои люди ждут у джипов. Касим и Джамал. Они останутся на периметре, будут страховкой и транспортом на случай эвакуации.

— Хорошо, — сказал Маркус. — Но в здание не лезут. Это наша работа.

— Понимаю.

Немец посмотрел на часы.

— Семнадцать пятьдесят. Грузимся.

Команда подхватила снаряжение, вышла на двор. Вечер был душным, влажным. Солнце висело низко, окрашивая всё в медный свет. Два джипа стояли с работающими двигателями. Пикап сзади — там уже сидели Касим и Джамал, курили, переговаривались на бенгальском.

Наёмник бросил рюкзак в багажник, сел на заднее сиденье. Жанна села рядом, Томас спереди. Маркус, Ахмед и Рахман в первый джип. Водители получили команду, колонна тронулась.

Выехали за ворота компаунда. Город встретил их шумом, гулом, тысячами запахов. Но сейчас это было фоном. Дюбуа смотрел в окно, не видя деталей. Мозг уже переключился в боевой режим — оценка рисков, траектории движения, позиции, дистанции. Легион научил его этому двадцать лет назад, и навык никуда не делся.

Ехали молча. Жанна проверяла винтовку в сотый раз. Томас смотрел вперёд, сжимая и разжимая кулаки. Водитель сосредоточенно вёл джип, лавируя между велорикшами и грузовиками.

Город редел. Трущобы сменились пустырями, потом началась дельта. Река, протоки, мосты. Солнце садилось быстро, как всегда в тропиках. Небо из оранжевого стало красным, потом фиолетовым. Сумерки сгущались.

Через час двадцать минут добрались. Джипы свернули на заросшую дорогу, проехали ещё километр, остановились в трёхстах метрах от фабрики. Дальше на машинах не пройти — завалы, грязь, заросли.

Команда вышла. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом гнили и реки. Комары поднялись тучей, но репеллент работал — кружили, но не садились. Где-то кричали птицы — последние перед ночью. Где-то плеснула рыба в протоке.

Маркус достал бинокль, посмотрел на фабрику. Здание торчало среди зарослей — тёмное, разрушенное, зловещее. Окна пустые, как глазницы черепа. Крыша провалилась. Стены покрыты лианами.

— Признаков активности нет, — сказал немец. — Но это ничего не значит. Гули могут быть внутри, в подвале, ждать темноты.

Он убрал бинокль, повернулся к команде.

— Построение: я впереди с дробовиком и фонарём. Пьер за мной с Вектором. Жанна прикрывает с винтовкой, дальние цели — твои. Ахмед в центре, связь. Томас рядом с Ахмедом. Рахман замыкает. Дистанция между нами — три метра. Не сближаемся, но и не отстаём. Беруши надели?

Все кивнули, вставляя беруши с шумоподавлением. Звуки стали приглушёнными, отдалёнными. Боец слышал своё дыхание, стук сердца.

— Проверка связи, — сказал Ахмед по рации.

— Первый, слышу, — ответил Маркус.

— Второй, слышу, — Пьер.

— Третья, слышу, — Жанна.

— Четвёртый, слышу, — Томас.

— Пятый, слышу, — Рахман.

— Связь есть. Касим, Джамал, вы на позиции?

Из рации донёсся голос с акцентом:

— На позиции, держим периметр.

— Отлично. Начинаем.

Маркус взвёл дробовик, включил фонарь на стволе. Мощный луч прорезал сумерки. Двинулся вперёд. Легионер последовал, держа Вектор в удобном положении. Остальные за ним.

Шли медленно, осторожно. Земля хлюпала под ногами — грязь, ил, вода. Заросли обступали со всех сторон. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за снаряжение. Шрам смотрел вперёд, влево, вправо. Глаза привыкали к полутьме. Фонарь Маркуса выхватывал детали — ржавое железо, битое стекло, кости.

Кости. Много костей. Разбросаны по пути, как мусор. Мелкие, крупные. Некоторые свежие, с остатками мяса. Наёмник наступил на череп — тот хрустнул, провалился в грязь. Человеческий. Нижняя челюсть отсутствовала.

— Они тут кормятся, — прошептал Маркус по рации. — Осторожно.

Приблизились к фабрике. Здание возвышалось над ними — мрачное, тёмное, молчаливое. Окна пустые. Вход зиял чёрной дырой. Запах усилился — сладковато-гнилостный, едкий. Запах смерти, разложения, чего-то неправильного.

Француз поднял Вектор, направил на вход. Сердце билось ровно, но быстрее обычного. Адреналин. Он дышал глубоко, успокаивая тело. Рядом Жанна подняла винтовку, смотрела в оптику, сканировала окна второго этажа.

— Второй этаж чист, — прошептала она. — Движения нет.

— Первый этаж проверяем, — сказал Маркус.

Они подошли к входу. Дверь сорвана с петель, валяется в стороне. За порогом темнота, сплошная, плотная. Фонарь немца прорезал её, выхватывая куски пространства. Холл. Разрушенный, заросший. Стены обвалились, потолок провис. Лужи воды, мусор, железные балки.

Маркус вошёл первым. Дробовик впереди, фонарь сканирует. Боец вошёл за ним, Вектор наготове. Включил собственный фонарь на каске — второй луч света. Остальные вошли, выстроились.

Внутри было тихо. Слишком тихо. Даже насекомые не звучали. Только капли воды где-то — мерные, тяжёлые. Пахло плесенью, гнилью, химией.

Дюбуа огляделся. Слева лестница на второй этаж — покосившаяся, ступени провалились местами. Справа коридор, ведущий вглубь здания. Прямо — дверь в подвал, открытая, уходит вниз. Оттуда тянет холодом и мертвечиной.

— Сначала второй этаж, — скомандовал Маркус. — Проверим офисы, потом спустимся.

Двинулись к лестнице. Немец ступил на первую ступень — та заскрипела, но выдержала. Он поднялся выше, проверяя каждую ступень. Снайпер следовал, держа Вектор направленным вверх. За ним Жанна, потом Ахмед, Томас, Рахман.

Лестница скрипела, стонала. Легионер чувствовал, как ступени прогибаются под весом. Одна треснула, он перепрыгнул, продолжил. Наконец вышли на второй этаж.

Коридор. Длинный, узкий. Двери по обе стороны — в офисы, комнаты. Некоторые открыты, некоторые закрыты. Фонари команды выхватывали детали — облупленные стены, старые плакаты на бенгальском, грязный пол.

Маркус двинулся вперёд, проверяя двери одну за другой. Первая комната — пустая, разгромленная. Столы перевёрнуты, стулья сломаны. Вторая — то же самое. Третья — там что-то шевельнулось.

Немец замер, поднял руку — знак «стоп». Команда застыла. Боец прицелился в дверь. Тишина. Потом снова движение — шорох, скрежет.

Маркус рванул дверь, ворвался внутрь, фонарь и дробовик вперёд. Пьер следом. Комната освещена лучами. Там никого. Только крысы — огромные, жирные, грызут что-то в углу. Они подняли морды, уставились на людей красными глазами, потом бросились врассыпную, скрылись в щели в стене.

— Чисто, — выдохнул Маркус.

Продолжили проверку. Четвёртая комната, пятая, шестая. Все пустые, заброшенные. В седьмой нашли спальные мешки, остатки еды, свечи. Кто-то тут был недавно.

— Хафиз? — спросил Ахмед.

— Может быть. — Немец осмотрел спальники. — Три штуки. Он и двое помощников. Но ушли, похоже. Вещей нет.

Жанна нашла на стене рисунок — нацарапанный углём. Символы, похожие на те, что видели на кладбище. Арабская вязь, искажённая, зловещая.

— Он был здесь, — сказала она. — Проводил ритуалы.

— Значит, гули под контролем, — сказал Маркус. — Или были. Но где он сейчас?

Проверили остальные комнаты. Все пустые. В последней, угловой, нашли окно с видом на подвал. Наёмник подошёл, посмотрел вниз. Внизу, в полутьме, виднелась вода. Чёрная, неподвижная. И что-то в ней двигалось. Медленно, осторожно. Силуэты — несколько. Гуманоидные, но неправильные. Сгорбленные, с длинными руками, неровной походкой.

— Внизу они, — прошептал Пьер в рацию. — Вижу как минимум четверых. В воде.

— Понял, — ответил Маркус. — Спускаемся. Приготовьтесь.

Вернулись к лестнице, спустились на первый этаж. Подошли к двери в подвал. Тьма там была абсолютной. Фонари прорезали её, но свет будто тонул, не доставая дна. Лестница вела вниз, в воду. Ступени скользкие, покрыты слизью.

Маркус включил ультрафиолетовую лампу на дробовике. Фиолетовый свет выхватил следы на стенах — биологические жидкости, светящиеся в ультрафиолете. Кровь, слюна, моча. Много. Повсюду.

— Они живут тут, — сказал немец. — Готовьтесь к контакту.

Снайпер передёрнул затвор Вектора. Сорок пять патронов готовы разорваться в плоти. Серебряные ампулы в карманах. Нож Лебедева на поясе — вдруг почувствовал его вес острее. Будто нож ждал.

Команда начала спускаться. Медленно, осторожно. Ступень за ступенью. Вода приближалась. Холодная, вонючая, мёртвая.

И где-то внизу, в темноте, гули ждали.

Охота началась.

Глава 5

Вода доходила до колен, когда Маркус ступил с последней ступени. Холодная, маслянистая, с плавающими обрывками чего-то гнилого. Фонарь немца выхватывал куски пространства — арки, колонны, затопленные машины, ржавые балки под низким потолком. Подвал был огромным, уходил в темноту.

Пьер вошёл следом, автомат прижат к плечу. Вода сразу залилась в берцы, холод полз вверх по ногам. Запах был невыносимым — гниль, химия, мертвечина. Он дышал ртом, но всё равно чувствовал вкус на языке.

Жанна спустилась, заняла позицию справа. Ахмед и Томас следом. Рахман замыкал. Построение держали, дистанция три метра. Фонари шести человек резали тьму, создавая хаос света и теней.

Тишина. Только капли воды, плеск, далёкий скрежет металла. Дюбуа вслушивался. Беруши приглушали звуки, но он различал — там, в темноте, что-то двигалось. Медленно, осторожно. Множество чего-то.

— Контакт справа! — крикнул Рахман.

Луч его фонаря выхватил силуэт. Существо метнулось между колоннами — быстрое, сгорбленное, на четвереньках. Кожа серо-зелёная, гладкая, как у мертвеца. Голова вытянутая, челюсть широкая. Глаза отражали свет — жёлтые, звериные.

Капитан выстрелил. Грохот оглушительный в замкнутом пространстве. Пуля попала в плечо твари, брызнула чёрная кровь. Гуль взвизгнул — пронзительно, режуще, даже сквозь беруши пробивало. Не остановился. Прыгнул на Рахмана.

Маркус развернулся, выстрелил из дробовика. Дробь попала в бок гуля, разворотила рёбра. Тот упал в воду, забился, захрипел. Немец шагнул вперёд, выстрелил в голову. Череп раскололся. Гуль затих.

— Слева! Трое! — крикнула Жанна.

Легионер развернулся. Три гуля выскочили из-за затопленного станка. Бежали по воде, поднимая брызги. Быстро, слишком быстро. Морды оскалены, зубы длинные, кривые. Когти на руках как лезвия.

Шрам открыл огонь. Автомат затрясся в руках. Короткие очереди. Первый гуль получил в грудь, упал. Второй получил в шею, захрипел, продолжил бежать. Третий прыгнул.

Наёмник отшагнул, уклонился. Гуль пролетел мимо, упал в воду. Француз развернулся, добил очередью в затылок. Голова разлетелась. Второй гуль добежал до Жанны. Она ударила его прикладом винтовки в морду, откинула, выстрелила в упор. Серебряная пуля прошила грудную клетку. Гуль завыл, упал, забился в конвульсиях. Умирал медленно, мучительно.

— За мной! — скомандовал Маркус и двинулся вперёд.

Команда двинулась. Вода доходила до пояса. Дно было неровным, скользким. Боец почти поскользнулся на чём-то мягком, удержался. Посмотрел вниз — труп, раздувшийся, без лица. Оттолкнул ногой, пошёл дальше.

Впереди арка. За ней ещё один зал, больше предыдущего. Фонари выхватывали движения — много движений. Гули выползали из щелей, из-под воды, с балок под потолком. Не пять. Не шесть. Десятки.

— Мать твою! — выругался Ахмед. — Их целая стая!

Гули пошли в атаку. Сразу со всех сторон. Визжали, скрежетали зубами, хлюпали по воде. Некоторые ныряли, подплывали под водой.

— Круговая оборона! — рявкнул Маркус. — Спина к спине!

Команда сгруппировалась. Спины друг к другу, оружие наружу. Снайпер держал сектор обстрела, стрелял короткими очередями. Гули падали, но их было слишком много. Серебряные пули работали — твари корчились, умирали быстрее. Но их было слишком много.

Один гуль прыгнул с балки сверху, упал на Ахмеда. Сбил его в воду. Ахмед закричал, пытался оттолкнуть. Гуль рвал когтями бронежилет. Рахман подбежал, ударил гуля ножом в бок, оттащил. Маркус пристрелил тварь в голову.

— Ахмед, ранен? — крикнул командир.

— Нет! Броня держала!

Томас возился с рюкзаком, доставал гранату. Руки дрожали. Гуль вынырнул рядом с ним, схватил за ногу, потащил. Медик закричал, упал. Жанна развернулась, выстрелила. Пуля прошила гулю голову. Тот отпустил, утонул.

— Томас, вставай! — крикнула бельгийка.

Парень встал, весь мокрый, бледный. Швырнул гранату в скопление гулей. Взрыв. Вспышка. Термобарический заряд выжег кислород, испепелил троих тварей. Остальные отшатнулись, на мгновение остановились.

— Отходим! — скомандовал Маркус. — К лестнице! Быстро!

Команда развернулась, двинулась назад. Огрызались стрельбой. Дюбуа прикрывал отход, стрелял во всё, что двигалось. Магазин кончился. Сбросил, вставил новый. Стрелял дальше.

Гули не отставали. Лезли, визжали, умирали, но лезли снова. Как волны. Бесконечные.

Вышли в первый зал. Лестница близко. Маркус первым начал подниматься, прикрывая огнём. Жанна за ним. Ахмед. Рахман.

— Томас, давай! — крикнул Пьер.

Медик побежал к лестнице. Вода взорвалась рядом с ним. Гуль вынырнул — огромный, больше остальных. Схватил Томаса за пояс разгрузки, рванул в воду.

Парень закричал, исчез под поверхностью.

— Томас! — Ахмед развернулся, хотел прыгнуть следом.

Маркус схватил его, удержал.

— Поздно! Он утонул! Отход!

— Нет! — Ахмед вырывался. — Он там!

Вода бурлила. Томас вынырнул на секунду, хватал воздух, кричал. Потом его снова утащили. Глубже. Французу видно было только пузыри, тёмные силуэты под водой.

Команда замерла. Рахман целился в воду, но стрелять бесполезно — не видно цели. Жанна сжимала винтовку, лицо искажено. Маркус стоял, каменный, но легионер видел — решение командира уже принято. Томаса не спасти. Слишком глубоко. Слишком много гулей.

Боец смотрел на воду. На пузыри. На тёмные силуэты. В голове мелькнуло: парню двадцать пять. Медик. Хороший парень. Умрёт там, в темноте, разорванный тварями. Утонет или его сожрут. Или то и другое.

Неправильно.

Француз сбросил винтовку, отдал Жанне. Сбросил разгрузку. Снял каску. Оставил только нож Лебедева на поясе.

— Что ты делаешь? — Маркус схватил его за плечо.

— Вытаскиваю его.

— Это самоубийство!

— Может быть.

Легионер вырвался, шагнул к краю. Сделал глубокий вдох. Прыгнул.

Вода сомкнулась над головой. Холодная, мутная, чёрная. Он открыл глаза — ничего не видно. Только тьма, силуэты, движения. Поплыл вниз, гребя руками. Лёгкие в порядке. Задержка дыхания — он тренировал это в легионе, в ЧВК. Мог продержаться три минуты, может больше.

Нащупал что-то. Рука. Томас. Тот дёргался, пытался всплыть, но его держали. Дюбуа схватил парня за куртку, потянул. Не получилось. Что-то вцепилось в ногу Томаса. Гуль.

Наёмник нащупал ножны на поясе. Вытащил нож Лебедева. Клинок был тёплым — странно, под водой. Будто живой. Он нащупал гуля, ударил ножом. Лезвие вошло легко, без сопротивления. Гуль дёрнулся, отпустил Томаса.

Снайпер толкнул медика вверх. Сам развернулся. Что-то врезалось в него сбоку. Гуль, второй. Когти царапнули броню, не пробили. Боец ударил ножом вслепую. Попал. Клинок прошёл сквозь плоть, кости, будто сквозь бумагу. Гуль забился, уплыл в сторону.

Лёгкие начали гореть. Воздух заканчивался. Француз поплыл вверх. Что-то схватило его за лодыжку. Потащило вниз. Он перевернулся, ударил ножом. Промахнулся. Ударил снова. Попал. Захват ослаб.

Вверх. Быстрее. Силуэты гулей вокруг — три, четыре. Они плыли, окружали. Дюбуа работал ножом — короткие, резкие удары. Не видел, куда попадает, но попадал. Клинок резал всё, что касалось. Гули отступали, корчились.

Лёгкие взорвались болью. Нужен воздух. Сейчас. Он рванул вверх, вынырнул.

Глоток воздуха. Сладкий, влажный, грязный. Не важно. Вдох. Ещё один.

— Пьер! — крик сверху. Жанна.

Он огляделся. Томас рядом, держится за балку, кашляет, харкает водой. Живой. Легионер подплыл, схватил его.

— Держись за меня!

Поплыл к лестнице. Одной рукой гребёт, другой тащит медика. Томас слабый, еле держится. Вода вокруг взорвалась — гули. Двое. Плывут быстро, пасти раскрыты.

Боец оттолкнулся ногами от дна, рванул вперёд. Гуль догнал, вцепился в плечо. Зубы скрежетнули по броне, не пробили. Наёмник отпустил Томаса, развернулся, ударил ножом в горло гуля. Тот захрипел, отплыл, хватая руками рану.

Второй гуль прыгнул на Томаса. Парень закричал. Дюбуа схватил гуля за шею, рванул назад. Ударил ножом в бок, потом в грудь, потом в голову. Тварь обмякла, утонула.

— Томас, плыви!

Медик поплыл. Кое-как, захлёбываясь, но поплыл. Шрам прикрывал, нож наготове. Ещё один гуль вынырнул. Боец встретил его ударом — прямо в морду. Клинок вошёл через глаз, вышел через затылок. Гуль дёрнулся раз, затих.

Лестница. Руки схватили Томаса, вытащили. Маркус, Рахман. Потом Пьера. Жанна помогла. Он упал на ступени, кашлял, дышал.

— Ты спятил? — Маркус стоял над ним, лицо в ярости и облегчении. — Спятил совсем?

Легионер сплюнул воду.

— Он же… наш.

— Идиот. — Немец протянул руку, помог подняться. — Но спасибо.

Томас лежал на ступенях, живой, мокрый, бледный. Ахмед проверял его — пульс, дыхание, раны.

— Жив! Укусов нет! Царапины есть, обработаю серебром!

Француз достал ампулу, разбил, полил на царапины на руке Томаса. Парень зашипел от боли, но не кричал. Ахмед бинтовал быстро, профессионально.

Внизу вода бурлила. Гули не поднимались по лестнице — боялись света, высоты, чего-то ещё. Но визжали, скрежетали, злились.

— Отход, — скомандовал Маркус. — Быстро. Термобарику на прощание.

Рахман достал гранату, выдернул чеку, швырнул вниз. Граната упала в воду. Взрыв через три секунды. Огонь выплеснулся из подвала, лизнул ступени. Вой гулей, потом тишина.

Команда бежала. Вверх по лестнице, через холл, на улицу. Ночь встретила их прохладой, влажностью, тишиной. Они пробежали до джипов. Касим и Джамал вскочили, испуганные.

— Что там было?

— Ад, — выдохнул Рахман.

Погрузились в джипы. Дюбуа сидел, весь мокрый, дрожащий. Не от холода — от адреналина. Нож Лебедева лежал на коленях. Клинок был чистым. Вода смыла кровь. Но он чувствовал — нож тёплый, будто доволен.

Жанна сидела рядом, смотрела на него.

— Пятерых, — сказала она тихо. — Я видела через оптику, когда ты вынырнул. Ты убил пятерых под водой.

Он кивнул.

— Нож хороший.

Джипы тронулись, уехали от фабрики. Легионер смотрел в окно. Здание исчезало в темноте. Там, в подвале, оставались трупы гулей. Может, ещё живые. Может, придётся вернуться.

Но сейчас это не важно. Важно, что Томас жив. Команда жива. Миссия не провалена, только отложена.

Француз закрыл глаза, положил руку на рукоять ножа.

Джип ехал через ночь, через дельту, через город. Назад на базу. К свету, теплу, безопасности.

Завтра разберут ошибки. Завтра спланируют новую атаку. Завтра будет новый бой.

Но сегодня они выжили. И этого было достаточно.

Джипы въехали на базу в половине одиннадцатого вечера. Охрана открыла ворота, махнула рукой. Команда выгрузилась молча, вымотанная, грязная, злая. Пьер вылез последним, чувствуя, как каждая мышца ноет. Мокрая одежда прилипла к телу, вода хлюпала в берцах.

Макгрегор ждал у входа в штаб. Посмотрел на них, нахмурился.

— Что случилось?

— Их было больше двадцати, — сказал Маркус. — Гнездо оказалось крупнее, чем думали. Отошли, один ранен. Потери среди целей — десять-двенадцать убитых, остальные остались в подвале.

— Кто ранен?

— Томас. Царапины, обработали серебром на месте. Но нужно полное обследование.

Британец кивнул.

— Медблок работает. Отправляйте. Остальным душ, еда, отдых. Разбор завтра утром в восемь ноль-ноль.

Команда разошлась. Дюбуа пошёл следом за Томасом и Ахмедом к медблоку. Парень шёл странно — чуть медленнее обычного, слегка сутулился. Руку прижимал к боку, хотя царапины были на плече.

В медблоке их встретил врач — индус лет пятидесяти в белом халате. Посадил Томаса на кушетку, начал осмотр. Снял бинты, осмотрел царапины. Три полосы на плече, неглубокие, но воспалённые.

— Серебром обработали?

— Да, — ответил Ахмед. — Сразу после извлечения из воды.

— Хорошо. Но нужны антибиотики широкого спектра. Вода там грязная, инфекция могла попасть. — Врач достал шприц, набрал дозу. — Плюс противостолбнячная сыворотка.

Уколол Томаса дважды. Парень даже не поморщился. Сидел неподвижно, глядя в стену. Лицо бледное, но не болезненное. Просто пустое.

— Температура? — спросил врач, доставая термометр.

— Не знаю.

Сунул термометр под мышку, подождал. Вытащил, посмотрел.

— Тридцать семь и три. Чуть выше нормы, но после такого стресса — нормально. — Он записал что-то в карту. — Есть головокружение, тошнота, боль?

— Нет.

— Хорошо. Идите отдыхайте. Завтра утром снова на осмотр. Если температура поднимется или появится что-то ещё — сразу сюда.

Томас кивнул, встал, пошёл к выходу. Боец проводил его взглядом. Что-то было не так. Парень двигался механически, без эмоций. После такого — почти утонул, гули чуть не сожрали — он должен был быть в шоке, трястись, говорить, выплёскивать адреналин. Но он молчал. Словно выключился.

Наёмник вышел следом. Томас уже шёл по коридору к жилому корпусу. Француз ускорился, догнал.

— Томас.

Парень обернулся. Глаза были странные — зрачки расширены, взгляд мутный.

— Да?

— Ты в порядке?

— Да. Спасибо, что вытащил.

— Не за что. — Пьер помолчал. — Слушай, если что-то не так, если чувствуешь себя плохо — скажи сразу. Токсины гулей опасны.

— Я знаю. Всё нормально.

Томас развернулся, пошёл дальше. Снайпер смотрел ему вслед. Походка была другой. Чуть шире шаг, чуть тяжелее ступает. Плечи расслаблены больше обычного. Мелочи, которые обычный человек не заметит. Но Дюбуа тренировали замечать мелочи. В легионе, в Зоне, на всех операциях. Мелочи спасали жизнь.

И сейчас мелочи говорили: что-то не так.

Он пошёл в свою комнату, сбросил мокрую одежду, встал под душ. Горячая вода смыла грязь, холод, усталость. Он стоял под струёй, думая. Царапины были неглубокие. Серебро применили сразу. Но гуль тащил Томаса под воду долго — секунд двадцать, может больше. Контакт был долгим. Слюна, кровь, что-то ещё — могло попасть через царапины, через рот, если парень хлебнул воды.

Токсины гулей вызывали лихорадку, галлюцинации, агрессию. Симптомы проявлялись в течение часа. Прошло три часа с момента атаки. Томас должен был бы уже бредить или быть мёртвым. Но он выглядел нормально. Почти нормально.

Легионер вышел из душа, оделся в сухое, пошёл в столовую. Там уже сидели Маркус, Жанна, Ахмед, Рахман. Ели молча, уставшие. Томаса не было.

— Где Томас? — спросил боец.

— Сказал, что не голоден, — ответил Ахмед. — Пошёл в комнату.

Француз взял поднос, набрал еды, сел. Рис, курица, овощи. Ел механически, не чувствуя вкуса. Думал о Томасе, о гулях, о токсинах.

— Завтра возвращаемся? — спросила Жанна.

— Да, — сказал Маркус. — Но с подкреплением. Запросил ещё четверых бойцов из запасной группы. Плюс огнемёты. Нельзя допустить, чтобы гнездо осталось. Они будут плодиться, распространяться.

— А Хафиз?

— Его там не было. Может, сбежал. Может, вообще не был связан с гнездом напрямую. — Немец отпил воды. — Рахман проверит информантов, попробует найти след.

Капитан кивнул.

— У меня есть контакты в мечетях. Спрошу про Хафиза. Если он в городе, найдём.

Доели. Разошлись по комнатам. Дюбуа шёл по коридору, мимо двери Томаса. Остановился. Прислушался. Тишина. Постучал.

— Томас?

Пауза. Потом голос:

— Да?

— Можно войти?

Ещё пауза.

— Заходи.

Наёмник открыл дверь. Комната тёмная, только ночник горит. Томас сидел на койке, спиной к стене. Без рубашки. Бинты на плече. Лицо в тени.

— Как ты?

— Нормально.

— Точно? Температуры нет, головы не болит?

— Нет. Всё хорошо. — Медик посмотрел на него. Глаза блеснули в полутьме — странно, слишком ярко. — Правда. Просто устал.

Снайпер подошёл ближе. Присмотрелся. Кожа Томаса была влажной, блестела от пота. Но в комнате работал кондиционер, было прохладно. Дыхание частое, поверхностное. Руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали.

— Ты уверен, что всё в порядке? — спросил боец тихо.

— Да. — Томас отвернулся. — Просто хочу спать. Спасибо, что зашёл.

Пьер стоял, смотрел на него. Каждый инстинкт кричал: что-то не так. Но явных признаков не было. Укусов нет, температура почти нормальная, сознание ясное. Может, просто шок, усталость, стресс. Парень чуть не умер. Имеет право быть странным.

— Ладно. Если что — зови. Я в соседней комнате.

— Хорошо.

Легионер вышел, закрыл дверь. Постоял в коридоре. Потом пошёл к своей комнате. Но не лёг спать. Сел на койку, достал нож, начал точить. Не потому что нужно — клинок всегда острый. Просто нужно было что-то делать руками, занять мозг.

Через час услышал звук. Дверь открылась, закрылась. Шаги в коридоре. Тихие, осторожные. Дюбуа встал, подошёл к двери, приоткрыл щель. Посмотрел.

Томас. Идёт по коридору к выходу. Одет в штаны и футболку, босиком. Идёт странно — как лунатик. Медленно, но уверенно.

Француз подождал секунд десять, вышел следом. Держал дистанцию, двигался тихо. Томас вышел из корпуса, пошёл через двор. Свет фонарей выхватывал его силуэт. Охрана на воротах не обратила внимания — свой человек, всё нормально.

Парень дошёл до ограды, остановился. Встал, глядя на забор. Просто стоял. Минуту, две. Потом медленно поднял руку, коснулся колючей проволоки. Не отдёрнул, хотя должно было уколоть. Просто держал, будто изучая.

Снайпер стоял в тени, наблюдал. Что он делает? Лунатизм? Или что-то другое?

Томас опустил руку, развернулся, пошёл обратно. Лицо пустое, отсутствующее. Прошёл мимо Пьера, не заметив его. Вернулся в корпус, в комнату. Дверь закрылась.

Боец подождал ещё минут пять. Тишина. Вернулся к себе. Лёг на койку, но не спал. Смотрел в потолок, думал.

Заражение. Не токсины — они бы проявились быстро, убили бы или свели с ума. Что-то другое. Медленное, скрытное. Томас держится, функционирует, но внутри что-то меняется. Поведение, инстинкты, что-то глубинное.

Нужно сказать Маркусу. Утром. На разборе. Пусть врач проверит парня тщательнее, возьмёт кровь, сделает анализы.

Но что, если Томас опасен уже сейчас? Что, если превращается в одного из них?

Француз сел, достал ампулу с серебром, положил на тумбочку рядом с кроватью. На всякий случай. Потом лёг обратно, закрыл глаза. Сон приходил медленно, неохотно. Во сне он видел воду, тьму, жёлтые глаза под поверхностью. Видел Томаса, стоящего у ограды, с пустым лицом и блестящими глазами.

Проснулся в четыре утра от звука. Открыл глаза, прислушался. Шаги в коридоре. Снова. Легионер встал, подошёл к двери, открыл. Томас шёл по коридору. Опять. В ту же сторону, тем же шагом.

Дюбуа вышел, окликнул:

— Томас.

Парень остановился, медленно обернулся. Глаза пустые.

— Что ты делаешь?

Молчание. Секунд пять. Потом:

— Не знаю.

— Ты помнишь, как вышел из комнаты?

— Нет.

— Иди обратно. Ложись спать.

Томас кивнул, развернулся, пошёл обратно. Механически. Боец проводил его до комнаты, подождал, пока тот лёг. Закрыл дверь, вернулся к себе.

Всё. Утром — к Маркусу. Нельзя ждать. Что-то происходит с парнем. И если это заражение, если он превращается — нужно действовать сейчас, пока не поздно.

Легионер лёг, но уже не спал. Лежал, смотрел в потолок, ждал рассвета. За окном темнота медленно редела. Птицы начали кричать. База просыпалась.

В половине восьмого он встал, оделся, пошёл к комнате Маркуса. Постучал.

— Войдите.

Немец сидел за столом, изучал карты. Поднял взгляд.

— Дюбуа. Рано. Что случилось?

— Нужно поговорить. О Томасе.

Маркус нахмурился.

— Садись. Говори.

Француз сел, рассказал. О странном поведении, о ночных прогулках, о пустых глазах, о том, что парень не помнит, как выходил из комнаты. Немец слушал молча, лицо каменное.

Когда боец закончил, Маркус откинулся на спинку стула, потёр переносицу.

— Чёрт. Я надеялся, что серебро сработало.

— Может, это просто стресс.

— Может. А может, заражение. — Командир встал. — Идём к врачу. Сейчас. До разбора.

Они вышли, пошли в медблок. По дороге встретили Ахмеда.

— Что случилось?

— Томас. Возможно, заражение, — коротко бросил Маркус.

Марокканец побледнел.

— Я же обработал серебром сразу!

— Знаю. Но может, было недостаточно.

Пришли в медблок. Врач уже был на месте, готовился к утреннему обходу. Маркус коротко объяснил ситуацию. Врач нахмурился.

— Приведите его сюда. Немедленно.

Ахмед побежал. Вернулся через пять минут с Томасом. Парень шёл спокойно, без сопротивления. Лицо бледное, глаза пустые. Врач посадил его на кушетку, начал осмотр.

Снял бинты. Царапины воспалены сильнее, чем вчера. Края покраснели, вокруг синеватый оттенок. Врач нахмурился, взял мазок, положил под микроскоп. Посмотрел. Лицо стало серьёзным.

— Инфекция. Необычная. Клетки изменены, структура неправильная. — Он посмотрел на Маркуса. — Это не бактерия и не вирус. Что-то другое. Паразит, может быть. Или мутация.

— Он превращается? — спросил немец.

— Не знаю. Нужно время, анализы. Но процесс идёт, это точно. — Врач достал шприц, взял кровь у Томаса. Парень даже не дёрнулся. — Изолируйте его. Отдельная комната, под охраной. И приготовьтесь к худшему.

Маркус кивнул. Посмотрел на Томаса.

— Томас, ты меня слышишь?

— Да.

— Ты понимаешь, что с тобой происходит?

— Нет.

— Мы поместим тебя в изолятор. Для твоей безопасности и нашей. Ты согласен?

Пауза. Потом:

— Да.

Немец посмотрел на Ахмеда и Дюбуа.

— Отведите его. Комната в конце коридора, с решёткой на двери. Закройте на ключ. Дежурство по двое, круглосуточно.

Снайпер и Ахмед взяли Томаса под руки, повели. Парень шёл покорно, не сопротивлялся. Привели в комнату — маленькую, с койкой, столом, стулом. Окно зарешёчено. Дверь металлическая, с засовом снаружи.

Посадили его на койку. Томас сел, посмотрел на них.

— Спасибо, что вытащил меня, — сказал он Пьеру. Голос тихий, ровный. — Я помню. Ты рисковал.

— Не за что.

— Если я превращусь… убей меня быстро. Хорошо?

Легионер посмотрел ему в глаза. Там, в глубине, ещё теплился человек. Испуганный, одинокий, умирающий.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю.

Томас кивнул. Лёг на койку, закрыл глаза.

Боец и Ахмед вышли, закрыли дверь на засов. Встали рядом, молча. Марокканец потёр лицо руками.

— Это моя вина. Я должен был обработать лучше.

— Ты сделал всё правильно. — Дюбуа положил руку ему на плечо. — Иногда этого недостаточно.

Они стояли у двери, глядя в щель. Томас лежал неподвижно. Дышал ровно. Но что-то внутри него менялось. Медленно, неотвратимо.

И никто не знал, что будет, когда изменение закончится.

Пьер сидел на балконе жилого корпуса, курил, смотрел на город. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и пурпурный. Дакка гудела внизу — миллион звуков, огней, жизней. Он думал о Томасе, который лежал в изоляторе, медленно превращаясь в тварь. Думал о том, как завтра придётся исполнить обещание.

— Не возражаете, если составлю компанию?

Обернулся. Рахман стоял в дверях, в руках поднос с двумя стаканами. Улыбался устало.

— Присаживайтесь, капитан.

Рахман сел на соседний стул, поставил поднос на столик между ними. Два стеклянных стакана с чаем — густым, тёмным, с молоком. Пар поднимался, запах кардамона, корицы, чего-то сладкого.

— Чай масала, — сказал капитан. — Моя жена готовит. Передала для гостей. Сказала: наши гости рискуют жизнью за наш город, надо их угостить.

Француз взял стакан, понюхал. Запах был насыщенным, тёплым.

— Спасибо. Передайте ей благодарность.

— Передам.

Они пили молча. Чай был горячим, сладким, пряным. Не похож на кофе, который варил Томас, но хорош по-своему. Пьер почувствовал, как тепло разливается по груди, расслабляет мышцы.

Рахман смотрел на город, лицо задумчивое.

— Знаете, что я люблю в этом городе? — сказал он наконец. — Он живой. Несмотря на грязь, нищету, хаос. Двадцать миллионов людей, и каждый хочет жить, работать, растить детей. Даже в трущобах — жизнь. Смех, музыка, еда. Люди не сдаются.

Дюбуа кивнул.

— Видел. Вчера ходил по рынку с Жанной. Толпы, шум, запахи. Энергия невероятная.

— Да. — Рахман отпил чая. — Мой отец говорил: Дакка — это сердце Бангладеш. Бьётся, качает кровь по всей стране. Если остановится — страна умрёт.

— Поэтому вы здесь? Защищаете сердце?

— Отчасти. — Капитан усмехнулся. — Хотя иногда думаю: а может, нужно было стать учителем, как хотела мать. Спокойная жизнь, никакой крови.

— Почему не стали?

Рахман помолчал, покрутил стакан в руках.

— Потому что видел, как талибы сжигали школу в деревне моей бабушки. Мне было двенадцать. Учительницу застрелили на глазах у детей. За то, что учила девочек. — Голос стал жёстче. — Тогда я понял: мир делится на тех, кто защищает, и тех, кто разрушает. Учителя нужны, но без защитников их убьют.

Легионер смотрел на него. История знакомая. У каждого солдата есть момент, когда он решает: буду воевать. У него был момент со смертью матери — не успел попрощаться, потому что воевал. Тогда понял: уже не выйти. Война стала частью его.

— У вас был такой момент? — спросил Рахман, глядя на него внимательно. — Когда решили, что будете солдатом?

Пьер затянулся сигаретой.

— Легион. Мали. Друга убили, подорвался на мине. Я нёс его тело два километра. Тяжёлое было. — Пауза. — Хоронили в Париже, флаг, салют. Я стоял, думал: вот и всё. Жизнь кончилась, осталась дыра в земле. И понял — моя жизнь тоже кончится так. В ящике, под флагом. Но до тех пор я буду делать то, что умею. Защищать тех, кто не может сам.

Рахман кивнул.

— Солдат всегда знает, как умрёт. Но идёт дальше. Почему?

— Потому что кто-то должен.

— Философски. — Капитан улыбнулся. — Вы читали Камю?

Француз удивился.

— Камю? Читал. «Миф о Сизифе», «Чума». Давно.

— «Чума» — моя любимая книга. — Рахман посмотрел на город. — Там доктор Риэ борется с эпидемией, зная, что проиграет. Чума убьёт тысячи. Но он работает каждый день, спасает, кого может. Потому что это правильно. Не потому что победит, а потому что иначе нельзя.

Дюбуа вспомнил книгу. Читал в легионе, в редкие свободные дни. Город в карантине, люди умирают, доктор лечит без надежды. Солдат на войне без конца.

— Мы как Риэ? — спросил он. — Боремся с чумой, зная, что она вернётся?

— Может быть. — Рахман допил чай, поставил стакан. — Гули сегодня, завтра вампиры, потом что-то ещё. Нечисть не исчезнет. Мы зачистим одно гнездо, появится другое. Но мы продолжаем. Потому что люди там, внизу, в городе, не знают, что творится в темноте. Они спят спокойно, потому что мы не спим.

Снайпер посмотрел на него. Рахман говорил искренне, глаза горели убеждённостью. Хороший человек. Верит в дело. Рискует жизнью за город, за людей.

— А вы верите, что победим? — спросил капитан. — Что когда-нибудь нечисть исчезнет, мир станет безопасным?

Пьер задумался. Честный вопрос заслуживает честного ответа.

— Нет, — сказал он. — Не верю. Мир всегда был опасным. Звери, болезни, войны, теперь нечисть. Человек борется, выживает, умирает. Цикл не кончится. Но это не значит, что нужно сдаться. Просто означает — бороться придётся всегда.

— Мрачная философия.

— Реалистичная.

Рахман засмеялся — тихо, без сарказма.

— Вы правы. Реализм. Мне нравится. — Он достал из кармана пачку сигарет, предложил. Пьер взял одну. Прикурили от одной спички. Дым смешался с вечерним воздухом. — Знаете, я иногда завидую тем, кто верит в рай. Мусульмане, христиане, любые. Они думают: если умру правильно, попаду в лучшее место. Рай, джаннат, что угодно. У них есть надежда.

— У вас нет?

— Не знаю. Вырос мусульманином, молюсь иногда. Но видел слишком много зла. Дети, убитые талибами. Женщины, изнасилованные солдатами. Невинные, сожжённые гулями. Если Бог есть — почему он допускает это?

Старый вопрос. Легионер слышал его тысячу раз. От священников в Африке, от солдат в окопах, от себя самого, когда мать умерла.

— Не знаю, — сказал Пьер. — Может, Бог есть, но ему всё равно. Может, его нет. Может, мы сами Бог — решаем, кто живёт, кто умирает. — Он затянулся. — Я не верю в рай. Верю в то, что здесь, сейчас. В товарищей, в работу, в то, что могу спасти кого-то. Этого достаточно.

Рахман смотрел на него долго. Изучающе. Потом кивнул.

— Вы честный человек, Дюбуа. Редкость в нашем деле. Большинство врут себе, прикрываются идеологией, патриотизмом, деньгами. Вы просто признаёте: я солдат, делаю работу, умру на работе. Без прикрас.

— Прикрасы не спасают. Только мешают.

— Согласен.

Они курили, смотрели на город. Огни зажигались один за другим. Муэдзин начал вечерний призыв к молитве — голос разносился над крышами, гулкий, протяжный. Рахман слушал, губы шевелились — молился про себя.

Когда призыв закончился, он обернулся к Пьеру.

— Вы бывали в старом городе? В Лалбаге?

— Нет. Только на базе и в дельте.

— Надо съездить. Там форт Аурангзеба, семнадцатый век. Красный кирпич, толстые стены, история. Могольская империя строила. Внутри мечеть, гробница, сады. Красиво. Туристов мало, местные гуляют. Я с семьёй хожу по пятницам.

Француз представил — старый форт, тень деревьев, тишина среди хаоса города.

— Звучит хорошо.

— Если выживем, покажу. — Рахман улыбнулся. — Ещё есть Национальный музей. Там коллекция древних текстов, манускриптов. Санскрит, арабский, персидский. Я люблю читать старые книги. Философы, поэты. Руми, Хайям, Иқбал. Они писали про смысл жизни, смерти, веры. Актуально до сих пор.

— Вы много читаете?

— Когда могу. Книги — единственное, что держит меня в здравом уме. После смен, когда вижу трупы, коррупцию, несправедливость, возвращаюсь домой, читаю. Руми говорил: «Рана — место, где свет входит в тебя». Мы раненые, но свет всё ещё входит. Иначе превратились бы в монстров.

Дюбуа слушал, удивлённый. Рахман не был обычным копом. Образованный, начитанный, философствующий. Думающий человек в мире насилия. Редкость.

— У вас есть любимая книга? — спросил капитан.

Пьер задумался. Читал много в легионе — скука между операциями. Камю, Ремарк, Хемингуэй. Военная проза, где солдаты как он — уставшие, циничные, обречённые.

— «Прощай, оружие» Хемингуэя, — сказал он. — Там герой дезертирует, устав от войны. Пытается жить обычной жизнью, но она рушится. Любовь, смерть, пустота. В конце он идёт под дождём, один, без ответов. — Пауза. — Понимаю его. Иногда хочется бросить всё, уйти. Но некуда. Война внутри тебя, не снаружи.

Рахман кивнул медленно.

— Да. Война внутри. — Он посмотрел на свои руки — покрытые шрамами, мозолями. — Я убил двадцать три человека за карьеру. Знаю точно, считал. Террористы, преступники, один раз гуль. Все заслуживали, но я помню каждое лицо. Ночами вижу. Жена спрашивает: почему не спишь? Не говорю. Как объяснить, что мёртвые не уходят?

Легионер понимал. Он тоже помнил лица. Не все — слишком много за двадцать лет. Но некоторые. Талиб в Афганистане, молодой, просил пощады. Мародёр в Зоне, старик, защищал тайник. Пират в Красном море, подросток с автоматом. Все мёртвые. Все внутри.

— Мёртвые не уходят, — согласился он. — Становятся частью тебя. Призраки. Живут в голове, напоминают, что ты ещё жив, а они нет.

— И как вы с ними живёте?

— Никак. Просто живу. Делаю работу. Иду дальше. Когда умру, присоединюсь к ним. До тех пор — продолжаю.

Рахман смотрел на него с чем-то похожим на уважение. Или жалость. Или оба.

— Вы сильный человек, Дюбуа. Или очень уставший. Не могу решить.

— Оба, наверное.

Капитан засмеялся. Налил себе ещё чаю из термоса, который принёс. Предложил Пьеру. Тот протянул стакан. Горячий чай с молоком, сладкий, пряный. Хорошо.

Они сидели в тишине, пили, смотрели на город. Где-то внизу жизнь продолжалась — люди ужинали, смеялись, спали, не зная, что под ними гнёзда гулей, что завтра может начаться резня.

— Знаете, что ещё люблю в Дакке? — сказал Рахман. — Реку. Буриганга. Знаю, она грязная, отравленная. Но на рассвете, когда солнце встаёт, вода становится золотой. Лодки плывут, рыбаки закидывают сети. Красиво. Напоминает, что даже в грязи есть красота, если правильно смотреть.

Француз вспомнил реку, когда они плыли на лодке с Жанной. Мутная, вонючая, но ветер был приятным, и солнце садилось красиво.

— Да, — сказал он. — Красота есть. Иногда.

— Вы женаты, Дюбуа?

— Нет.

— Никогда не были?

— Нет. Не получилось. Война не оставляет места для семьи.

— Понимаю. — Рахман помолчал. — У меня жена и двое детей. Мальчик, девочка. Восемь и шесть лет. Жена учительница, как хотела моя мать. Дети ходят в школу, учат английский, хотят стать врачами. — Голос стал мягче. — Я воюю, чтобы они могли не воевать. Чтобы жили в мире, где нет гулей, талибов, террористов. Наивно, но это моя цель.

Пьер посмотрел на него. Хороший отец, хороший муж. Рискует жизнью, чтобы дети росли безопасно.

— Не наивно, — сказал он. — Правильно.

— Спасибо. — Рахман допил чай, встал. — Уже поздно. Мне домой, детей перед сном увидеть. Вам отдыхать, завтра работа.

Легионер встал тоже.

— Спасибо за чай. И за разговор.

— Пожалуйста. — Капитан протянул руку. Они пожали друг другу руки — крепко, по-солдатски. — Дюбуа, я рад, что ООН прислал вас. Таких людей, как вы, мало. Честные, сильные, не ломаются. Мы победим этих тварей. Вместе.

— Победим, — согласился Пьер.

Рахман взял поднос, кивнул и ушёл. Дверь закрылась за ним.

Француз остался один на балконе. Допил остывший чай, закурил ещё одну сигарету. Смотрел на город, думал о разговоре. Рахман хороший человек. Умный, искренний, думающий. Редкость в их деле. Приятно работать с такими.

Пьер просто стоял, курил и молча смотрел на огни Дакки.

Глава 6

Вторая операция началась на следующий день в полдень. Команда выехала в полном составе — Маркус, Пьер, Жанна, Ахмед, Рахман. Плюс четверо дополнительных бойцов из резервной группы двадцать восьмого отдела. Двое американцев — Коул и Дэвис, здоровенные парни с огнемётами. Южноафриканец Питер с пулемётом. И поляк Ян с ящиками взрывчатки.

Джипы везли ещё и оборудование — мощный генератор, насос для откачки воды, канистры с горючим, детонаторы. План был простой: зачистить гнездо полностью, откачать воду, сжечь всё, что может гореть, взорвать остальное. Не оставить ничего живого.

Ехали молча. Дюбуа сидел у окна, смотрел на проплывающую дельту. Думал о Томасе, который сейчас лежит в изоляторе под охраной. Утром врач брал новые анализы. Инфекция распространялась. Кожа парня стала серой, зрачки расширились ещё больше, температура упала до тридцати пяти и пяти — ниже нормы. Он почти не говорил, только лежал, глядя в потолок.

Превращается. Медленно, но превращается. Во что — никто толком не знал. Может, в гуля. Может, во что-то ещё. Врач обещал результаты к вечеру.

Фабрика появилась через два часа пути. Джипы остановились на той же позиции, что и вчера, — на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на обширное промышленное здание. Воздух здесь был густым от запаха металла и отработанных газов. Команда выгрузилась из машин, разминая ноги после долгого сидения. Все были в полной боевой готовности: бронежилеты, шлемы с системами ночного видения, фонари и защитные очки. Коул и Дэвис, известные своей любовью к деталям, дополнительно надели огнезащитные костюмы. Работа с огнемётами требовала особой осторожности, и они не собирались рисковать.

Маркус собрал всех.

— План прост. Заходим группой, зачищаем верхний этаж, потом подвал. Коул и Дэвис впереди с огнемётами, выжигаем всё живое. Питер прикрывает с пулемётом. Остальные — подавляющий огонь. Если увидели цель — стреляете, не ждёте команды. Вопросы?

Никто не ответил.

— Тогда пошли.

Они двинулись к фабрике, которая виднелась на горизонте. Солнце палило нещадно, его лучи безжалостно проникали сквозь густые заросли, обжигая кожу. Воздух был тяжелым и душным, дышать становилось всё труднее. Пот заливал глаза, мешая видеть дорогу, но останавливаться было нельзя. Француз вытер лицо рукавом, чувствуя, как влажная ткань прилипает к разгоряченной коже. Бросил взгляд на свою винтовку, проверяя её в десятый раз. Магазин был полон, серебряные пули, которые могли остановить любого врага, были на месте. Глубоко вздохнул, стараясь успокоить нервы, и продолжил идти вперед, зная, что впереди их ждет самое сложное испытание.

Подошли к зданию. Тишина. Раньше, когда подходили, слышались звуки — плеск воды, скрежет металла, далёкое визжание, напоминающее работу механизмов или даже крики. Сегодня всё иначе. Только птицы, чьи трели разносятся в густой зелени, да ветер, который мягко шуршит листьями и создаёт ощущение уединения и покоя. Здание выглядит заброшенным и пустынным, его окна безжизненно отражают тусклый свет армейских фонарей.

— Слишком тихо, — прошептал Ахмед по рации.

— Может, ушли, — предположил Ян.

— Или ждут, — буркнул Маркус.

Вошли в холл. Пусто. Следы вчерашнего боя — гильзы, пятна крови, обломки. Но трупов нет. Гули, которых они убили — исчезли. Утащили? Съели?

Немец махнул рукой — наверх. Поднялись на второй этаж. Проверили все комнаты. Пусто. Даже спальники, которые были вчера в седьмой комнате — исчезли. Рисунки на стенах остались, но вещей нет.

— Хафиз был здесь и ушёл, — сказал Рахман. — Забрал всё.

— Или его предупредили, — добавила Жанна.

Вернулись вниз, подошли к входу в подвал. Маркус посветил фонарём. Вода на месте, чёрная, неподвижная. Но тишина абсолютная.

— Коул, Дэвис, вы первые. Выжигайте всё. Питер за ними. Остальные — прикрытие.

Коул включил огнемёт, спустился по ступеням. Дэвис следом. Пьер шёл третьим, прижав винтовку к плечу. Вода поднялась до пояса. Холодная, мерзкая. Фонари резали темноту.

Зашли в первый зал. Пусто. Коул дал струю огня — пламя лизнуло воду, стены, потолок. Ничего не вспыхнуло. Вода не горит, бетон тоже.

Двинулись дальше. Проверили все закоулки, все углы. Никого. Трупов гулей тоже нет. Даже кости, которые вчера валялись повсюду — исчезли.

— Они ушли, — сказал Маркус. — Всё гнездо. Забрали трупы, вещи, всё.

— Куда? — спросил Ян.

— Не знаю. Но здесь их больше нет.

Легионер оглядывался, искал следы. Нашёл на стене — царапины, свежие. Вели к дальней стене, где была трещина в бетоне. Подошёл, посветил. Трещина уходила вглубь, в темноту. Туннель? Канализация?

— Маркус, здесь выход.

Немец подошёл, посмотрел.

— Туннель. Идёт куда-то. Может, к реке, может, к другому зданию. — Он плюнул в воду. — Чёрт. Они сбежали через него.

— Идём следом? — спросил Коул.

— Нет. Слишком узко, неизвестно, куда ведёт. Могут устроить засаду. — Маркус развернулся к команде. — Меняем план. Откачиваем воду, заливаем горючим, поджигаем. Потом взрываем вход в туннель, чтобы его заблокировать. Гнездо уничтожено, даже если гули ушли — вернуться не смогут.

Вернулись наверх. Коул и Дэвис притащили генератор и насос, спустили шланг в подвал. Запустили. Насос загудел, начал откачивать воду. Медленно, литр за литром. Процесс занял три часа.

Боец сидел снаружи, на обломках стены, курил, смотрел на джунгли. Жанна подошла, села рядом.

— О чём думаешь?

— О том, что они слишком умные.

— Что?

Француз затянулся, выдохнул дым.

— Гули. Нас учили, что они примитивные хищники. Действуют инстинктивно, как звери. Охотятся, едят, размножаются. Но эти… — Он показал на фабрику. — Они организованны. Вчера напали скоординированно, с разных сторон. Сегодня ушли, забрав всё — трупы, вещи, следы. Нашли туннель, использовали его. Это не инстинкт. Это разум.

Жанна молчала, слушала.

— И ещё, — продолжил снайпер. — Они не стали преследовать нас, когда мы отступили. Могли догнать, добить. Но не стали. Отпустили. Почему? Потому что получили приказ? Потому что поняли, что мы опасны? Потому что решили, что проще уйти, чем драться?

Рыжая закурила тоже.

— Ты думаешь, их кто-то контролирует.

— Да. Хафиз или кто-то ещё. Иначе не объяснить. — Он посмотрел на неё. — Обычные гули, про которых нам рассказывали, — это падальщики. Живут в норах, питаются трупами, нападают на одиночек. Тупые, злобные, но предсказуемые. Эти — другие. Тактика, дисциплина, планирование. Как если бы у них был командир.

— Хафиз.

— Или кто-то ещё. Кто-то, кто создал их, обучил, управляет. — Легионер затушил сигарету. — И это пугает больше, чем сами твари. Потому что тварей можно убить огнём и серебром. А того, кто ими управляет, найти сложнее.

Жанна посмотрела на фабрику.

— Мы найдём его.

— Надеюсь.

Внутри раздался крик Маркуса:

— Вода откачана! Заливаем горючим!

Ян и Питер начали таскать канистры, выливать содержимое в подвал. Бензин, керосин, всё, что горит. Залили литров триста. Запах стоял едкий, голова кружилась.

Когда закончили, Маркус вывел всех наружу, на безопасное расстояние.

— Коул, жги.

Коул включил огнемёт, дал длинную струю в дверь подвала. Пламя ударило внутрь, и через секунду грохнуло. Взрыв паров. Огонь вырвался наружу, взметнулся вверх. Окна выбило, стены задрожали. Фабрика загорелась изнутри.

Пламя ревело, пожирая бетон, дерево, железо. Дым валил чёрный, густой, поднимался столбом в небо. Жара била волной даже на расстоянии.

— Теперь взрывчатка, — сказал Маркус.

Ян подошёл к туннелю, заложил заряды на входе. Четыре кило тротила. Размотал провода, вернулся к команде.

— Всем укрыться!

Укрылись. Ян подключил детонатор, нажал.

Взрыв. Земля дрогнула. Туннель схлопнулся, завалился обломками. Фабрика накренилась, часть стены обрушилась. Дым и пыль застлали всё.

Когда осело, Дюбуа посмотрел на результат. Фабрика горела, рушилась, превращалась в груду обломков и пепла. Туннель погребён под тоннами бетона. Если там что-то осталось — не выберется.

— Гнездо уничтожено, — сказал Маркус. — Возвращаемся.

Погрузились в джипы. Пока ехали обратно, француз смотрел в окно, думая. Гнездо уничтожено, но гули ушли. Двадцать тварей, может больше, где-то в дельте. С командиром, с планом, с целями. Охотятся, питаются, может, создают новое гнездо.

И Хафиз. Культист-некромант, который всё это затеял. Где он? Зачем создал гулей? Что хочет получить?

Вопросы без ответов. Но ответы найдутся. Рахман обещал проверить информантов, поднять всю подноготную о Хафизе. Может, выйдут на след.

А пока — база, отдых, разбор. И Томас, который медленно перестаёт быть человеком.

Джип ехал через дельту, через трущобы, через город. Солнце садилось, окрашивая небо в кровавый красный. Дюбуа закрыл глаза, откинулся на спинку.

Война продолжается. Новая, странная, с врагом, который умнее, чем казалось. Но он воевал всю жизнь. Легион, Зона, Балканы, моря, пустыни. Везде находил способ выжить, победить.

Найдёт и здесь.

Джип въехал на базу. Ворота закрылись за ними с металлическим лязгом. Команда выгрузилась, разошлась. Легионер пошёл к изолятору, проверить Томаса.

Дежурил Ахмед. Сидел на стуле у двери, читал что-то на планшете. Поднял взгляд.

— Как он?

— Спит. Уже шесть часов. Температура упала ещё, до тридцати четырёх. Кожа серая, дыхание редкое. Врач говорит, процесс ускоряется.

— Сколько времени?

— Может, день. Может, два. — Марокканец потёр лицо. — Я сидел с ним до обеда. Он открыл глаза, посмотрел на меня. Не узнал. Просто смотрел, как на предмет. Потом снова закрыл глаза.

Снайпер посмотрел в щель двери. Томас лежал на койке, неподвижный. Грудь поднималась и опускалась медленно, слишком медленно. Лицо восковое, безжизненное.

— Когда он превратится окончательно, — сказал боец тихо, — я сделаю это сам. Обещал ему.

Ахмед кивнул.

— Спасибо.

Дюбуа постоял ещё минуту, потом пошёл к себе. Лёг на койку, закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутились мысли — гули, Хафиз, Томас, туннель, пожар. Всё смешалось в один клубок.

Он встал, подошёл к окну. Посмотрел на город. Миллионы огней. Миллионы жизней. А где-то там, в темноте, твари ползают, охотятся, убивают. И кто-то управляет ими. Кто-то с планом, с целями.

Завтра продолжат искать. Завтра Рахман принесёт информацию. Завтра, может, выйдут на след.

А сегодня — только усталость, тьма за окном и медленно умирающий товарищ в соседнем корпусе.

Француз отошёл от окна, лёг обратно. Закрыл глаза. Заставил себя дышать ровно, расслабиться, уснуть.

Сон пришёл наконец. Тяжёлый, беспокойный, полный образов воды, огня и жёлтых глаз в темноте.

День выдался на удивление спокойным. Утренний брифинг отменили — Маркус сказал, что Рахману нужно время на проверку информантов, анализы Томаса ещё обрабатываются, новых данных нет. Взять сутки отдыха. Привести себя в порядок.

Пьер проснулся поздно, в девять. Позавтракал в полупустой столовой, вернулся в комнату. Лежал на койке, смотрел в потолок, думал ни о чём конкретном. Потом постучали в дверь.

— Дюбуа, ты там?

Жанна.

Он встал, открыл. Она стояла в джинсах и светлой рубашке, волосы распущены, никакого оружия.

— Пойдём в город, — сказала она. — Сидеть на базе целый день — сойдёшь с ума.

— Нам можно?

— Маркус разрешил. Главное — вернуться к вечеру и держать телефоны при себе.

Пьер пожал плечами.

— Хорошо. Дай десять минут.

Переоделся в гражданское — джинсы, футболка, лёгкая куртка. Глок спрятал в кобуру за спину, под куртку. На всякий случай. Запасной магазин в карман. Телефон, бумажник, сигареты. Всё.

Вышли через главные ворота. Охрана пропустила, записав время. На улице жара била сразу, но терпимо — не такая убийственная, как в полдень. Остановили рикшу — велосипедную, с навесом. Водитель — худой парень лет двадцати с широкой улыбкой.

— Куда едем? — спросила Жанна.

— Старый город, — сказал Пьер водителю по-английски. — Медленно, без спешки.

Парень кивнул, поехал. Крутил педали неспешно, лавируя между машинами, автобусами, другими рикшами. Дакка гудела, кричала, жила своей бешеной жизнью. Толпы на тротуарах, лавки, торговцы, нищие, дети. Запахи — специи, жареное мясо, выхлопы, мусор, цветы. Всё вперемешку.

Пьер сидел, смотрел. Город был другим при свете дня, без задачи, без оружия. Просто город, где живут люди. Женщина в красном сари несла корзину на голове. Старик сидел у лавки, курил кальян. Мальчишки играли в футбол на узкой улочке, мяч из тряпок.

Жанна смотрела тоже, молча. Потом сказала:

— Первый раз вижу тебя расслабленным.

— Я расслаблен?

— Почти. Плечи не такие напряжённые.

Он усмехнулся.

— Привычка. Легион научил всегда быть настороже.

— Легион научил многому, — согласилась она. — Но иногда нужно просто жить. Смотреть, дышать, быть.

Рикша свернула в узкий переулок. Здания старые, кирпичные, с резными балконами. Бельё висит на верёвках между домами. Лавки на первых этажах — ткани, специи, сладости. Запах кардамона, корицы, сахара.

Остановились у рынка. Пьер расплатился, дал на чай. Вышли. Рынок был крытым, полутёмным, прохладным после жары. Ряды прилавков — овощи, фрукты, рыба, мясо, специи, одежда, утварь. Продавцы кричали, зазывали, торговались. Женщины в сари выбирали помидоры, щупали манго, нюхали рыбу.

Жанна остановилась у лавки со специями. Мешки, полные порошков разных цветов — жёлтый, красный, коричневый, зелёный. Она вдохнула, улыбнулась.

— Пахнет как дома. Мама покупала специи на рынке в Брюгге. Не такие, но запах похожий.

Продавец — старик с седой бородой — улыбнулся, протянул ей щепотку чего-то жёлтого.

— Попробуй, мадам. Куркума. Лучшая в Дакке.

Она понюхала, кивнула.

— Хорошая. Сколько?

Старик назвал цену. Явно завышенную. Жанна начала торговаться — на ломаном бенгальском, который выучила за два дня. Старик смеялся, качал головой, снижал цену. В итоге она купила пакет куркумы и ещё что-то красное, острое.

— Зачем тебе? — спросил Пьер.

— Подарок для мамы. Когда вернусь, передам. — Она сунула пакеты в сумку. — Она любит готовить. Особенно карри.

Пошли дальше. Мимо прилавков с тканями — шёлк, хлопок, сари всех цветов радуги. Женщины выбирали, драпировали на себя, смотрелись в зеркала. Жанна остановилась, потрогала один — зелёный, с золотым узором.

— Красиво.

— Купишь?

Она посмотрела на ценник, покачала головой.

— Нет. Куда мне носить? На операции? — Усмехнулась. — Хотя представь — я в сари с винтовкой. Маркус бы офигел.

Пьер представил, фыркнул.

— Гули бы тоже офигели.

Она засмеялась — легко, звонко. Он понял, что впервые слышит её настоящий смех. На базе она была всегда собранной, серьёзной, профессиональной. Здесь — просто женщиной. Красивой, живой.

Вышли из крытой части на открытую площадь. Там торговали едой. Ряды забегаловок, жаровен, котлов с кипящим маслом. Запахи сводили с ума. Жареные лепёшки, самосы с картошкой и горохом, пакоры в кляре, бирьяни с курицей, сладости в сиропе.

— Голоден? — спросила Жанна.

— Да.

Подошли к одной забегаловке. Хозяин — толстяк в белой курте — жарил что-то на огромной сковороде. Лепёшки, лук, специи, яйца. Всё вместе, быстро, ловко.

— Два, — показал Пьер.

Толстяк кивнул, через минуту протянул две тарелки. Дымящиеся лепёшки с начинкой, посыпанные зеленью. Пьер откусил. Горячо, остро, вкусно. Специи жгли язык, но приятно.

Ели стоя, прямо у прилавка. Жанна жевала, морщась от остроты, но доедала.

— Чёрт, это огонь.

— Хорошо?

— Отлично. — Она допила воду из бутылки. — Лучше, чем на базе.

Расплатились, пошли дальше. Площадь переходила в улицу, ведущую к реке. Там было меньше народу, тише. Старые дома, облупленные, но с резными дверями и балконами. Дети играли у порога. Женщина подметала двор.

Дошли до набережной. Река Буриганга текла мимо — широкая, мутная, с лодками всех размеров. Рыбацкие, грузовые, паромы, переполненные людьми. На берегу мужчины чинили сети, мыли лодки, разгружали ящики.

Жанна остановилась у перил, смотрела на воду. Ветер трепал её волосы. Пьер встал рядом, закурил.

— О чём думаешь?

— О том, что мир больше, чем война, — сказала она тихо. — Мы всё время воюем. Гули, вампиры, культы, нечисть. Кровь, грязь, смерть. И забываем, что где-то люди просто живут. Продают специи, жарят еду, ловят рыбу. Рожают детей, растят их, стареют. Обычная жизнь.

Пьер выдохнул дым, посмотрел на реку.

— Мы воюем, чтобы они могли просто жить.

— Я знаю. Но иногда кажется, что мы потеряли связь с этим. С обычной жизнью. Ты помнишь, когда последний раз делал что-то просто так? Без цели, без задачи?

Он задумался. Вспомнил Красное море, корабль, палубу под звёздами. Вспомнил Зону, редкие вечера, когда они сидели у костра, пели песни, пили самогон. Вспомнил легион, отпуска во Франции, когда он ходил по Парижу, сидел в кафе, смотрел на Сену.

— Давно, — признался он. — Лет пять, наверное.

— У меня три года. — Она повернулась к нему. — После Мали. Я взяла отпуск, вернулась в Брюгге. Две недели просто жила. Гуляла по каналам, пила пиво в барах, читала книги. Навещала родителей, готовила с мамой, ходила на рынок. Обычные вещи. И это было… хорошо. Правильно.

— Почему вернулась?

Она пожала плечами.

— Потому что не могу иначе. Крид позвонил, сказал, что нужна на операции. Я согласилась. Потому что знаю — если я не пойду, пойдёт кто-то другой. Может, менее опытный. Может, погибнет. Или упустит тварей, и те убьют людей. — Пауза. — Я не герой. Просто делаю то, что умею.

Пьер кивнул. Понимал. Он тоже не герой. Просто солдат, который воюет, потому что это единственное, что умеет. Единственное, что имеет смысл.

Они постояли в тишине. Смотрели на реку, на лодки, на город на другом берегу. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золотой.

— Хочешь прокатиться? — спросила Жанна, указывая на лодочника.

— На лодке?

— Да. Почему нет?

Пьер посмотрел на лодочника — старик в лунги, худой, загорелый. Махнул им рукой. Они подошли, договорились. Старик помог им забраться в лодку — узкую, покачивающуюся. Сели на скамейку, старик оттолкнулся, поплыли.

Вода под лодкой была чёрной, маслянистой. Пахло рыбой, илом, нефтепродуктами. Но ветер был приятным, прохладным. Старик грёб неспешно, бормоча что-то на бенгальском.

Жанна сидела рядом, смотрела на берег. Пьер смотрел на неё. На профиль, на веснушки, на волосы, развевающиеся на ветру. Она была красивой. Не журнальной красотой, не идеальной. Живой, настоящей. С шрамами, усталостью, грустью в глазах. Но красивой.

Она повернулась, поймала его взгляд. Улыбнулась.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь. Ты на меня пялился.

— Просто смотрел.

— И что увидел?

Он помолчал.

— Человека, — сказал наконец. — Не солдата, не снайпера. Просто человека.

Она держала его взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах — тепло, понимание, может, благодарность.

— Ты тоже человек, Пьер, — сказала она тихо. — Не забывай об этом.

Лодка плыла. Мимо проплывали другие лодки, паромы, берега. Город жил, дышал, гудел. Солнце садилось, небо становилось розовым, потом фиолетовым. Огни начали зажигаться на берегу — тысячи, миллионы.

Старик развернул лодку, поплыл обратно. Причалил там же, где взял их. Пьер расплатился, дал чаевые. Вышли на берег.

— Идём пешком? — предложила Жанна.

— Идём.

Шли по набережной, потом свернули в город. Улицы наполнялись вечерней жизнью. Лавки светились, кафе распахивали двери, уличная еда готовилась на жаровнях. Муэдзин начал призыв к молитве — голос разносился над крышами, гулкий, протяжный.

Зашли в маленькое кафе. Сели у окна. Заказали чай — крепкий, сладкий, с молоком и специями. Пили молча, смотрели в окно на проходящих людей.

— Спасибо, — сказал Пьер.

— За что?

— За сегодня. За то, что вытащила меня из базы.

Жанна улыбнулась.

— Не за что. Мне тоже нужно было выйти.

Они допили чай, вышли. Ночь опустилась полностью. Город светился, гудел, не засыпал. Они шли к базе, неспешно, наслаждаясь последними минутами свободы.

У ворот Жанна остановилась, повернулась к нему.

— Знаешь, когда всё это закончится — операция, гули, Хафиз — поедем куда-нибудь. Вдвоём. Просто отдохнуть. Море, пляж, ничегонеделание.

— Куда?

— Не знаю. Таиланд, может. Или Шри-Ланка. Где тепло, тихо, никого не знают.

Пьер посмотрел на неё.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они вошли на базу. Охрана пропустила, отметила возвращение. Пошли к жилому корпусу. У двери Жанна остановилась.

— Спокойной ночи, Пьер.

— Спокойной.

Она наклонилась, поцеловала его в щёку. Быстро, легко. Потом развернулась, ушла к себе. Он стоял, смотрел ей вслед, чувствуя тепло на щеке.

Вернулся в комнату, лёг на койку. Закрыл глаза. Думал о сегодняшнем дне. О рынке, специях, реке, лодке. О Жанне — живой, настоящей, красивой.

Завтра снова будет война. Гули, Хафиз, Томас, кровь. Но сегодня был просто день. День жизни, не войны.

И этого было достаточно.

Уснул с улыбкой, впервые за много месяцев.

Глава 7

Вечером следующего дня Пьер дежурил у изолятора. Сидел на стуле в коридоре, читал старый потрёпанный журнал, который нашёл в столовой. Какая-то статья про рыбалку. Не вчитывался, просто смотрел на буквы.

Из-за двери раздался стон.

Он отложил журнал, встал, подошёл к двери. Посмотрел в щель.

Томас сидел на койке, обхватив голову руками, словно пытался удержать её на месте, не дать развалиться. Качался взад-вперёд, монотонно и бездумно, как марионетка на сломанных нитках. Его бормотание было неразборчивым, как будто он пытался высказать что-то важное, но слова застревали в горле, терялись в судорожных вздохах. Кожа стала почти серой, с зеленоватым оттенком, как будто впитала в себя всю боль и отчаяние, которые он испытывал. Вены на шее вздулись, как толстые жгуты, пульсировали в такт с его неровным дыханием. На руках они были тёмными, почти чёрными, проступали сквозь кожу, как вены на стволе старого дерева. Глаза запали, словно он не спал несколько дней, а зрачки расширились так, что почти слились с белками, поглощая радужку и оставляя лишь тёмные круги вокруг. И постепенно становились жёлтыми, словно окончательно съедая старое Я юнца.

Француз открыл засов, вошёл. Оставил дверь приоткрытой — на случай, если придётся быстро выходить. Подошёл к койке.

— Томас.

Парень поднял голову. Посмотрел на него. Взгляд был мутным, отсутствующим. Потом что-то проснулось в глубине — узнавание.

— Дюбуа?

— Да. Это я.

— Ты… настоящий?

— Настоящий.

Томас облизал губы. Губы потрескались, покрылись сухой коркой. Язык был черноватым.

— Не знаю, что реально, а что нет. Вижу… вещи. Людей. Они говорят, но я не понимаю. — Он сжал голову сильнее. — Внутри что-то… движется. Меняется. Я чувствую.

Легионер сел на край койки. Достал флягу с водой, протянул. Томас взял, сделал глоток. С трудом проглотил.

— Больно?

— Нет. Не больно. Просто… странно. — Парень посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Ногти потемнели, стали длиннее. — Я превращаюсь, да?

— Да.

— Во что?

— Не знаем точно. Врач говорит, процесс похож на гулей, но не совсем. Что-то другое.

Томас кивнул медленно. Опустил руки, посмотрел на стену. Молчал с минуту. Потом:

— Почему? Меня не кусали. Только царапины. И серебром обработали сразу.

Пьер тоже думал об этом последние два дня. Укусов не было. Царапины неглубокие. Серебро применили через минуту после извлечения из воды. По всем правилам, инфекция не должна была развиться. Но развилась.

— Может, вода, — сказал он. — Ты хлебнул её, когда тебя тащили. В той воде была их слюна, кровь, всякая дрянь. Может, попало через рот, через царапины изнутри.

— Или через лёгкие, — прошептал Томас. — Я дышал под водой. Немного. Инстинкт. Захлебнулся. Может, инфекция попала так.

— Может.

Парень закрыл глаза, откинул голову на стену.

— Я не хочу становиться одним из них. Не хочу жрать людей. Не хочу… — Голос сорвался. — Убей меня сейчас. Пока я ещё человек.

Француз смотрел на него. Двадцать пять лет. Медик. Хороший парень. Спас десятки жизней за свою карьеру. Теперь умирает, превращаясь в тварь. Несправедливо. Но справедливости на войне не бывает. Это наёмник знал давно.

— Ты просил убить тебя быстро, когда превратишься, — сказал он. — Не сейчас. Пока ты человек, ты живёшь.

— Я уже не человек. — Томас открыл глаза. Они были жёлтыми. Полностью жёлтыми, как у гуля. — Смотри. Вижу по-другому. Слышу по-другому. Чую… тебя. Кровь. Мясо. Хочу… — Он сглотнул, отвернулся. — Боже, я хочу укусить тебя. Разорвать. Пожрать.

Пьер положил руку на рукоять ножа за спиной. Готов был выхватить, если что. Но Томас не двигался. Сидел, дрожал, сжимал кулаки.

— Я ещё держусь, — прошептал парень. — Но не знаю, сколько. Инстинкты сильнее. Голод. Такой сильный. Ничего не ел два дня, но не хочу еды. Хочу… плоти. Живой. Тёплой.

— Сколько времени, думаешь?

— Часы. Может, меньше. — Томас повернулся к нему. Лицо исказилось. — Не дай мне сбежать. Если я вырвусь, пойду охотиться. Почувствую людей, найду, убью. Не дай.

— Не дам.

Парень кивнул. Лёг на койку, свернулся калачиком. Начал бормотать что-то — обрывки фраз, имена, молитвы. Галлюцинации накатывали волнами.

Дюбуа сидел рядом, смотрел на него. Думал. Почему заражение сработало? Царапины, вода, воздух под водой — что-то из этого. Или всё вместе. Гули эволюционировали, изменились. Может, Хафиз сделал их такими специально. Более заразными, более опасными.

Если так, то любой контакт с ними смертелен. Не только укусы. Царапины, слюна в воде, воздух, которым они дышат. Невозможно защититься полностью.

Француз вспомнил, как нырял за Томасом. Как резал гулей под водой. Как вода попадала ему в рот, в глаза. Как он дышал этим воздухом, хлебал эту мерзость. Почему он не заразился? Только везение? Или сыворотка Лебедева защищает?

Старик говорил, что сыворотка меняет метаболизм, усиливает иммунитет, ускоряет регенерацию. Может, она защищает от инфекций тоже. От обычных и от аномальных. Может, поэтому он выжил в Зоне, где другие умирали от радиации и болезней. Может, поэтому сейчас здоров, когда Томас умирает.

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Шрамы, мозоли, старые раны. Но внутри что-то другое. Что-то, что делает его сильнее, быстрее, живучее. Что-то, что он не понимает и не контролирует.

Лебедев. Зона. Сыворотка.

Легионер закрыл глаза. Вспомнил.

Двадцать лет назад. Он тогда был моложе, быстрее, злее. Его послали зачищать склады с оружием в запретной зоне. Говорили: быстро, неделя максимум. Вышло по-другому.

Первая взрослая работа — зачистка складов. Нашли оружие, начали вывозить. Потом начались нападения. Ночью. Твари из темноты — быстрые, злобные, нечеловеческие. Трое пропали. Нашли их разорванными, частично съеденными.

Командир решил продолжать. Ошибка. Вторая миссия — через полгода. Он попал туда снова. Уже знал, чего ждать. Но не помогло. Шрам получил ранение во время перестрелки со стаей мародёров. Инфекция. Температура под сорок. Антибиотики не работали.

Проф. Старик-учёный, живущий в подвале разрушенной больницы. Говорили, он спятил. Но других врачей не было. Командир отправил француза к нему.

Подвал. Темнота, свечи, запах химикатов и смерти. Проф — худой, седой, с провалившимися глазами. Осмотрел рану, покачал головой.

— Плохо. Инфекция… Обычные средства не помогут.

— Что тогда?

— У меня есть препарат. Экспериментальный. Изменяет клеточную структуру, усиливает иммуннитет. Но последствия непредсказуемы.

— Я умру?

— Может быть. Или выживешь и станешь сильнее. Или станешь чем-то другим. — Старик достал шприц, ампулу с мутной жидкостью. — Выбор твой.

Пьер посмотрел на рану. Чёрная, гниющая, распространяется. Через день он будет бредить. Через два — мёртв. Выбора не было.

— Коли.

Укол был болезненным. Жидкость вошла огнём, разлилась по венам. Он закричал, упал, потерял сознание.

Очнулся через день. Температура спала. Рана затягивалась. Тело болело, но работало. Лебедев сидел рядом, смотрел.

— Ты выжил. Редкость. Большинство умирает.

— Что ты мне вколол?

— Сыворотку. Основана на образцах из одного места. Мутировавшие клетки, вирусы, бактерии. Я выделил активные компоненты, стабилизировал, создал препарат. Он перепрограммирует твой организм. Делает тебя адаптивным, устойчивым.

— К чему?

— К болезням, радиации, токсинам. К аномалиям. — Старик налил воду, протянул. — Но цена неизвестна. Может, проживёшь дольше. Может, умрёшь раньше. Может, превратишься во что-то нечеловеческое. Я не знаю. Экспериментов было мало, данных недостаточно.

— Почему ты это делаешь?

Проф посмотрел на него долго. Потом:

— Потому что мир меняется. Ты — только начало. Появляются вещи, которых не было раньше. Твари, аномалии, болезни. Человечество не готово. Нужны те, кто сможет противостоять. Адаптированные. Изменённые. — Пауза. — Ты теперь один из них. Используй это.

Через неделю Пьер вернулся к своим. Рана зажила полностью. Сил прибавилось. Рефлексы обострились. Он стал замечать вещи, которые раньше не замечал. Слышать тише. Двигаться быстрее.

Проф умер через месяц. Радиация добила его. Но сыворотка осталась в крови француза. Изменила его. Навсегда. И уже сильно после он узнал, что это был наставник Лебедева и главный идеолог его учения.

Пьер открыл глаза. Томас лежал на койке, бормотал, дёргался. Галлюцинации. Снайпер вспомнил себя после укола Лебедева. Он тоже галлюцинировал. Видел вещи — тени, огни, лица. Думал, что умирает. Но выжил.

Томас не выживет. Потому что его инфекция другая. Не сыворотка Лебедева, которая адаптирует. А инфекция гулей, которая разрушает человечность, заменяет её чем-то звериным, голодным.

— Томас, — позвал он тихо.

Парень открыл глаза. Жёлтые, светящиеся в полутьме.

— Я всё ещё здесь, — прошептал он. — Внутри. Но меня становится меньше. Оно… захватывает. Голод. Инстинкты. Я думаю о крови. О мясе. О том, как разорвать, пожрать. — Слёзы потекли по серым щекам. — Не хочу. Но не могу остановить.

Француз взял его за руку. Рука была холодной, влажной. Пульс частый, неровный.

— Держись. Ещё немного.

— Зачем? Конец всё равно один.

— Чтобы умереть человеком. Не тварью.

Томас сжал его руку. Сильно, болезненно. Когти впились в кожу, но не прокололи.

— Спасибо, что вытащил меня, — прошептал он. — Знаю, было бы проще оставить. Но ты не оставил. Ты… хороший человек. Несмотря ни на что.

Легионер молчал. Хороший человек. Странно слышать. Он не считал себя хорошим. Просто делал то, что нужно. Спасал, когда мог. Убивал, когда требовалось. Выживал. Воевал. Это не делает человека хорошим. Просто делает его солдатом.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Томас. — Про себя. Про жизнь. Хочу слышать человеческий голос. Пока могу.

Пьер задумался. О чём рассказать? О легионе, где он научился убивать? О Зоне, где чуть не умер? О войнах, которых было слишком много? О море, кораблях, пиратах?

— Был у меня друг, — начал он медленно. — В легионе. Звали Жак. Парижанин, балагур, любил петь. Мы служили вместе пять лет. Афганистан, Мали, Балканы. Он всегда шутил, даже под огнём. Говорил, если умрёт, то с улыбкой.

— Он умер?

— Да. В Мали. Подорвался на мине. Мгновенно. Даже не успел крикнуть. — Француз закурил, затянулся. — Я нёс его тело два километра до вертолёта. Тяжёлое было. Но не мог оставить. Не мог дать ему остаться в той пустыне.

Томас слушал, дыша тяжело.

— Похоронили его в Париже. Воинское кладбище. Флаг, салют, всё как надо. Я стоял, смотрел, как опускают гроб. Думал: вот и всё. Жизнь кончилась. Пять лет дружбы, сотни операций, тысячи разговоров. А результат — ящик в земле.

— Но ты помнишь его.

— Помню. Каждый день. Голос, смех, песни. Помню, как он орал матом на арабском, когда нас обстреляли в горах. Помню, как делился последней сигаретой. Помню.

Парень кивнул слабо.

— Может, кто-то будет помнить меня.

— Будем. Команда. Я.

— Спасибо.

Они сидели в тишине. Томас дышал всё тяжелее, хрипел. Тело дёргалось, мышцы напрягались, расслаблялись. Превращение ускорялось.

— Видел сон, — прошептал он вдруг. — Про маму. Она пекла пирог. Яблочный. Я ребёнком был, сидел на кухне, смотрел. Она улыбалась, пела. Потом позвала: иди, попробуй. Я подошёл, откусил. Вкусно. Тепло. Дом. — Голос задрожал. — Хочу домой. Хочу к маме. Хочу быть снова ребёнком, когда всё просто.

Пьер вспомнил свою мать. Умерла, когда ему было двадцать. Рак. Быстрый, беспощадный. Он не успел попрощаться — был на операции. Вернулся, когда её уже похоронили. Отец сказал: она просила передать, что гордится тобой. Это были последние слова.

Он не плакал тогда. Не плакал никогда. Легион научил не плакать. Но иногда, ночами, вспоминал её голос, руки, запах духов. И что-то внутри сжималось, болело.

— Все хотят домой, — сказал он тихо. — Но дома нет. Есть только дорога. Война, операции, задачи. Мы выбрали этот путь. И идём до конца.

— Мой конец скоро.

— Да.

Томас повернулся к нему. Лицо было почти нечеловеческим — серое, с выступающими скулами, вытянутой челюстью, острыми зубами. Но глаза — жёлтые, звериные — ещё сохраняли что-то человеческое. Страх. Боль. Мольбу.

— Убей меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Сейчас. Пока я прошу. Пока ещё человек.

Француз смотрел на него. Обещал убить быстро, когда превратится. Но парень просит сейчас. Пока ещё жив внутри. Пока страдает.

Милосердие.

Легионер встал, достал нож. Артефактный, от Лебедева. Клинок отражал свет тускло.

— Ты уверен?

— Да. — Томас закрыл глаза. — Быстро. Пожалуйста.

Пьер подошёл. Положил руку на плечо парня. Поднял нож.

Вспомнил Жака. Вспомнил мать. Вспомнил всех, кого потерял за двадцать лет войны. Легионеров, наёмников, товарищей. Лица, имена, голоса. Все они ушли. Все остались в памяти. Призраки, которые живут внутри него, напоминая, что он ещё жив, а они нет.

Теперь к ним добавится Томас. Молодой медик, который хотел спасать жизни, а умер, превращаясь в монстра.

Несправедливо. Неправильно.

Но выбора нет.

И тут Шрам неожиданно замер с ножом в руках вспоминая недавние события.

**База ООН. Раннее утро.**

Столовая была почти пустой. Пять утра, команда ещё спала после ночного дежурства. Только Пьер сидел у окна с подносом — яйца, рис, что-то непонятное в соусе. Ел механически, не чувствуя вкуса. Привычка многих лет. Еда — это топливо, не удовольствие.

Томас вошёл в столовую, растрёпанный, в мятой футболке. Увидел француза, кивнул, подошёл к раздаче. Взял только кружку, налил из термоса что-то тёмное. Подошёл к столу Пьера.

— Можно?

— Садись.

Парень сел напротив, поставил кружку. Пар поднимался, запах ударил сразу — кофейный, густой, настоящий. Не растворимая дрянь, которую обычно давали. Что-то другое.

Легионер посмотрел на кружку.

— Откуда?

— Привёз с собой. — Томас улыбнулся устало. — Турка, зёрна из Эфиопии, сахар-сырец. Варил на газовой горелке в комнате. Макгрегор чуть не вызвал пожарных, когда пошёл дым, но разобрались.

— Зачем такие сложности?

— Потому что без нормального кофе я не человек. — Парень отпил, закрыл глаза, выдохнул. — Господи, как же хорошо.

Пьер продолжал есть. Смотрел, как Томас наслаждается напитком. Молодой ещё. Ценит мелочи. Не успел обтесаться, очерстветь, превратиться в машину для выполнения задач.

— Хочешь? — Медик кивнул на турку, которую притащил с собой. — Ещё полкружки осталось. Жалко выливать.

— Я не…

— Давай. Серьёзно. Когда ещё попьём нормальный кофе в Бангладеше?

Француз хотел отказаться. Но что-то в голосе парня, в этой простой щедрости, заставило согласиться. Томас сбегал, принёс вторую кружку, налил.

— Пей, пока горячий.

Пьер взял кружку, понюхал. Запах был сильным, чистым, с оттенками шоколада, орехов, чего-то цветочного. Отпил.

Горячо. Горько. Слегка сладко. Плотный вкус, обволакивающий язык.

Он остановился. Замер с кружкой у губ.

Вкус. Он чувствовал вкус.

Когда последний раз он что-то чувствовал, когда ел или пил? Года три? Пять? Больше? Всё превратилось в рутину — открыть рот, жевать, глотать, получить калории. Вкус исчез где-то по дороге. Растворился среди операций, усталости, равнодушия.

А сейчас — вкус. Отчётливый, яркий, живой. Кофе. Настоящий кофе.

Он сделал ещё глоток. Медленно. Закрыл глаза. Почувствовал, как тепло разливается по груди. Как горечь сменяется сладостью на языке. Как аромат заполняет нос, голову.

Живой. Он чувствовал себя живым.

— Хорош, правда? — Томас улыбался.

Пьер открыл глаза, посмотрел на него.

— Да. Очень.

— Мама научила меня варить. Говорила: если умеешь варить хороший кофе, значит, умеешь заботиться о себе. — Парень покрутил кружку в руках. — Она вообще считала, что еда — это важно. Не просто топливо. Это… ритуал. Связь с жизнью. С моментом. Если ешь, не чувствуя вкуса — ты не живёшь, а существуешь.

Француз молчал. Слушал. Пил кофе маленькими глотками, растягивая.

— Я заметил, — продолжил Томас тихо, — что многие в двадцать восьмом потеряли это. Едят, как роботы. Не замечают, что на тарелке. Просто забрасывают в себя калории и идут дальше. — Пауза. — Не хочу быть таким. Не хочу забыть, что значит наслаждаться простыми вещами. Кофе, хлеб, яблоко. Солнце на лице. Смех. Музыка.

— Сложно, — сказал Пьер. — Когда каждый день видишь смерть.

— Знаю. Но если не держаться за это… — Медик посмотрел в окно, где рассвет окрашивал небо в розовый. — … то зачем вообще воюем? Если сами становимся мертвецами?

Легионер допил кофе. Поставил кружку. Посмотрел на дно — там остался осадок, тёмный, густой.

— Спасибо, — сказал он. — За кофе.

— Всегда пожалуйста. — Томас встал. — Если выживем после этой операции с гулями, сварю ещё. Научу тебя, если хочешь.

— Хочу.

Парень улыбнулся, ушёл. Пьер остался сидеть, глядя на пустую кружку. Вкус кофе ещё был на языке. Горький, сладкий, живой.

Когда последний раз кто-то предложил научить его чему-то просто так? Без цели, без сделки? Когда последний раз кто-то заботился, чтобы он чувствовал вкус?

Не помнил.

Томас был хорошим парнем. Молодым, наивным, но хорошим. Верил, что можно остаться человеком в этой войне. Верил в мелочи — кофе, рассветы, простые удовольствия.

Пьер тогда подумал: может, он прав. Может, нужно держаться за это. Пока можешь.

Воспоминание растворилось.

Француз стоял над Томасом, нож в руке. Парень лежал с закрытыми глазами, ждал смерти. Больше не говорил о кофе, о маме, о рассветах. Превращался в тварь, терял человечность с каждой минутой.

Но совсем недавно он был человеком. Добрым, заботливым. Сварил кофе. Поделился. Напомнил, что такое вкус.

Пьер сжал рукоять ножа. В горле встал комок. Не от страха, не от сомнений. От чего-то другого. От понимания, что сейчас убьёт человека, который вернул ему кусочек жизни. Маленький, незначительный — одну кружку кофе. Но этого хватило, чтобы на несколько минут почувствовать себя живым, а не машиной.

И теперь Томас просит смерти. Просит, чтобы его убили, пока он ещё помнит, что такое быть человеком. Пока помнит вкус кофе, лицо матери, рассветы.

— Обещаю, — прошептал Пьер. — После этого… после всего… я научусь варить кофе. Как ты хотел. Буду помнить.

Томас не ответил. Может, не услышал. Может, уже ушёл глубоко внутрь, туда, где его почти не осталось.

Легионер опустил нож. Быстро, точно, в основание черепа. Лезвие вошло легко, без сопротивления. Перерезало спинной мозг. Томас вздохнул раз, обмяк. Умер мгновенно. Без боли.

Пьер вытащил нож, вытер о простыню. Убрал в ножны. Посмотрел на тело. Серое, мёртвое, с открытыми жёлтыми глазами.

Закрыл ему глаза ладонью. Поправил тело, уложил ровно, сложил руки на груди.

— Прости, — сказал он тихо. — И спасибо. За кофе. За то, что напомнил, что такое жить.

На языке вдруг проявился призрачный вкус — горький, сладкий, тёплый. Память о том утре. О простом человеческом моменте среди войны и смерти.

Он будет помнить. Будет помнить кофе, улыбку Томаса, слова о маме и рассветах. Будет помнить, что этот парень верил — можно остаться человеком. Даже здесь. Даже сейчас.

И когда всё закончится, если закончится, если он выживет — Пьер купит турку, зёрна из Эфиопии, научится варить кофе правильно. Будет пить по утрам, вспоминая молодого медика, который хотел жить, чувствовать вкус, наслаждаться мелочами.

Будет помнить.

Француз вышел из комнаты, закрыл дверь. Постоял в коридоре. Руки не дрожали. Дыхание ровное.

Но вкус кофе на языке остался. Призрак вкуса. Призрак жизни.

Ещё один мертвец. Ещё один призрак.

Но этот — особенный. Этот научил его снова чувствовать.

Пьер пошёл искать Маркуса, доложить.

А вкус не уходил. Горький, сладкий, живой.

Напоминание.

Вышел из комнаты, закрыл дверь. Постоял в коридоре. Руки не дрожали. Дыхание ровное. Сердце билось спокойно. Профессионализм. Привычка.

Но внутри что-то сжалось, болело. Ещё один мертвец. Ещё один призрак.

Пошёл искать Маркуса. Нужно доложить. Нужно организовать кремацию — тело нельзя хоронить обычно, инфекция может распространиться.

Нашёл немца в штабе, за картами. Доложил коротко. Маркус выслушал, кивнул.

— Ты сделал правильно. Он бы превратился и сбежал. Убил кого-нибудь. Лучше так.

— Знаю.

— Иди отдыхай. Завтра продолжим поиски Хафиза. Рахман обещал информацию.

Легионер кивнул, вышел. Пошёл к себе. Встретил в коридоре Жанну. Она посмотрела на него, поняла всё сразу.

— Томас?

— Да.

Она обняла его. Крепко, молча. Он стоял, чувствуя её тепло, запах волос. Позволил себе прислониться, закрыть глаза на секунду.

— Ты хороший человек, Пьер, — прошептала она. — Несмотря ни на что.

Те же слова, что сказал Томас.

Он не ответил. Просто стоял, держась за это тепло, за эту близость. Якорь в море мёртвых призраков.

Потом отстранился, кивнул ей, пошёл к себе.

Лёг на койку. Закрыл глаза. Видел Томаса — живого, смеющегося, потом умирающего, потом мёртвого. Видел Жака. Мать. Легионеров. Зону. Всё смешалось в один поток образов, лиц, голосов.

Война съедает людей. Медленно, по одному. Превращает живых в мертвецов, в призраков, в воспоминания.

Но пока он жив, он будет воевать. Потому что это единственное, что умеет. Единственное, что имеет смысл.

И может быть, когда-нибудь, когда всё кончится, он найдёт покой. Виноградник на юге Франции. Тишину. Море. Жанну рядом.

Может быть.

А пока — только война. Гули, Хафиз, кровь, смерть.

И призраки внутри, которые напоминают, что он ещё жив.

Пока.

Шрам задумчиво лежал на койке, смотрел в потолок. Руки ещё помнили — как держал нож, как вошёл в основание черепа, как Томас выдохнул последний раз. Милосердие. Правильный поступок. Но руки дрожали час после, а сейчас просто лежали на груди, тяжёлые, чужие.

Встал, оделся, вышел на балкон. Закурил. Город внизу светился миллионом огней. Жил, дышал, не зная, что один из его защитников только что умер в подвале базы ООН.

— Дюбуа?

Обернулся. Рахман стоял в дверях, в гражданском — джинсы, старая рубашка. Лицо усталое, понимающее.

— Слышал про медика. Соболезнования.

Пьер кивнул молча.

Капитан подошёл, прислонился к перилам рядом.

— Я знал одного солдата, — сказал он тихо. — Хороший парень, молодой. Подорвался на мине в Читтагонге. Мы несли его двадцать минут до вертолёта. Он умирал на руках, просил: не дайте мне стать калекой, лучше убейте. Мы не убили. Врачи спасли, но он без ног остался. Через полгода повесился. — Пауза. — Иногда думаю: надо было сделать то, что он просил. Было бы милосердием.

Легионер затянулся, выдохнул дым.

— Я сделал, что он просил.

— Знаю. Видел в отчёте. — Рахман посмотрел на него. — Это тяжело, но правильно. Вы дали ему человеческую смерть. Многие не смогли бы.

Они молчали. Ветер шевелил листья деревьев во дворе. Где-то вдали лаяли собаки.

— Не можете спать? — спросил капитан.

— Нет.

— Я тоже. После смертей никогда не могу. — Рахман выпрямился. — Хотите пройтись? Город ночью другой. Помогает голову очистить.

Француз посмотрел на него. Обычно после таких ночей он лежал один, переваривал. Но одиночество давило сегодня сильнее обычного.

— Хорошо.

Спустились тихо, вышли через боковые ворота. Охрана пропустила без вопросов. Улица встретила их теплом и тишиной. Полночь. Дакка спала — насколько умеет спать город с двадцатью миллионами.

Они шли молча. Рахман вёл, знал дорогу. Переулок, ещё переулок, старые дома, закрытые лавки. Вышли к набережной. Река Буриганга текла чёрная, тихая, отражала редкие фонари.

— Здесь хорошо ночью, — сказал капитан. — Можно подумать.

Они остановились у перил. Пьер закурил, протянул пачку. Рахман взял. Прикурили. Дым растворялся в тёплом воздухе.

— Вы верите, что после смерти что-то есть? — спросил капитан неожиданно.

Легионер посмотрел на воду.

— Нет. Темнота. Конец.

— Я раньше так думал. — Рахман затянулся. — Потом начал сомневаться.

— Религия?

— Не совсем. Философия. — Он сбросил пепел в воду. — Вы слышали про сансару?

— Краем уха. Индуизм?

— Индуизм, буддизм. Цикл рождений и смертей. Душа не исчезает. Перерождается. Ты живёшь, умираешь, рождаешься снова. Раз за разом. — Рахман посмотрел на него. — Пока не исполнишь свою дхарму.

— Дхарму?

— Долг. Предназначение. То, зачем родился. — Капитан повернулся к реке. — У каждого есть путь. Кто-то пришёл учить, кто-то лечить, кто-то защищать. Если исполнишь — освободишься, выйдешь из цикла. Если нет — вернёшься, будешь пытаться снова.

Дюбуа слушал, думал. Странная идея. Но почему-то цепляла.

— И вы в это верите?

— Не знаю. — Рахман пожал плечами. — Но иногда объясняет вещи. Почему одни рождаются солдатами, другие монахами. Почему кто-то с детства знает, чем займётся. Может, мы помним на уровне души, кем были раньше.

Француз затянулся, выдохнул дым в ночь. Он всегда чувствовал — война внутри него, не снаруже. Не выбирал легион. Легион притянул его, как магнит. Будто он всегда был солдатом.

— Если это правда, — сказал он медленно, — то я воюю давно. Не двадцать лет. Столетия, может.

— Да. — Рахман кивнул. — Воин не становится воином в одной жизни. Это накопленный опыт души. Вы пришли защищать, потому что делали это раньше. И будете делать, пока не поймёте, зачем на самом деле.

— Зачем?

— Это каждый находит сам. — Капитан докурил, сбросил окурок. — Буддисты говорят: воин, который сражается не ради славы, денег, мести, а ради защиты жизни, идёт по пути освобождения. Он защищает не из гнева, а из сострадания. Его меч чист.

Чистый меч. Пьер посмотрел на свои руки. Сколько он убил за двадцать лет? Сотни. Может, тысячи, если считать опосредованно. Чист ли его меч?

— Вы защищаете, Дюбуа, — сказал Рахман тихо, будто читая мысли. — Видел, как вы нырнули за медиком. Могли не рисковать, но прыгнули. Это выбор защитника, не убийцы.

Они пошли вдоль набережной. Деревянные причалы скрипели под ногами. Лодки покачивались на воде. Тишина была плотной, обволакивающей.

— Ходим сюда, — сказал Рахман, кивая на маленькую чайную. Одна лампа горела внутри, за стойкой старик дремал. Капитан толкнул дверь. Старик проснулся, улыбнулся.

— Рахман-саиб! Опять гуляете?

— Опять, дядя. Два чая.

Они сели у окна. Старик принёс чай в стеклянных стаканах — чёрный, крепкий, горячий. Печенье на блюдце.

Рахман пил медленно, задумчиво.

— Знаете, что самое страшное в идее перерождения?

Пьер ждал.

— Что ты можешь возвращаться вечно. Если не найдёшь свой путь, цикл не прервётся. Будешь воином раз за разом. В другом теле, другой стране, другой эпохе. Но всегда война, всегда кровь. — Капитан посмотрел в стакан. — Я иногда думаю: сколько раз я уже воевал? Десять жизней? Сто? И сколько ещё?

— Пугает?

— Да. Устал от войны в этой жизни. Представить, что будет ещё — тяжело. — Он отпил чая. — Но есть надежда. Если найду, зачем пришёл, если исполню — освобожусь. Может, в следующий раз рожусь кем-то мирным. Садовником, учителем.

Дюбуа представил себя садовником. Не вышло. Руки привыкли к оружию, не к лопате.

— А если я не хочу быть садовником? — спросил он. — Если война — единственное, что умею?

— Тогда вопрос: почему умеешь только это? — Рахман наклонился вперёд. — Может, ты специально забываешь, что есть другое. Может, цепляешься за войну, потому что это знакомо. Страшно отпустить.

Француз молчал. Попадание. Он не умел жить без войны. Пытался после легиона — не получилось. Две недели в Париже, потом сорвался, поехал на Балканы. Потом Зона. Потом море. Всегда война. Как наркотик.

— Буддисты говорят, — продолжил Рахман, — что страдание происходит от привязанности. Ты цепляешься за что-то — работу, человека, идею — и страдаешь, когда теряешь. Отпусти, и страдание кончится.

— Легко сказать.

— Очень трудно сделать. — Капитан улыбнулся грустно. — Я тоже цепляюсь. За семью, работу, город. Знаю, что когда-нибудь потеряю. Жена умрёт, дети вырастут, город изменится. Но не могу отпустить. Потому что они дают смысл.

Они допили чай, вышли. Город начинал просыпаться — первые велорикши, торговцы готовили лавки. Небо светлело на востоке.

Шли обратно медленно. Рахман говорил о философах — Руми, Будде, Бхагавад-гите. О том, что воин должен действовать без привязанности к результату. Сражаться, потому что это долг, не ради награды.

Пьер слушал, впитывал. Никогда не думал о войне так. Для него это была работа, навык, способ выжить. Но если смотреть как на путь, долг, часть цикла — появлялся смысл.

Дошли до базы. Солнце поднималось, окрашивая небо в розовый и золотой. Муэдзин начал утренний призыв к молитве — голос разносился над городом.

У ворот Рахман остановился.

— Спасибо, что составили компанию. Редко встретишь человека, с которым можно говорить о таких вещах.

— Мне тоже помогло, — сказал Пьер. — Отвлёк от… от сегодняшнего.

— Томас был хорошим парнем. Он не зря прожил жизнь. Спас людей, помог вам. Если цикл существует, он вернётся кем-то добрым. — Рахман протянул руку. — А вы продолжайте защищать. Это ваш путь. Когда поймёте, зачем, освободитесь.

Они пожали руки. Капитан сел в свою машину, уехал. Пьер прошёл через ворота, поднялся в комнату.

Лёг на койку, закрыл глаза. Усталость навалилась. Но лёгкая, не давящая. Разговор помог. Идея цикла, долга, пути — странная, но утешительная. Может, Томас не просто умер. Может, освободился, пошёл дальше. Может, встретятся в следующей жизни.

А может, всё это сказки, и есть только темнота.

Но сегодня ночью, после убийства товарища, сказка была нужна.

Дюбуа уснул. Без кошмаров. Впервые за дни.

Рахман тоже приехал домой, поцеловал жену, лёг спать. Спокойно, глубоко.

Глава 8

Утро после смерти Томаса выдалось серым. Дождь моросил — не сильный, но назойливый, превращающий город в одну большую лужу. Команда собралась в комнате для брифингов к девяти. Все молчаливые, угрюмые. Пустой стул, где обычно сидел медик, резал глаз.

Маркус стоял у карты, ждал. Рахман опаздывал.

Жанна сидела у окна, смотрела на дождь. Ахмед проверял радиостанцию в десятый раз — нервничал, винил себя за Томаса. Пьер стоял у стены, руки скрещены на груди. Не спал всю ночь. Закрывал глаза — видел жёлтые глаза парня, слышал: «Убей меня». Открывал — темнота комнаты, тишина.

Кремация была час назад. Тело сожгли в печи на краю базы. Быстро, без церемоний. Прах собрали в урну, отправят семье. Маркус сказал несколько слов. Остальные молчали. Что говорить? Парень делал свою работу, заразился, умер. Война.

Дверь открылась. Вошёл Рахман — мокрый, взъерошенный, с папкой под курткой. Стряхнул воду, подошёл к столу.

— Извините за опоздание. Дороги затоплены, застрял в пробке.

— Что нашёл? — спросил Маркус.

Капитан открыл папку, разложил фотографии, бумаги.

— Три точки. Все в дельте, в разных районах. — Он ткнул пальцем в первое фото. — Деревня Кхулна, сорок километров к югу. Неделю назад местный рыбак видел группу людей, заходящих в старый храм. Заброшенный, индуистский, никто там не бывает. Люди были странные — двигались как больные, кожа серая, запах мертвечины.

— Гули, — сказала Жанна.

— Похоже. Рыбак не стал приближаться, рассказал старосте. Староста послал двоих проверить. Те вернулись через час, бледные, сказали: там мертвецы, нужно бежать. Деревня собрала вещи, ушла на другой берег. Сейчас там никого.

Маркус изучил фото. Храм — старый, разрушенный, с башней и колоннами. Джунгли наступают со всех сторон.

— Вторая точка? — спросил немец.

Рахман показал другое фото.

— Город Барисал, семьдесят километров. Больница на окраине. Четыре дня назад туда привезли больного — местный житель, говорил бессвязно, бредил. Врачи обследовали: температура низкая, кожа серая, зрачки расширены. Симптомы похожи на то, что было у вашего медика.

Пьер напрягся. Ахмед тоже.

— Что с ним? — спросил Маркус.

— Ночью он напал на медсестру. Укусил, ранил. Охрана его скрутила, заперла в подвале. К утру он умер. Медсестра тоже умерла через сутки. Схожие симптомы. — Рахман достал ещё один листок. — Врач, который их лечил, сбежал. Оставил записку: «Это не болезнь. Это проклятие. Бегите.» Больницу закрыли, район оцепили, но местные паникуют.

Француз вспомнил Томаса, его превращение. Значит, не единичный случай. Инфекция распространяется.

— Третья точка, — продолжил капитан. — Самая интересная. — Он положил фотографию на стол. — Мечеть в районе Дакка-Норд. Маленькая, частная, принадлежит богатому торговцу. Мои информаторы говорят: три недели назад туда начал приходить мулла. Высокий, худой, седая борода, шрам на лбу. Проводит закрытые собрания, человек десять-пятнадцать. Разговоры про джиннов, ифритов, конец света.

— Хафиз?

— Возможно. Описание совпадает. — Рахман постучал по фото. — Но подтвердить сложно. Торговец влиятельный, полиция не лезет. Но вчера один из моих людей подслушал разговор. Мулла говорил: «Скоро начнётся вторая волна. Город падёт.» Потом все разошлись. Мулла ушёл через чёрный ход, его больше не видели.

Маркус выпрямился.

— Вторая волна. Город падёт. Это не просто культ. Это план.

— Массовое заражение, — сказал Ахмед. — Он хочет превратить город в гнездо гулей.

Жанна встала, подошла к столу.

— Сколько людей в Дакке? Двадцать миллионов?

— Примерно, — кивнул Рахман.

— Если хотя бы процент заразится и превратится — это двести тысяч гулей. — Она посмотрела на Маркуса. — Армия не справится. Даже если бомбить город — слишком поздно. Паника, хаос, люди разбегутся, разнесут инфекцию по всей стране.

Тишина. Все понимали масштаб.

Маркус сложил фотографии.

— Проверим все три точки. Сегодня. Начнём с храма — ближе всего. Потом больница. Мечеть оставим на вечер, под темноту. Хафиз там появляется ночью, может, застанем.

— Состав? — спросила Жанна.

— Все, кто есть. Я, Пьер, Жанна, Ахмед, Рахман. Дополнительные бойцы остаются на базе, на подхвате. Если что-то пойдёт не так — вызовем.

Команда кивнула. Встали, начали собираться. Пьер проверил оружие: винтовка, магазины, нож, ампулы. Всё на месте. Вектор оставил — для ближнего боя в зданиях. Сегодня разведка, не штурм.

Через двадцать минут выехали. Два джипа, пикап сзади с людьми Рахмана. Дождь не прекращался. Вода стояла на дорогах, джипы плыли сквозь лужи, поднимая брызги.

Город остался позади. Началась дельта — заболоченная, зелёная, затопленная. Деревни на сваях, лодки вместо машин, буйволы по колено в воде. Местные смотрели на колонну равнодушно. Чужаки. Их дело.

Час езды, и дорога кончилась. Дальше только грунтовка, местами размытая. Джипы ползли медленно, буксовали. Рахман сидел впереди, указывал путь. Ещё километра три, и он махнул рукой:

— Стоп. Дальше пешком.

Вышли. Дождь усилился. Француз натянул капюшон, пошёл следом за капитаном. Жанна рядом, Ахмед и Маркус за ними. Люди Рахмана остались у машин.

Шли по тропе — узкой, скользкой, между деревьями и кустами. Вода текла ручьями. Грязь прилипала к берцам. Через десять минут вышли на поляну.

Храм.

Старый, полуразрушенный. Башня накренилась, колонны треснули, крыша провалилась. Стены покрыты мхом, лианами, корнями деревьев. Статуи богов — Ганеша, Шива, Кали — разбиты, обезглавлены. Место мёртвое, заброшенное.

Но следы свежие. Дюбуа присел, осмотрел землю. Босые ноги, много следов. Ведут внутрь храма. Вчера, может, позавчера.

— Они здесь были, — сказал он тихо.

Маркус поднял винтовку, включил фонарь.

— Заходим. Осторожно.

Пошли к входу. Дверей нет, только проём. Тьма внутри. Фонари прорезали её, выхватывая куски пространства. Зал большой, колонны, алтарь в глубине. На полу мусор, обломки, кости.

Много костей. Человеческих. Обглоданных.

Жанна остановилась, подняла одну. Череп. Свежий, ещё не высохший. Посмотрела на Маркуса.

— Тут кормились. Недавно.

Немец кивнул. Двинулись глубже. За алтарём нашли спуск — каменные ступени, ведущие вниз. Подвал. Фонарь Маркуса осветил тьму.

— Я первый, — сказал он. — Пьер за мной. Остальные прикрываете.

Спустились. Подвал затоплен частично — вода по щиколотку. Холодная, вонючая. Своды низкие, давящие. По стенам плесень, слизь.

И трупы.

Три тела в углу. Разложившиеся, изуродованные. Одежда местных жителей. Рахман подошёл, посветил, отвернулся.

— Деревня. Те, кто не успел сбежать.

Маркус осмотрел трупы. Следы укусов, разрывов. Пожирали не полностью — бросили, когда наелись.

— Гули были здесь. Но ушли. — Он огляделся. — Недавно. Часов шесть-восемь назад.

— Куда?

— Не знаю. — Немец поднялся наверх. — Проверим окрестности.

Вышли из храма. Обошли вокруг. Нашли следы, ведущие в джунгли. Много следов, двадцать-тридцать особей. Идут на север, к реке.

— Они мигрируют, — сказала Жанна. — Создали гнездо в храме, пожрали местных, ушли дальше.

— Организованно, — добавил Пьер. — Как армия. Не хаотично.

Рахман вытер лицо от дождя.

— Если они двигаются к городу…

— Нужно остановить, — закончил Маркус. — Но сначала проверим больницу. Может, там что-то узнаем о инфекции, о том, как она распространяется.

Вернулись к джипам. Поехали дальше, к Барисалу. Дождь не унимался. Дороги стали ещё хуже. Час пути превратился в два. Въехали в город к полудню.

Барисал был больше, чем деревни. Но такой же грязный, перенаселённый, хаотичный. Улицы узкие, дома облупленные, толпы людей. Больница на окраине — двухэтажное здание, обнесённое забором. У ворот полиция, барьеры. Никого не пускают.

Рахман подъехал, показал документы, переговорил. Пропустили. Заехали во двор. Вышли.

Главврач встретил их у входа — пожилой бенгалец в белом халате, измождённый, с тёмными кругами под глазами.

— Вы из ООН?

— Да, — сказал Маркус. — Нам нужно осмотреть место, где держали заражённого.

Врач кивнул, повёл внутрь. Коридоры пустые, тихие. Пахло хлоркой, смертью. Спустились в подвал. Там камера — решётка, замок. Внутри пусто, только следы крови на стенах.

— Здесь он умер, — сказал врач. — Утром мы нашли его мёртвым. Тело сожгли в тот же день, как вы велели по телефону.

Маркус осмотрел камеру. Кровь на стенах, царапины от ногтей. Француз подошёл ближе. Царапины глубокие, прорезали штукатурку. Сила нечеловеческая.

— Медсестра, которую он укусил, — где она? — спросила Жанна.

— Её тоже сожгли. Умерла через сутки, как я говорил капитану. — Врач достал блокнот. — Но я вёл записи. Симптомы, изменения. Может, поможет.

Протянул блокнот. Маркус пролистал. Описания совпадали с тем, что было у Томаса: низкая температура, серая кожа, изменение зрачков, агрессия, голод.

— Инкубационный период? — спросил немец.

— Сутки. Может, меньше. У женщины было быстрее — она превратилась за восемнадцать часов.

— Укус был глубоким?

— Да. Рваная рана на плече, до кости.

Ахмед записывал всё в планшет. Пьер стоял у решётки, смотрел на кровь. Вспомнил Томаса, его последние слова. Вспомнил вкус кофе.

Ещё два человека. Ещё две жертви. Сколько их будет, если не остановить?

— Есть ещё случаи в городе? — спросил Маркус.

— Не знаю. Официально — нет. Но слухи ходят. Люди пропадают, находят тела. Полиция молчит. — Врач нервно посмотрел на дверь. — Я хочу уехать. Жена требует. Но я врач, не могу бросить пациентов.

— Уезжайте, — сказал Маркус. — Если начнётся вспышка, вы ничем не поможете. Только заразитесь.

Врач кивнул, вышел. Команда осталась в подвале. Маркус позвонил Макгрегору, доложил.

— Ситуация критическая. Гули мигрируют, инфекция распространяется. Нужно поднимать тревогу, предупреждать правительство.

Из трубки донёсся голос британца, усталый:

— Правительство не поверит. Нечисть для них сказки. Нужны доказательства.

— Труп есть. Записи врача есть.

— Недостаточно. Нужен живой образец. Или видео нападения. Или массовая вспышка, которую не скроешь.

— К тому времени будет поздно.

— Знаю. Но таковы правила. — Пауза. — Делайте что можете. Найдите Хафиза. Остановите источник. Это единственный шанс.

Связь прервалась. Маркус убрал телефон, посмотрел на команду.

— Едем к мечети. Найдём Хафиза. Возьмём или убьём. Он ключ ко всему.

Поднялись наверх, вышли из больницы. Дождь наконец прекратился. Небо очистилось, выглянуло солнце. Но Пьер не чувствовал облегчения. Только тяжесть. Каждая минута приближала катастрофу. Где-то гули мигрируют. Где-то люди заражаются. Где-то Хафиз готовит вторую волну.

Сели в джипы, поехали обратно в Дакку. К мечети. К последней точке. К Хафизу.

Или к тому, кто им прикидывается.

Дорога заняла три часа. Солнце садилось, когда въехали в город. Небо стало красным, кровавым. Дакка гудела, жила, не зная, что над ней нависла угроза.

Француз смотрел в окно. Миллионы людей. Толпы, дома, жизнь. Если Хафиз запустит вторую волну — всё это превратится в ад. Гули на улицах, паника, резня. Город падёт за дни.

Нельзя допустить.

Джип свернул в узкий переулок. Впереди показалась мечеть — небольшая, белая, с зелёным куполом. Огни горят внутри. Люди входят, выходят. Вечерняя молитва.

Маркус велел остановиться в сотне метров. Команда вышла, спряталась в тени. Рахман достал бинокль, начал наблюдать.

— Вижу торговца. Владельца мечети. Он разговаривает с кем-то у входа. Высокий, худой, седая борода…

— Хафиз?

— Может быть. Слишком далеко, не вижу лица.

Пьер взял бинокль, посмотрел. Мулла стоял спиной, говорил с торговцем. Жестикулировал, что-то объяснял. Потом повернулся.

Лицо. Худое, изможденное, шрам через лоб. Глаза горят фанатизмом.

— Это он, — сказал француз. — Хафиз.

Команда напряглась. Маркус достал карту района, начал планировать.

— Заходим после молитвы. Когда народ разойдётся. Берём его тихо, без стрельбы. Если начнётся паника — упустим.

План был прост. Ждать. Наблюдать. Действовать в нужный момент.

Они ждали в тени, под дождём, который снова начался. Смотрели на мечеть, на муллу, на людей.

Охота продолжалась.

И добыча была близко.

Молитва затянулась. Люди выходили медленно, группами, задерживались у входа, разговаривали. Дождь моросил, но никто не спешил. Пьер сидел в джипе, смотрел в бинокль, изучал лица.

Что-то было не так.

Большинство выглядели нормально — усталые рабочие, торговцы, старики. Но некоторые… он присмотрелся. Трое мужчин у правой колонны. Стояли отдельно от остальных, не разговаривали. Просто стояли, глядя в пустоту. Кожа бледная, даже в сумерках видно. Движения странные — слишком плавные, будто заторможенные.

— Маркус, — позвал он тихо. — Справа, у колонны. Трое.

Немец взял второй бинокль, посмотрел.

— Вижу. Что с ними?

— Не знаю. Но двигаются неправильно.

Жанна тоже посмотрела.

— Кожа бледная. Как у Томаса на второй день.

Один из троих повернул голову. Медленно, механически. Посмотрел в их сторону. Дюбуа замер. Слишком далеко, чтобы видеть глаза, но движение было нечеловеческим. Шея повернулась слишком сильно, градусов на сто двадцать.

— Чёрт, — выдохнул Ахмед. — Это не люди.

Мужчина отвернулся, сказал что-то двум остальным. Те кивнули. Все трое двинулись к выходу. Шли странно — чуть шире шаг, чуть тяжелее ступают, но не так, чтобы бросалось в глаза. Обычный человек не заметит. Но легионер, обученный видеть аномалии, видел.

Они вышли из мечети, свернули в переулок. Француз проследил взглядом. Переулок тёмный, пустой.

— Они идут к реке, — сказал он. — Нужно проверить.

Маркус задумался.

— Разделимся. Жанна, Ахмед, Рахман — остаётесь здесь, наблюдаете за мечетью и Хафизом. Пьер, со мной. Проверим тех троих.

Вышли из джипа тихо. Пошли следом, держа дистанцию. Переулок вёл вниз, к набережной. Узкий, грязный, со стоками воды по краям. Трое шли впереди, не оборачиваясь.

Дюбуа и Маркус держались в тени, двигались бесшумно. Дошли до набережной. Трое остановились у старого причала. Стояли, глядя на воду.

Снайпер и командир спрятались за грудой ящиков, наблюдали.

Один из троих заговорил. Голос был странным — хриплым, с придыханием, но слова разборчивые. Бенгальский язык.

— Река чистая. Можно использовать.

Второй кивнул.

— Хафиз сказал — завтра. Вторая волна начнётся отсюда.

Третий повернулся к ним.

— Сколько нас будет?

— Пятьдесят. Может, больше. Хафиз готовит новых.

Француз и немец переглянулись. Они говорят. Планируют. Это не примитивные звери из подвала фабрики. Это что-то другое.

Первый присел, опустил руку в воду. Помолчал, потом выпрямился.

— Холодная. Хорошо. Мы будем быстрее.

Второй засмеялся — звук был неприятный, булькающий.

— Люди не поймут, что произошло. Пока не станет поздно.

Третий посмотрел на город.

— Город большой. Много еды. Хафиз обещал — мы будем сыты.

Они говорили спокойно, буднично. Как рабочие обсуждают завтрашнюю смену. Но слова были чудовищными.

Маркус прошептал в рацию:

— Жанна, вы слышите?

— Слышим, — донёсся голос рыжей. — Записываем.

— Они разумные. Почти человеческие.

— Понял. Что делаем?

Немец посмотрел на Пьера. Тот пожал плечами. Втроём против двоих — шансы неплохие. Но если те закричат, поднимут шум — Хафиз сбежит.

— Ждём, — решил Маркус. — Пусть уходят. Проследим, куда идут.

Трое постояли ещё минуту, потом развернулись, пошли обратно. Но не в сторону мечети. В другую — к трущобам на окраине.

Дюбуа и Маркус следовали на расстоянии. Трущобы встретили их лабиринтом узких проходов, жестяных хижин, грязи. Запах нечистот, мусора, гнили. Люди сидели у порогов, готовили на кострах, стирали в лужах. Никто не обращал внимания на троих.

Те дошли до дальнего угла трущоб, где хижины кончались и начинались заросли. Там, среди кустов, торчало старое здание — полуразрушенный склад. Окна выбиты, дверь сорвана. Трое зашли внутрь.

Легионер и немец подождали минуту, подошли ближе. Заглянули в окно.

Внутри было человек тридцать. Может, больше. Сидели, стояли, лежали. Все с бледной кожей, расширенными зрачками, странными движениями. Некоторые говорили — тихо, отрывисто. Некоторые молчали, просто смотрели в пустоту.

Но все были живы. Функционировали. Двигались, дышали, взаимодействовали.

Маркус снимал на камеру телефона. Приближал, фиксировал лица. Пьер смотрел, анализировал.

Это не гнездо примитивных гулей. Это что-то другое. Община. Группа заражённых, которые сохранили часть разума, способность говорить, планировать. Живут среди людей, маскируются, ждут сигнала.

В углу склада сидел ещё один — старше остальных, с более серой кожей. Говорил с группой из пяти человек. Показывал на карту, расстеленную на ящике. Карту города.

— Эти районы, — говорил он хриплым голосом. — Больницы, школы, рынки. Много людей. Начнём там. Заражение пойдёт быстро.

Один из пяти кивнул.

— А если военные придут?

— Хафиз сказал — они не успеют. К тому времени, как поймут, что происходит, половина города будет нашей.

Другой спросил:

— А мы? Что с нами будет после?

Старший посмотрел на него.

— Мы будем хозяевами. Хафиз обещал. Город станет нашим. Люди — кормом. Мы построим новый мир.

Молчание. Потом все закивали. Согласились.

Француз отошёл от окна, прислонился к стене. Маркус рядом, лицо каменное.

— Они верят ему, — прошептал немец. — Думают, что создают новый мир. Не понимают, что просто твари, инструменты.

— Или понимают, но им всё равно, — сказал Пьер. — Им обещали власть, еду, место в новом порядке. Для них это лучше, чем жизнь в трущобах.

— Революция мертвецов.

— Хуже. Революция тех, кто был никем, а стал хищником.

Они вернулись к джипу, доложили остальным. Жанна слушала, бледнея. Ахмед записывал. Рахман закурил, руки дрожали.

— Тридцать здесь, — сказал капитан. — Но Хафиз говорил про пятьдесят. Где остальные?

— Разбросаны по городу, — предположил Маркус. — Живут обычной жизнью, ждут сигнала. Работают, ходят на базары, в мечети. Неотличимы от людей.

— Как их найти?

— Никак. Пока они не нападут.

Жанна посмотрела на мечеть.

— Хафиз — ключ. Он контролирует их. Если убрать его…

— Они всё равно действуют, — перебил Пьер. — Видели? У них уже есть план, карты, цели. Даже без Хафиза они запустят вторую волну.

— Значит, нужно убрать всех, — сказал Маркус. — Хафиза и всю группу в складе. Одновременно.

— Как?

Немец достал телефон, позвонил Макгрегору. Коротко доложил. Попросил подкрепление, взрывчатку, разрешение на зачистку.

Британец ответил через минуту:

— Разрешение получено. Но тихо. Без паники. Склад взорвёте ночью, когда все внутри. Хафиза возьмёте после молитвы. Координируйте действия.

— Понял.

Связь прервалась. Маркус посмотрел на команду.

— План. В полночь подрываем склад. Все тридцать внутри будут уничтожены. Одновременно берём Хафиза здесь, у мечети. Допрашиваем, выясняем, где остальные. Зачищаем.

— А если он не скажет? — спросил Ахмед.

— Скажет, — ответил Рахман мрачно. — У меня есть методы.

Дюбуа смотрел на мечеть. Хафиз всё ещё там, внутри, проводит собрание. Фанатик, некромант, создатель чудовищ. Сколько жизней он уже разрушил? Томас, те двое в больнице, деревенские в храме, медсестра. Десятки, сотни.

И собирается убить миллионы.

— Есть ещё одна проблема, — сказал он. — Те, что в складе, говорили: они разумные, но голодные. Нападут не только для заражения. Нападут, чтобы есть. Если вторая волна начнётся — это будет не просто эпидемия. Это будет резня.

Жанна посмотрела на него.

— Ты видел гулей разного уровня?

— Да. В подвале фабрики — примитивные, звериные. Томас превращался медленнее, сохранял речь почти до конца. Те трое у причала — говорят, планируют, почти как люди. — Он задумался. — Инфекция эволюционирует. Или Хафиз научился контролировать процесс. Создаёт разные типы гулей под разные задачи.

— Солдаты, разведчики, командиры, — добавил Маркус. — Как армия.

— Именно.

Тишина. Все понимали масштаб угрозы. Это не просто стая голодных тварей. Это организованная сила с лидером, планом, ресурсами.

— Нужно действовать сейчас, — сказал немец. — Не ждать полуночи. Каждый час они готовятся, распространяются.

— Но как? — спросила Жанна. — Взорвать склад днём — куча свидетелей. Взять Хафиза при народе — паника.

Маркус думал. Потом:

— Разделим операции. Пьер, ты с Ахмедом идёте к складу. Закладываете взрывчатку, ставите на таймер. Взрыв в два часа ночи, когда все спят. Я, Жанна, Рахман берём Хафиза после молитвы, когда он выйдет. Везём на базу, допрашиваем. К утру зачистим всех остальных по информации от него.

План был рискованный, но другого не было. Команда кивнула.

Ахмед достал взрывчатку из джипа — пластит, детонаторы, таймеры. Пьер проверил оружие, взял глушитель для пистолета. Если кто-то увидит — придётся убирать тихо.

Они двинулись к складу через трущобы. Ночь опустилась, фонари не горели, только костры тут и там. Люди спали в хижинах, на земле, в лодках. Мир нищеты, где смерть — обыденность.

Дошли до склада. Заглянули в окно. Большинство гулей спали — сидели, прислонившись к стенам, или лежали на полу. Несколько бодрствовали, переговаривались тихо. Старший с картой отсутствовал.

Легионер обошёл здание, нашёл трещину в стене сзади. Пролез внутрь. Ахмед следом. Двигались бесшумно, в тени. Заложили пластит под опорные балки. Три заряда, каждый по килограмму. Подключили детонаторы, выставили таймеры — два ноль-ноль.

Один из гулей повернул голову, посмотрел в их сторону. Француз замер. Гуль смотрел долго, потом отвернулся. Не увидел? Или не посчитал угрозой?

Они закончили, вылезли наружу. Вернулись к джипу. Доложили по рации.

— Заложено. Взрыв в два ноль-ноль.

— Понял. Мы готовимся к захвату Хафиза. Молитва заканчивается через десять минут.

Команда заняла позиции. Пьер и Ахмед спрятались в переулке напротив мечети. Маркус, Жанна, Рахман — с другой стороны. Ждали.

Молитва закончилась. Люди начали выходить. Хафиз вышел последним, с торговцем. Они о чём-то говорили, смеялись. Фанатик выглядел довольным, уверенным.

Он простился с торговцем, пошёл по улице. Один. Маркус дал знак. Команда двинулась следом. Хафиз свернул в переулок. Тёмный, пустой. Идеально.

Маркус ускорился, догнал его. Рахман с другой стороны. Окружили. Хафиз обернулся, увидел их. Лицо исказилось.

— Вы…

Немец ударил его рукояткой пистолета по голове. Хафиз осел. Рахман подхватил, потащил к джипу. Жанна прикрывала. Пьер и Ахмед страховали с другой стороны.

Затолкали его в джип, связали, заткнули рот. Уехали. Быстро, тихо, без свидетелей.

Хафиз в руках.

Через четыре часа склад взорвётся.

Охота вышла на финишную прямую.

И легионер чувствовал — что-то ещё не так. Что-то они упустили.

Хафиз был слишком спокоен. Даже связанный, даже пленённый — он улыбался.

Будто всё шло по плану.

Его плану.

Глава 9

Хафиз заговорил через три часа. После того, как Рахман показал ему фотографии сгоревшего склада, останки тридцати гулей, он понял — план провалился. Сломался быстро. Дал семь адресов по городу и окраинам. Семь точек, где прятались группы заражённых.

В четыре утра команда выдвинулась. Полный состав — Маркус, Пьер, Жанна, Ахмед, Рахман, плюс дополнительные бойцы: Коул и Дэвис с огнемётами, Питер с пулемётом, Ян со взрывчаткой. Восемь человек. Семь целей. До рассвета.

Первая точка — подвал жилого дома в трущобах. Маркус вёл, Пьер за ним. Спустились по скользким ступеням. Вода по щиколотку, тьма, запах гнили. Фонари прорезали мрак.

Пять гулей. Спали, прислонившись к стенам. Один открыл глаза — жёлтые, светящиеся. Зашипел. Остальные проснулись мгновенно.

Маркус выстрелил первым. Дробовик грохнул, серебряная дробь разворотила голову ближайшему. Дюбуа дал очередь из винтовки — второй гуль упал, грудь разворочена. Жанна справа, одиночные выстрелы — третий и четвёртый получили в череп, рухнули.

Пятый прыгнул на Питера. Тот не успел развернуть пулемёт. Гуль сбил его, когти полоснули по броне. Француз вскинул винтовку, но угол неудобный. Рахман выстрелил из пистолета — три раза, в упор. Серебро сработало. Гуль взвыл, отшатнулся. Питер оттолкнул его, Маркус добил выстрелом в голову.

— Чисто, — сказал немец. — Сжигаем и уходим.

Коул дал струю огня. Трупы вспыхнули. Вонь паленой плоти, дым. Вышли наверх, закрыли подвал, двинулись дальше.

Вторая точка — старая фабрика на окраине. Заброшенная, ржавая. По данным Хафиза, там десять гулей. Более организованных, разумных.

Вошли тихо, группой. Цех пустой, станки ржавые, крыша провалилась. Свет луны пробивался сквозь дыры. Никого.

— Засада, — прошептал Пьер.

Слишком поздно.

Гули атаковали сверху. Прыгали с балок, с перекрытий. Двенадцать, не десять. Быстрые, скоординированные.

Команда открыла огонь. Грохот выстрелов, вспышки, крики. Один гуль упал на Дэвиса, сбил огнемёт. Дэвис выхватил нож, ударил в шею. Гуль захрипел, но не отпускал. Коул развернулся, дал огня. Оба — Дэвис и гуль — вспыхнули.

— Дэвис! — Коул бросился к нему.

— Назад! — рявкнул Маркус. — Прикрываю!

Немец встал перед горящим Дэвисом, стрелял очередями. Трое гулей атаковали, он уложил двоих, третий прорвался. Жанна выстрелила — пуля прошла гулю через глаз, вышла через затылок. Тварь упала.

Дюбуа работал методично. Короткие очереди, два-три выстрела на цель. Голова или центр масс. Пять гулей упало от его огня. Магазин кончился, сбросил, вставил новый. Секунды три. Гуль успел подбежать. Француз не успел вскинуть винтовку. Выхватил нож — артефактный. Ударил снизу вверх, в живот. Лезвие прошло сквозь плоть, рёбра, достало до сердца. Гуль застыл, захрипел, осел.

Последние трое попытались сбежать. Питер открыл огонь из пулемёта. Длинная очередь, трассеры прочертили воздух. Все трое упали, изрешечённые.

Тишина. Дым. Запах крови и горелого мяса.

Дэвис лежал на полу, обгоревший, не дышал. Коул стоял над ним, лицо окаменело.

— Он мёртв.

Маркус подошёл, проверил пульс. Кивнул.

— Забираем тело. Хороним по-человечески.

Питер и Ян подняли Дэвиса, понесли к джипу. Остальные облили трупы гулей горючим, подожгли. Фабрика начала гореть. Вышли, сели в машины, поехали дальше.

Две точки из семи. Одна смерть.

Третья точка — лодочный причал у реки. Хафиз сказал: там восемь гулей, используют лодки для перемещения. Подплывают к деревням ночью, похищают людей.

Подъехали тихо, выгрузились. Причал деревянный, старый, скрипучий. Лодки покачивались на воде. Туман стелился над рекой.

Маркус дал знак — разделиться. Он, Ахмед и Рахман слева. Пьер, Жанна, Питер, Коул справа. Ян остался у машин, страховка.

Дюбуа пошёл вдоль причала, прижимаясь к ящикам, сетям. Жанна рядом, винтовка наготове. Питер замыкал.

Гули были в лодках. Пятеро сидели, неподвижные, будто статуи. Шестой стоял на носу, смотрел на реку. Ещё двое под причалом, в воде. Только головы торчат. Ждали.

Засада. И они её знали.

Француз остановился, поднял руку. Команда застыла. Он смотрел на гулей в лодках. Они не двигались. Слишком спокойны. Слишком готовы.

— Маркус, — прошептал он в рацию. — Они ждут нас.

— Вижу. Действуем одновременно. По моему сигналу.

Пауза. Потом:

— Огонь!

Команда открыла огонь с двух сторон. Гули в лодках вскочили, бросились врассыпную. Двое из воды вынырнули, прыгнули на причал. Один схватил Рахмана за ногу, потащил. Капитан упал, выстрелил в упор. Серебряная пуля разнесла гулю челюсть. Тот отпустил, рухнул в воду.

Второй из воды атаковал Ахмеда. Марокканец отшатнулся, споткнулся, упал. Гуль навис над ним, пасть раскрыта, зубы как лезвия. Ахмед вскинул карабин, уперся стволом в грудь, выстрелил. Раз, два, три. Гуль содрогнулся, упал рядом.

Пьер и Жанна работали в паре. Он стрелял в тех, что на причале. Она — в лодках. Синхронно, без слов. Два гуля упали от его огня. Три от её. Питер добил последнего из пулемёта.

Восемь трупов. Ни одной своей потери.

— Быстро и чисто, — сказал Маркус. — Так и надо.

Сожгли трупы прямо в лодках. Огонь отражался в воде, дым поднимался в небо. Уехали.

Четвёртая точка — подземный туннель под старым рынком. Хафиз сказал: там двенадцать гулей, они выходят ночью через канализацию, охотятся на рынке.

Спустились через люк. Туннель узкий, низкий, воды по пояс. Тьма абсолютная. Фонари на касках, оружие вперёд.

Гули напали из темноты. Сразу, без предупреждения. Четверо с фронта, трое сзади, остальные с боков, из ответвлений туннеля. Окружили.

Маркус закричал:

— Круговая оборона!

Команда сгруппировалась спина к спине. Стреляли во все стороны. Грохот в замкнутом пространстве оглушал даже сквозь беруши. Вспышки выстрелов выхватывали куски тьмы — морды гулей, когти, зубы.

Француз стрелял перед собой. Магазин кончился за десять секунд. Сбросил, вставил новый. Гуль прорвался, схватил его за горло. Когти впились, но броня выдержала. Дюбуа ударил прикладом в морду. Череп треснул. Гуль не отпускал. Он выхватил нож, полоснул по шее. Артефактное лезвие перерезало всё — кожу, мышцы, позвонки. Голова отлетела. Тело упало в воду.

Жанна рядом, стреляла одиночными. Каждый выстрел — попадание. Три гуля упали. Четвёртый прыгнул на неё сверху, из вентиляционной шахты. Она не успела увернуться. Упали вместе в воду.

Пьер развернулся, выстрелил. Гуль на Жанне дёрнулся, но не упал. Попал в плечо, не в голову. Француз прыгнул, сбил гуля с неё, ударил ножом в затылок. Лезвие вошло в основание черепа. Гуль затих.

Помог Жанне встать. Она кашляла, плевалась водой.

— Спасибо.

— Не за что.

Бой продолжался. Коул жёг огнемётом — пламя ревело, заполнило туннель. Трое гулей сгорели заживо, визжали, метались. Питер расстреливал остальных. Маркус, Рахман, Ахмед добивали раненых.

Через две минуты все гули были мертвы. Команда стояла по пояс в воде, дышала тяжело, дрожала от адреналина.

— Потери? — спросил Маркус.

— Жанна глотнула воды, — сказал Пьер. — Нужно обработать серебром.

Ахмед достал ампулу, разбил, дал ей выпить. Рыжая проглотила, скривилась.

— Мерзость.

— Но работает, — сказал Маркус. — Все остальные целы?

Кивки.

— Тогда выходим. Ещё три точки.

Вылезли из туннеля. Рассвет начинался. Небо розовело. Город просыпался. Люди не знали, что этой ночью под ними шла война.

Пятая точка — крыша заброшенной школы. Шесть гулей, по словам Хафиза. Используют высоту, прыгают на жертв сверху.

Поднялись по пожарной лестнице. Крыша плоская, покрыта гравием, старыми вентиляционными шахтами. Шесть гулей сидели в кругу. Не спали. Ждали.

Один встал, посмотрел на команду. Заговорил. Голос хриплый, но слова чёткие:

— Хафиз сказал, вы придёте.

Маркус поднял дробовик.

— Сдавайтесь. Живыми будет легче.

Гуль засмеялся — звук мерзкий, булькающий.

— Мы уже не живые. И не мёртвые. Мы новые. Мы будущее.

— Будущее сгорит, — сказал Маркус и выстрелил.

Гули атаковали. Все шестеро разом. Быстрее, чем в туннеле. Быстрее, чем на фабрике. Эти были обучены, тренированы.

Один запрыгнул на Питера, повалил, начал рвать броню когтями. Питер орал, бил кулаками. Коул подбежал, дал огня. Гуль сгорел, но Питер тоже загорелся. Покатился по крыше, сбивая пламя.

Двое атаковали Маркуса с двух сторон. Немец крутился, стрелял, но они были слишком быстры. Один полоснул когтями по руке. Кровь брызнула. Маркус рявкнул от боли, но не отступил. Развернулся, ударил прикладом. Череп гуля треснул. Второго пристрелил Рахман.

Пьер дрался с третьим. Гуль был сильнее, быстрее. Уворачивался от выстрелов, прыгал, атаковал с разных углов. Француз бросил винтовку, выхватил нож. Ближний бой. Гуль прыгнул. Дюбуа встретил его ударом — лезвие прошло под рёбра, вверх, к сердцу. Гуль захрипел, обмяк. Упал.

Жанна расстреляла четвёртого и пятого. Одиночные выстрелы, хладнокровно. Оба упали с пробитыми черепами.

Шестой попытался сбежать. Прыгнул с крыши, на соседнее здание. Рахман выстрелил, промахнулся. Гуль побежал дальше.

— Я за ним! — крикнул Пьер и побежал к краю крыши.

Прыгнул. Полетел. Три метра разрыва. Приземлился на другой крыше, покатился, встал. Гуль впереди, метров двадцать. Бежит, не оборачивается.

Француз побежал следом. Перепрыгивал через вентиляционные шахты, трубы. Прыгал на следующую крышу. Ещё одну. Гуль не отставал.

Дюбуа остановился, вскинул винтовку, прицелился. Выстрел. Гуль споткнулся, упал. Попал в ногу. Не убил, но остановил.

Подбежал. Гуль лежал, держался за раненую ногу. Смотрел на француза жёлтыми глазами.

— Ты не остановишь нас, — прохрипел он. — Хафиз один из многих. Другие придут. Мир меняется.

— Может, — сказал Пьер. — Но не сегодня.

Выстрелил в голову. Гуль затих.

Вернулся к команде. Питер сидел, обожжённый, но живой. Маркус бинтовал руку, кровь остановилась. Остальные целы.

— Две точки осталось, — сказал немец. — Доделаем, вернёмся на базу.

Шестая точка — склад у реки. Десять гулей. Самая крупная группа после взорванного склада. Окружили здание, закрыли выходы. Коул и Ян заложили взрывчатку. Взорвали вход. Команда ворвалась.

Гули не сопротивлялись. Сидели в углу, все десять. Смотрели на бойцов. Не нападали.

Маркус прицелился.

— Почему не деретесь?

Один из гулей — старший, с более серой кожей — заговорил:

— Потому что бесполезно. Вы сильнее. Мы знаем. Хафиз ошибся. Думал, людей легко победить. Но вы не просто люди. Вы охотники.

— Значит, сдаётесь?

— Мы уже мертвы. Внутри. Человек умер, когда нас заразили. Осталось только это. — Он показал на себя. — Голод, инстинкты, чужие мысли. Убейте нас. Быстро.

Маркус колебался. Потом кивнул.

— Быстро.

Команда открыла огонь. Десять гулей упали за секунды. Не кричали, не сопротивлялись. Просто умерли.

Сожгли трупы. Вышли.

Седьмая точка — последняя. Квартира в жилом доме. Три гуля, по данным Хафиза. Живут как обычные люди, работают, ждут сигнала.

Поднялись по лестнице. Дверь взломали. Вошли.

Квартира обычная. Мебель, посуда, одежда. На кровати спали двое — мужчина и женщина. Гули, но внешне почти неотличимы от людей. Третий сидел у окна, смотрел на рассвет.

Повернулся, увидел команду. Встал.

— Вы пришли, — сказал он спокойно. — Хафиз обещал, что у нас будет новая жизнь. Лучше, чем раньше. Мы были никем. Нищими, голодными, забытыми. Он сделал нас сильными. Дал цель.

— Он сделал вас убийцами, — сказала Жанна.

— Мы ещё никого не убили. Ждали приказа. — Гуль посмотрел на спящих. — Они мои брат и сестра. Мы заразились вместе. Думали, станем свободными. Но стали рабами. Голод не отпускает. Каждую ночь хочется охотиться, убивать, есть. Сдерживаемся, но трудно.

— Хотите, чтобы мы вас убили? — спросил Пьер.

Гуль кивнул.

— Да. Пока мы ещё помним, кто были. Пока не превратились в зверей окончательно.

Француз поднял винтовку. Выстрелил. Одиночный выстрел в голову. Гуль упал. Двое на кровати проснулись, вскочили. Жанна и Маркус выстрелили одновременно. Оба упали.

Тишина.

Команда стояла в квартире, где жили обычные люди, ставшие чудовищами. Где мечты о новой жизни обернулись кошмаром.

— Всё, — сказал Маркус. — Семь точек зачищены. Возвращаемся.

Вышли из квартиры, спустились. Сели в джипы. Ехали молча. Солнце поднималось, город просыпался. Люди шли на работу, открывали лавки, везли детей в школу. Не знали, что этой ночью их спасли. Что война прошла рядом, невидимая.

На базу въехали в семь утра. Охрана открыла ворота. Команда выгрузилась. Грязные, уставшие, в крови и саже. Дэвиса несли в мешке. Маркус с перевязанной рукой. Питер обожжённый. Жанна кашляла. Остальные целы, но измотаны.

Макгрегор встретил их у штаба.

— Доклад?

— Семь точек зачищены. Семьдесят четыре гуля уничтожено. Один погибший с нашей стороны — Дэвис. Трое ранены, но не заражены. Хафиз на допросе дал всю информацию. Больше скоплений гулей в городе нет.

— Хорошая работа, — сказал британец. — Идите отдыхайте. Завтра разбор.

Команда разошлась. Пьер дошёл до своей комнаты, сбросил снаряжение, рухнул на койку. Не разделся. Просто лёг. Тело болело, мышцы ныли, уши звенели от выстрелов.

Постучали в дверь. Он приоткрыл глаза.

— Войдите.

Жанна. Такая же грязная, уставшая. Села на край койки.

— Как ты?

— Живой.

— Это хорошо.

Молчали. Потом она легла рядом. Просто лежала, не прижимаясь. Два солдата после боя, слишком уставшие для чего-то большего.

— Спасибо, что вытащил из воды, — прошептала она.

— Уже второй раз благодаришь за воду, — усмехнулся он.

— Потому что ты лезешь за людьми туда, куда нормальные не полезут.

— Может, я ненормальный.

— Может. — Она закрыла глаза. — Но мне нравится.

Он тоже закрыл глаза. Слышал её дыхание, чувствовал тепло рядом. Не больше. Просто присутствие. Живое, человеческое.

За окном город жил. Кричали птицы, гудели машины, люди шли по своим делам. Не зная, что под ними, в подвалах, туннелях, на крышах шла война. И выиграли её восемь человек. Восемь охотников на нечисть.

Один из которых отдал жизнь. Дэвис. Хороший парень, любил шутить, курил сигары. Сгорел, защищая товарищей.

Ещё один призрак.

Пьер почувствовал, как рука Жанны нашла его руку, сжала. Он сжал в ответ. Держались, якорили друг друга. Два человека в море смерти, войны, мрака.

Но живые. Пока.

Уснули так, держась за руки, не раздевшись, грязные и измотанные.

Война закончилась.

На этот раз. Или нет?

Допросная комната. Бетонные стены, стол, три стула, лампа под потолком. Восемь утра. Хафиз сидел привязанным к стулу, руки за спиной, лицо избитое — Рахман поработал перед тем, как ублюдка забрали на базу.

Немец сел напротив, положил на стол фотографии сгоревшего склада. Дюбуа встал у стены, наблюдал. Хафиз смотрел на фото, лицо бесстрастное.

— Тридцать ваших мертвы, — сказал Маркус. — Ещё семьдесят четыре зачищены по вашим адресам. План провалился. Города не будет. Вашей армии не будет. Вы проиграли.

Хафиз поднял взгляд. Глаза тёмные, спокойные.

— Проиграл я. Да. Но не мы.

— Что это значит?

— Значит, что я был пешкой. Как и вы.

Маркус наклонился вперёд.

— Объясняйте.

Хафиз усмехнулся. Посмотрел на часы на стене — восемь ноль пять.

— У меня есть время. Расскажу всё.

И рассказал.

Год назад к нему пришёл человек. Высокий, в тёмном плаще, лицо скрыто шарфом. Назвался только «Лидер». Предложил сделку: знания, ресурсы, власть в обмен на работу. Создать армию гулей, подготовить почву для большего. Хафиз согласился. Ему дали книги, запретные тексты, деньги, контакты.

Он изучал некромантию, магию крови, ритуалы превращения. Ездил по стране, искал могилы, трупы, нищих, которым нечего терять. Проводил эксперименты. Большинство умирало. Некоторые превращались в примитивных гулей — тупых, звериных. Но некоторые сохраняли разум, становились разумными гулями. Управляемыми.

Он создал три группы. Первая — примитивы, для атак, запугивания. Вторая — разумные, для планирования, организации. Третья — почти люди, для маскировки, шпионажа.

План был прост: поднять панику в дельте, привлечь внимание, затем ударить по городу. Массовое заражение, хаос, падение правительства. Новый порядок. Хафиз будет правителем нового мира, где гули и люди сосуществуют. Гули правят, люди служат.

Маркус слушал, записывал. Пьер стоял, смотрел на Хафиза. Что-то не сходилось. Слишком гладко рассказывает. Без пыток, без давления. Как будто хочет, чтобы они знали.

Хафиз снова посмотрел на часы. Восемь двадцать.

— Где этот Лидер сейчас? — спросил Маркус.

— Не знаю. Он приходил три раза. Первый раз — год назад, с предложением. Второй — полгода назад, с книгами и деньгами. Третий — месяц назад, с последними инструкциями. Сказал: действуйте, мы прикроем. Больше не появлялся.

— Описание?

— Высокий, метр девяносто. Голос глубокий, акцент странный. Не бенгальский, не индийский, не пакистанский. Европейский, может быть. Руки в перчатках, всегда. Шрамов не видел, лица не видел. Только глаза. Серые. Холодные.

Маркус посмотрел на Пьера. Тот пожал плечами. Описание расплывчатое. Может быть кто угодно.

— Зачем он это делает? — спросил немец. — Какая цель?

Хафиз усмехнулся.

— Не сказал. Только намекнул: мир меняется, старый порядок рушится, готовьтесь к новому. Гули — первый шаг. Потом будут другие. Вампиры, оборотни, демоны. Нечисть выходит из тени. Скоро люди узнают правду.

— Бред фанатика.

— Может быть. — Хафиз снова посмотрел на часы. Восемь сорок. Что-то мелькнуло в его глазах. Напряжение. Ожидание. — Или может, правда.

Француз шагнул вперёд.

— Почему вы смотрите на часы?

Хафиз медленно повернул голову, посмотрел на него. Улыбнулся.

— Жду.

— Чего?

— Узнаете скоро.

Маркус встал, подошёл к Хафизу, схватил за воротник.

— Говори сейчас. Чего ждёшь?

Хафиз молчал. Смотрел на часы. Восемь пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Девять ноль-ноль.

Что-то изменилось в его лице. Кожа начала сереть. Глаза расширились. Зрачки потемнели, стали жёлтыми. Он дёрнулся, верёвки натянулись. Дёрнулся снова, сильнее. Верёвки треснули.

— Чёрт! — Маркус отшатнулся, выхватил пистолет.

Хафиз разорвал верёвки. Встал. Тело выгнулось, кости хрустнули. Кожа стала серой полностью. Когти выросли из пальцев. Зубы удлинились, заострились. Он превращался. Прямо здесь, прямо сейчас.

Но не в обычного гуля. Во что-то другое. Больше, сильнее.

Он открыл рот, заговорил. Голос хриплый, раздвоенный, будто два голоса разом:

— Лидер… был прав. Час пришёл. Я… был приманкой. Вы… клюнули.

Маркус выстрелил. Пуля попала в грудь. Серебряная. Хафиз дёрнулся, но не упал. Посмотрел на рану, засмеялся.

— Серебро… не работает… на меня. Лидер… дал защиту.

Дюбуа выхватил нож, шагнул вперёд. Хафиз развернулся, ударил. Когти полоснули по броне, прорезали, достали до кожи. Француз отшатнулся, ударил ножом. Лезвие вошло в бок Хафиза. Тот взвыл, отпрыгнул.

Маркус стрелял снова и снова. Пули попадали, но не останавливали. Хафиз двигался к двери. Снайпер преградил путь, ударил ножом в шею. Попал. Кровь брызнула — чёрная, густая. Хафиз схватил его за горло, швырнул в стену.

Дверь распахнулась. Хафиз выбежал. Маркус бросился следом, стреляя. Коридор, лестница, выход. Хафиз прыгнул через ограду, побежал к городу. Исчез в переулках.

Пьер поднялся, держась за бок. Рана неглубокая, но кровоточит. Маркус вернулся, лицо мрачное.

— Упустили.

— Он дал нам информацию специально, — сказал француз. — Ждал девяти часов. Что-то должно произойти в девять.

Немец посмотрел на часы. Девять ноль три.

— Что?

Дюбуа вспомнил. Хафиз говорил: «Я был приманкой. Вы клюнули». Приманка. Отвлечение. Пока они зачищали семь точек, гонялись за гулями, кто-то делал что-то другое. Настоящий план.

Он вспомнил ещё. Все операции. Храм, больница, мечеть. Кто вёл их? Кто давал адреса, информацию, координировал?

Рахман.

Капитан Рахман.

Где он?

Француз выбежал в коридор, огляделся. Рахмана нигде не было. Его не было на допросе. Не было после возвращения на базу.

— Маркус, где Рахман?

Немец нахмурился.

— Не знаю. После зачистки он уехал в полицию, сказал — доложит начальству.

— Когда?

— Час назад. В восемь.

Пьер почувствовал холод в животе. Рахман. Капитан полиции, их проводник, информатор. Который появился так вовремя. Который знал всё. Который вёл их точно туда, куда нужно.

Который был частью плана.

Он бросился к окну, посмотрел на город. Обычное утро. Люди, машины, суета.

Потом увидел.

Вспышка. На севере города. Огромная, яркая. Потом грохот. Отложенный, потому что далеко. Ударная волна докатилась через несколько секунд, окна задребезжали.

Вторая вспышка. На востоке. Ещё грохот. Столб дыма поднялся в небо.

Третья. Четвёртая. Пятая.

По всему городу. Одновременно.

Высотки. Офисные здания, отели, жилые комплексы. Вспыхивали как факелы. Огонь взметался вверх, пожирая этажи. Стекло сыпалось вниз, сверкая на солнце. Люди кричали, выпрыгивали из окон.

Взрывы продолжались. Шестой. Седьмой. Десятый. Двадцатый.

Город горел.

Маркус подбежал к окну, замер.

— Боже…

Пьер смотрел на огонь, дым, хаос. Понимал. Пока они гонялись за гулями в трущобах, подвалах, складах — кто-то заложил взрывчатку в ключевых зданиях города. Высотки, центры, больницы, школы. Подготовил всё заранее. И в девять ноль-ноль запустил.

Массовая атака. Не на окраинах. В центре. Там, где больше всего людей.

Паника началась мгновенно. Сирены, крики, грохот обрушающихся зданий. Улицы заполнились толпами. Люди бежали, давили друг друга, не понимая, что происходит.

И в этом хаосе…

Дюбуа увидел. На одной из улиц, в толпе. Фигуры двигались не так, как люди. Быстрее, агрессивнее. Нападали. Хватали, кусали, рвали. Гули. Не семьдесят четыре, которых они зачистили. Другие. Сотни. Тысячи.

Город кишел ими.

Рахман. Хафиз. Лидер. Всё было спектаклем. Отвлечением. Пока двадцать восьмой отдел зачищал мелкие группы, настоящая армия ждала сигнала. И получила его в девять утра.

Телефон Маркуса зазвонил. Он ответил. Лицо стало белым.

— Понял. Мы выезжаем.

Отключился. Посмотрел на Пьера.

— Макгрегор говорит: атака по всему городу. Минимум пятьдесят точек взрыва. Тысячи гулей на улицах. Армия мобилизуется, но не успеет. Полиция разбежалась. Мосты блокированы. Аэропорт захвачен.

— Рахман?

— Его видели возле одного из взрывов. Командовал группой гулей. Он с ними.

Француз сжал кулаки. Рахман. Капитан, который помогал им, прикрывал, вёл. Предатель. Агент Лидера. Сколько времени играл роль? Месяцы? Годы?

Сколько ещё таких?

Маркус побежал к выходу.

— Собираем команду! Выезжаем! Спасаем, кого можем!

Пьер побежал следом. В коридоре столкнулись с Жанной и Ахмедом. Оба смотрели в окна, лица бледные.

— Что происходит? — спросила Жанна.

— Война, — ответил Дюбуа. — Настоящая.

Они выбежали на двор базы. Макгрегор кричал команды, солдаты бегали, грузили оружие, снаряжение. Вертолёт взлетал, направляясь к городу. Джипы выезжали через ворота.

За оградой город горел. Дым застлал небо. Огонь пожирал высотки. Сирены выли. Взрывы продолжались.

И в этом аду — гули охотились.

Дюбуа посмотрел на Жанну. Она смотрела на город, лицо твёрдое, решительное. Повернулась к нему.

— Готов?

— Готов.

Она кивнула. А где-то в городе, среди дыма и криков, Рахман стоял на крыше, смотрел на свою работу и улыбался.

План сработал.

Дакка пала.

База гудела. Сирены выли где-то за стенами, вертолёты взлетали один за другим, солдаты бегали, кричали команды. Макгрегор орал в рацию, координировал эвакуацию гражданских. Маркус собирал снаряжение, готовил выезд. Жанна проверяла винтовку, лицо сосредоточенное. Ахмед говорил с кем-то по телефону, голос срывался.

Пьер стоял у окна в коридоре второго этажа, смотрел на город. Дым застлал небо. Огонь пожирал высотки — одна за другой вспыхивали, рушились, падали. Взрывы продолжались. Где-то близко, где-то далеко. Грохот докатывался волнами.

Он курил, затягивался глубоко, выдыхал дым в открытое окно. Думал.

Рахман.

Капитан полиции. Проводник. Союзник. Предатель.

Но не просто предатель. Что-то большее.

Француз закрыл глаза, заставил себя вспоминать. Раскладывать. Анализировать. Да и в легионе, Зоне, других ЧВК научили видеть паттерны, аномалии, нестыковки. Сейчас нужно было применить это.

Первая встреча. Рахман появился через час после их прибытия. Макгрегор представил как местного контакта, у которого есть информация. И информация была. Подробная, детальная. Деревня с пропавшим рыбаком, кладбище с вскрытыми могилами, фабрика, Хафиз. Имена, места, связи.

Тогда Дюбуа подумал: хороший коп, знает свой город.

Сейчас думал: откуда столько деталей? Полиция не расследует гулей, официально их не существует. Но Рахман знал всё. Сразу. Будто ждал вопросов. Будто готовился.

Потом поездка к фабрике. Капитан вёл без карты, без GPS. По узким дорогам дельты, через деревни, точно. Остановился в трёхстах метрах. Сказал: дальше не проедем.

Идеальная позиция. Ближе — спугнут гулей. Дальше — долго идти. Ровно триста метров.

Как он знал? Разведка? Информаторы?

Или потому что сам там был раньше. Организовал гнездо. Знал каждый метр.

Первый штурм фабрики. Гулей было двадцать, а говорили про пять-шесть. Они атаковали организованно, с разных сторон, координированно. Засада. Кто-то их предупредил.

Хафиз был в городе, в мечети. Не мог командовать из фабрики. Значит, был кто-то ещё. Кто-то на месте. Кто-то, кто знал, что придут охотники.

Рахман исчез на час после штурма. Сказал: проверю периметр. Вернулся, доложил: гули ушли, след потерян.

Что он делал тот час?

Легионер открыл глаза, посмотрел на пепельницу на подоконнике. Окурков много — не его, чужих. Кто-то стоял здесь до него, курил, думал о том же.

Три точки на следующий день. Храм, больница, мечеть. Рахман дал адреса. Все точки проверились. Везде следы гулей. Храм пустой, больница с заражёнными, мечеть с Хафизом.

Идеальная цепочка зацепок. Не слишком много, не слишком мало. Ровно достаточно, чтобы команда работала, чувствовала прогресс. Не расслаблялась, но и не подозревала.

Классическая тактика управления. В легионе учили: если хочешь контролировать операцию противника, давай ему маленькие победы. Пусть думает, что побеждает. Пока ты готовишь главный удар.

Склад с тридцатью разумными гулями. Рахман привёл их туда, следом за тремя тварями от мечети. Нашли, заложили взрывчатку, взорвали. Тридцать мертвы. Победа.

Но Хафиз говорил про пятьдесят. Где остальные двадцать?

Рахман сказал: разбросаны по городу, Хафиз даст адреса.

И дал. Семь точек, семьдесят четыре гуля. Зачистили за ночь. Устали. Дэвис погиб. Маркус ранен. Питер обожжён. Все вымотались.

Расслабились. Подумали: всё кончено, гули уничтожены.

А в девять утра город взорвался.

Дюбуа затянулся, выдохнул дым сквозь зубы. Смотрел на огонь за окном.

Рахман дал семь точек. Все подтвердились. Все зачистили. Реальные гнёзда, реальные гули.

Но это были жертвенные пешки. Сто особей из тысяч. Отвлечение. Пока команда гонялась за ними, настоящая армия ждала сигнала.

А взрывчатка закладывалась в пятьдесят зданий. Пока они штурмовали подвалы и склады, кто-то носил тротил на крыши, в подсобки, в технические этажи. Ставил таймеры на девять ноль-ноль.

Кто координировал? Кто организовал логистику? Кто знал город так хорошо, чтобы выбрать ключевые здания?

Местный. Человек с ресурсами. Связями. Доступом.

Полицейский.

Француз вспомнил допрос Хафиза. Культист рассказал о Лидере. Высокий европеец, метр девяносто, серые глаза, акцент. Приходил три раза за год.

Рахман не подходил под описание. Бангладешец, метр восемьдесят пять, тёмные глаза.

Но что, если описание было ложью? Что, если Лидер, которого видел Хафиз, был актёром? Подставным лицом?

Дюбуа знал, как работают глубокие операции. Сам участвовал в Зоне, когда легион прикрывал чёрные сделки под видом миротворцев. Настоящие игроки никогда не светятся. Нанимают посредников, создают легенды, управляют из тени.

Рахман мог нанять кого-то. Высокого европейца, может, наёмника, может, актёра. Дать ему текст, костюм. Пусть встретится с Хафизом трижды, сыграет роль таинственного мастера. Хафиз поверит, будет работать, не зная, кто на самом деле дёргает за ниточки.

А настоящий Лидер будет рядом. Невидимый. Полицейский, который помогает расследованию. Которому доверяют. Который знает каждый шаг противника, потому что сам его ведёт.

Идеальное прикрытие.

Снайпер бросил окурок, сразу закурил следующую. Руки не дрожали, но хотелось занять их чем-то.

Ночная прогулка. После смерти Томаса. Рахман вытащил его гулять по городу. Говорил о философии. Сансара, дхарма, долг воина. Перерождения, цикл, освобождение.

Красиво. Умно. По-человечески.

Но Пьер теперь вспоминал вопросы. Не случайные, не дружеские. Целенаправленные.

Верите ли вы в жизнь после смерти? Есть ли у вас сожаления? Боитесь ли смерти? Что для вас важно?

Допрос. Мягкий, завуалированный философией. Сбор информации о мотивациях, слабостях, зацепках.

И легионер рассказал. О Жаке, о матери, о том, что война внутри него. О том, что привязан к команде, особенно к Жанне. О том, что хочет умереть без сожалений.

Выложил душу.

А Рахман слушал, кивал, понимал. Записывал мысленно. Составлял профиль. Искал слабости.

Нашёл. Жанна.

Француз сжал сигарету в пальцах, чуть не сломал. Капитан видел, как они смотрят друг на друга. Понял связь. Зацепку.

Если Рахман настолько умён — а он умён, это уже ясно — то использует. Как приманку, как рычаг, как способ вывести Дюбуа из равновесия.

Нужно держать её рядом. Всегда. Ни на шаг.

Чай на балконе. Рахман принёс чай с молоком, сваренный женой. Говорил о семье, детях. Сын восемь лет, дочь шесть. Жена учительница. Любящий отец, заботливый муж.

Фотографии показывал? Нет. Никогда.

Просто говорил. Создавал образ. Человечный, тёплый, близкий. Кто заподозрит такого? Отец двоих детей, который приносит чай и цитирует Руми.

Может, семьи вообще нет. Может, легенда. Часть маски.

Дюбуа вспомнил все встречи. Рахман всегда появлялся вовремя. Всегда знал, куда вести. Всегда давал информацию точно тогда, когда нужно. Не раньше — чтобы не вызвать подозрений. Не позже — чтобы держать команду в тонусе.

Управление операцией. Полный контроль.

Двадцать восьмой отдел думал, что охотится на гулей. А на самом деле танцевал под дудку капитана полиции.

Легионер посмотрел на город. Пятьдесят взорванных высоток. Тысячи гулей на улицах. Паника, давка, резня. Аэропорт захвачен, мосты блокированы, полиция разбежалась.

Армия не успеет. Двадцать миллионов человек в ловушке.

Это уровень не культиста-одиночки. Это уровень профессионала. Военного. Человека, который знает тактику, логистику, психологию.

Рахман бывший спецназ. Служил, воевал, видел кровь. Потом полиция, капитан, доступ к ресурсам, связям, информации.

Идеальная база для операции такого масштаба.

Но зачем? Мотивация?

Хафиз верил в новый мир, где гули правят. Фанатик, мечтатель. Им легко манипулировать.

Но Рахман? Он говорил о долге, защите, философии. Верит ли он в это? Или просто использовал красивые слова, чтобы управлять другими?

Дюбуа вспомнил глаза капитана той ночью у реки. Спокойные, уверенные, без страха. Человек, который знает, что делает. Который идёт к цели.

Может, он действительно верит. Просто его цель другая. Не защита города, а его разрушение. Не сохранение жизней, а создание хаоса.

Может, его дхарма — разрушение. Может, он пришёл в этот мир, чтобы сломать старый порядок, построить новый.

Тогда всё, что он говорил, было правдой. Просто Пьер не понял, о чём именно речь. Воин, исполняющий долг. Путь, ведущий к цели. Смерть без сожалений.

Рахман идёт своим путём. Честно, последовательно. Просто его путь — через трупы.

Француз сбросил окурок, не докурив. Смотрел на огонь, на дым, на хаос.

Всё сходилось. Рахман не просто агент Лидера. Он сам Лидер. Мозг операции. Архитектор катастрофы.

Хафиз, гули, гнёзда, адреса — всё его. Европеец с серыми глазами — подставное лицо. Настоящий кукловод — местный коп с философией в голове и кровью на руках.

И команда двадцать восьмого отдела плясала под его дудку два дня. Зачищала, где он велел. Штурмовала, когда он хотел. Устала, вымоталась, расслабилась.

А потом — бах. Девять ноль-ноль. Главный удар.

План сработал.

Дюбуа повернулся от окна. Коридор пустой, все внизу готовятся к выезду. Он пошёл к лестнице, спускался медленно. Думал.

Рахман где-то там, в городе. Командует гулями, наслаждается результатом. Может, стоит на крыше, смотрит на огонь, улыбается.

Исполняет долг. Идёт путём. Без сожалений.

Легионер сжал кулаки. Когда найдут капитана — а найдут обязательно — он лично с ним разберётся. Не арест, не допрос. Просто нож. Лезвие от Лебедева, которое режет всё.

И вопрос перед смертью. Один: зачем?

Хотя, может, не спросит. Может, уже не важно. Философия, мотивация, цели — всё это слова. А результат один: город горит, люди умирают.

Рахман — враг. Главный враг. Опаснее гулей, опаснее Хафиза. Потому что умный, образованный, проникший в доверие.

Дюбуа спустился на первый этаж. Маркус стоял у карты, планировал маршруты. Жанна и Ахмед проверяли связь. Макгрегор орал в телефон, требовал подкрепление.

Француз подошёл к немцу.

— Маркус.

Командир поднял взгляд.

— Что?

— Рахман. Он не просто предатель. Он Лидер. Весь план его. С самого начала.

Маркус нахмурился.

— Откуда уверенность?

— Всё сходится. Он появился вовремя, знал слишком много, вёл нас, куда нужно. Отвлекал, пока готовился настоящий удар. Хафиз думал, что служит европейцу, но это подставка. Настоящий мозг — Рахман. Местный, встроенный, невидимый.

Немец молчал, переваривал. Потом кивнул.

— Логично. Но это меняет что-то?

Маркус посмотрел на рыжую, потом на Пьера.

— Хорошо. Будете держаться вместе.

— И ещё. Когда найдём его, я хочу быть там.

— Почему?

— Потому что он мне врал. Открылся ему, поверил. Теперь исправлю ошибку.

Немец смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Понял.

За окнами вспыхнула ещё одна высотка. Грохот докатился, окна задребезжали. Кто-то внизу закричал. Вертолёт взлетел с площадки, развернулся, полетел к городу.

Макгрегор подошёл к команде.

— Выезжаем в полной выкладке. Три джипа. Маркус ведёт первый. Жанна, Пьер, Ахмед во втором. Коул, Питер, Ян в третьем. Задача: спасать выживших, эвакуировать в безопасные зоны. Стрелять только в гулей, никаких жертв среди гражданских.

— А Рахман? — спросил Маркус.

— Найдёте — задержите или убейте. Приоритет второй. — Британец посмотрел на них всех. — Город горит. Тысячи умирают. У нас нет времени на церемонии. Действуем жёстко, быстро, эффективно. Вопросы? Нет? Тогда быстро в арсенал!

Команда двинулась к выходу. Дюбуа шёл рядом с Жанной, чувствуя вес винтовки на плече, нож на поясе, усталость в мышцах.

Рахман где-то там. Среди дыма, огня, хаоса. Его творение. Его дхарма. Его путь.

И Пьер идёт его искать. Не для ареста. Для расплаты.

Философия кончилась. Остались только война, кровь и смерть.

Цикл продолжается.

Глава 10

Дюбуа стоял у окна второго этажа и смотрел на город. Дакка горела. Не метафорически — буквально. Столбы дыма поднимались с десятка точек, чёрные, жирные, расползались по небу рваными облаками. Где-то справа рухнула высотка — медленно, с гулким грохотом, оседая в собственную пыль. Сирены выли непрерывно, сливаясь в единый вой. По улицам бежали люди — крошечные фигурки, мечущиеся меж машин. Кто-то стрелял — короткие автоматные очереди, глухие хлопки гранат. Армия пыталась сдержать. Не получалось. Слишком много точек прорыва. Слишком быстро.

Пьер провёл ладонью по лицу. Царапина от Хафиза на скуле уже затянулась — тонкая розовая линия, которая исчезнет к вечеру. Сыворотка Лебедева работала. Хорошо. Сегодня она ему понадобится. Он глянул на часы — 9:07. Две минуты назад Дакка была относительно нормальным городом. Теперь это мясорубка.

— Шрам, двигай в оружейку, — бросил Маркус, проходя мимо. Немец уже натянул бронежилет, руку перевязали заново, кровь не просачивалась. — Берём всё. Городской бой, плотная застройка, толпа. Готовься к ближнему контакту.

Дюбуа кивнул и развернулся. Коридор был полон движения — люди бежали туда-сюда, кто-то кричал в рацию, кто-то таскал ящики. База ООН превратилась в муравейник. Координатор Макгрегор стоял у карты, тыкал пальцем в экран планшета, что-то объяснял офицеру бангладешской армии. Лицо британца было серым. План рухнул. Двадцать миллионов человек оказались в ловушке с тысячами гулей. И виноваты все, кто клюнул на Рахмана.

Легионер спустился по лестнице, толкнул дверь в подвал. Оружейка гудела. Гарольд Вайс швырял коробки на стол, ругался сквозь зубы. Жанна уже была там, набивала подсумки магазинами для Remington. Рыжие волосы собраны в хвост, лицо сосредоточенное. Зелёные глаза метнулись к Пьеру, кивнула. Ахмед проверял рацию, крутил ручки, слушал треск эфира. Коул и Питер таскали ящики с гранатами. Ян возился с сумкой взрывчатки.

— Серебро, — сказал Гарри, даже не глядя. — Всё, что есть. Дробь, пули, клинки. Термобарики бери, в городе сработают. Фосфорные гранаты. УФ-лампы — хрен знает, может вампиры вылезут. Бери пятьдесят килограмм, будешь легче.

Пьер подошёл к столу. Взял четыре коробки серебряных патронов для HK417 — по тридцать в каждой, сто двадцать выстрелов. Ещё две коробки бронебойных — на случай, если придётся стрелять через стены. Для Glock взял три магазина, все серебро. Для Kriss Vector — шесть магазинов, Hydra-Shok, сорок пять калибр. Сунул всё в разгрузку, подсумки уже оттягивали плечи. Термобариков взял четыре — компактные, с магнитным креплением. Фосфорные — две штуки. Дымовые — три. Осколочные — четыре обычные, две с серебряной шрапнелью. Ампулы коллоидного серебра — десять штук, сунул в нагрудный карман бронежилета. Медпакет — жгут, бинты, морфин, антибиотики широкого спектра. Фляга с водой. Энергетики — два батончика. Нож артефактный уже на поясе. Кукри с серебряным покрытием — на бедро.

Жанна закончила с магазинами, взяла УФ-фонарь, закрепила на ремне. Потом взяла два клинка — длинные, тридцать сантиметров, серебряное покрытие. Сунула в ножны на голени. Маркус уже загружал Benelli, серебряная дробь, двенадцатый калибр. Ахмед проверял M4, щёлкал затвором, вставил магазин. Коул закреплял огнемёт на спине — тяжёлая штука, двадцать пять килограмм, но в городе это золото. Питер взял M249, пулемёт, двести патронов в ленте. Ян набивал рюкзак пластидом и детонаторами.

— Рации на четвёртый канал, — бросил Маркус. — Шифрованная частота, армия не слушает. Коды простые: «Альфа» — команда в полном составе, «Браво» — контакт с гулями, «Чарли» — нужна помощь, «Дельта» — отход. Если кто-то пропадает с радара дольше пяти минут — считаем мёртвым, не возвращаемся. Понятно?

Все кивнули. Никто не возражал. В городском бою с тысячами гулей возвращаться за трупами — самоубийство.

— Машины? — спросила Жанна.

— Два джипа, — ответил немец. — Toyota Land Cruiser, усиленная подвеска, бронированные стёкла. Не танки, но пули держат. Первая машина — я, Шрам, Жанна, Ахмед. Вторая — Коул, Питер, Ян. Связь постоянная. Держимся вместе, не разделяемся. В городе щели и переулки, один джип легко отрезать.

Дюбуа затянул ремни бронежилета. Ceramic Trauma Plates, уровень четыре, держат бронебойные до 7.62×51. Гули не стреляют, но в толпе могут быть люди с оружием. Паника делает из обывателей идиотов. Он проверил HK417 — патрон в патроннике, предохранитель, оптика пристреляна. Glock на бедре. Kriss Vector на груди, удобно для ближнего боя. Нож на поясе. Всё на месте.

— Сколько гулей, по оценкам? — спросил Ахмед, закрепляя рацию на плече.

— Координатор говорит три-пять тысяч, — ответил Маркус. — Хафиз создавал их год. Три типа: тупые, разумные, почти-люди. Мы убили семьдесят четыре за ночь. Капля в море. Рахман вёл нас по мелким гнёздам, пока основная масса пряталась. Теперь они все снаружи.

— План?

— Простой, — немец усмехнулся, зло. — Выезжаем в центр. Госпиталь на улице Моменшахи, там эвакуация гражданских. Армия пытается держать периметр, но их мало. Помогаем вывезти людей, убиваем гулей, ищем Рахмана. Если найдём — берём живым. Хафиз сказал, Лидер где-то в городе. Рахман знает где.

Пьер кивнул. План так себе, но лучше, чем сидеть на базе и ждать, пока гули сожрут город. Он вспомнил Томаса — как мальчишка превращался три дня, как просил убить его, пока он ещё человек. Вспомнил троих гулей в квартире — семья, которая тихо ждала сигнала, чтобы выйти и резать соседей. Вспомнил карту на складе — больницы, школы, рынки. Лидер хотел максимум жертв. Получил.

— Шрам, — позвала Жанна. Он обернулся. Она протянула ему запасной магазин для HK417. — На всякий случай. Серебро.

Он взял, сунул в подсумок. Пальцы на секунду соприкоснулись. Она сжала его ладонь. Ничего не сказала. Не надо было. В её глазах он прочитал то же, что чувствовал сам. Мы идём в мясорубку. Не все вернутся. Но мы пойдём, потому что это работа.

— Спасибо, — бросил он. Она кивнула, отвернулась, проверила Remington. Снайперская винтовка на спине,.338 Lapua Magnum, серебряные и бронебойные. Двадцать выстрелов. В городском бою снайперу хреново — нет дистанции, нет обзора. Но Жанна умела работать на короткой. Видел в Японии на тренировке. Она положила троих за семь секунд с расстояния в сорок метров. Через толпу манекенов.

Маркус поднял руку.

— Выходим. Джипы у главных ворот. Первыми едем мы, второй джип прикрывает. Скорость — шестьдесят, не больше. В городе завалы, люди, гули. Давить толпу не будем, объезжаем. Стрелять только по гулям, гражданских не трогаем, даже если они паникуют. Понятно?

— Понятно, — хором ответили бойцы.

Они поднялись наверх. Двор базы был полон машин. Армейские грузовики готовились к выдвижению. Солдаты бангладешской армии грузили ящики, кто-то проверял оружие. Офицер кричал приказы. Вертолёт завёлся на площадке, лопасти завыли, поднимая пыль. Медики выносили раненых — уже были раненые, значит, на окраинах уже дерутся.

Два Land Cruiser стояли у ворот. Чёрные, массивные, стёкла тёмные. Водители уже за рулём. Маркус сел на переднее пассажирское, Пьер и Жанна — назад. Ахмед залез последним, притащил ящик с гранатами, сунул меж сидений. Дюбуа опустил стекло, высунул ствол HK417. Жанна села справа, Remington держала вертикально, стволом вверх. Тесно, жарко, пахло потом, оружейным маслом и чем-то жжёным — город горел, дым тянуло ветром.

Второй джип загрузился быстро. Коул с огнемётом, Питер с пулемётом, Ян с сумкой взрывчатки. Водитель — местный контрактник, лицо напряжённое, но руки твёрдые на руле.

— Поехали, — бросил Маркус в рацию.

Ворота открылись. Джипы рванули вперёд.

Город встретил их рёвом. Сирены, крики, автоматные очереди, взрывы. Дым застилал улицы. Первое, что увидел Пьер — толпу. Сотни людей бежали по дороге, кто-то с детьми, кто-то с сумками, кто-то просто бежал, куда глаза глядят. Водитель сбавил скорость, вдавил гудок. Толпа расступалась медленно, неохотно. Кто-то колотил в окна джипа, кричал что-то на бенгали. Ахмед крикнул в ответ, махнул рукой — уходите, опасно.

Легионер смотрел в окно. Справа — горящий дом, четыре этажа, пламя лизало стены. Люди прыгали с балконов, кто-то падал, кто-то повисал на перилах. Слева — перевёрнутый автобус, вокруг него — тела. Много тел. Часть двигалась. Гули. Трое, четверо. Рвали труп, жадно, остервенело. Серая кожа, жёлтые глаза, окровавленные рты.

— Контакт, — бросил Маркус. — Справа, автобус. Четыре гуля.

— Вижу, — ответил Дюбуа. Он высунулся в окно, прицелился. Первый гуль поднял голову, почуял. Пьер нажал на курок. Выстрел. Серебряная пуля пробила череп, гуль рухнул. Второй развернулся, зарычал. Ещё выстрел. Третий бросился к джипу. Жанна высунулась с другой стороны, выстрелила из Remington..338 Lapua снесла гулю полголовы. Четвёртый побежал в переулок. Ахмед дал очередь из M4, серебро, гуль споткнулся, упал. Не встал.

Джип ускорился. Толпа редела. Улицы становились шире. Впереди — центр, высотки, дым. Где-то справа рванул взрыв, стекла посыпались дождём. Пьер втянул голову в машину, отряхнул осколки с плеча. Жанна глянула на него, приподняла бровь. Он усмехнулся. Всё нормально. Пока.

— Госпиталь в двух кварталах, — сообщил Маркус, глядя в планшет. — Армия держит периметр. Гулей дофига. Готовьтесь.

Дюбуа досла

л затвор, проверил. Патрон в стволе. Серебро. Он глянул на Жанну. Она кивнула. Готова. Ахмед проверил рацию, Маркус передёрнул затвор Benelli. Второй джип ехал сзади, метров пятьдесят, не отставал.

Впереди показался госпиталь.

И ад.

Госпиталь на улице Моменшахи был четырёхэтажным зданием из бетона и ржавой арматуры, выкрашенным когда-то в белый, теперь — в грязно-серый. Перед ним раскинулась площадь, забитая машинами, людьми, дымом. Армейский блокпост стоял у главного входа — два «Хамви», мешки с песком, пулемёт. Солдаты стреляли очередями куда-то влево, в сторону рынка. Крики, вой сирен, автоматная трескотня сливались в сплошной гул. Пьер высунулся из окна джипа, огляделся. Картина была хуже, чем он ожидал.

Справа от госпиталя — толпа. Человек триста, может больше. Давят к входу, орут, машут руками. Кто-то ранен, кто-то тащит детей. Медсёстры у дверей пытаются сортировать, но их сметают. Двое охранников с дубинками бьют наобум, пытаясь сдержать напор. Бесполезно. Слева — рынок, вернее, то что от него осталось. Палатки горят, лавки разгромлены. Меж обломков шныряют фигуры — человек двадцать, тридцать. Мародёры. Таскают мешки, ящики, всё что можно унести. Двое дерутся из-за телевизора, бьют друг друга битами. Третий тащит девчонку за волосы, она вырывается, орёт. Никто не помогает.

А дальше, за рынком, в переулке — гули. Шрам насчитал штук пятнадцать. Серая кожа, жёлтые глаза, оскаленные пасти. Двигались быстро, рывками, как звери. Трое рвали тело на асфальте, ещё пятеро подбирались к блокпосту. Солдаты палили по ним из автоматов, но обычные пули работали плохо. Гули спотыкались, падали, вставали снова. Один дополз до мешков с песком, вцепился в ногу солдата. Солдат заорал, ударил прикладом. Гуль не отпускал.

— Ёб твою мать, — выдохнул Маркус. — Это ж не бой, это мясорубка чистой воды.

— Видел и похуже, — бросил Дюбуа, передёргивая затвор. — В Мали целый квартал резали. Три дня не могли зачистить.

— Ага, только там хоть армия была. А здесь…

Джипы остановились в пятидесяти метрах от госпиталя. Дальше не проехать — завал из машин, тел, мусора. Легионер распахнул дверь, выскочил, HK417 на изготовку. Жанна за ним, Remington в руках. Ахмед и Маркус справа. Второй джип притормозил сзади, Коул, Питер и Ян высыпали наружу. Огнемёт, пулемёт, автоматы. Семеро бойцов против хаоса.

— Слушайте сюда! — рявкнул Маркус, оглядывая площадь. — Питер, Ян, блокпост, давите гулей с фланга! Коул, огнемёт по переулку, там их гнездо, сожги к чёртовой матери! Жанна, на крышу, глаза нужны! Ахмед, связь с армией, координируй этот пиздец! Шрам, со мной, разбираемся с мародёрами, потом толпа!

Никто не спорил. Команда разошлась.

Дюбуа пошёл за немцем к рынку. Асфальт был липким от крови, под ботинками хрустело стекло. Вонь — дым, горелая плоть, разлагающийся мусор, пот. Жара за сорок, солнце било в глаза. Дакка превращалась в печь. Впереди трое мужиков разбивали витрину аптеки. Один с монтировкой, двое с ножами. Лица звериные, глаза безумные. Хаос давал им свободу — грабить, насиловать, убивать. Закон исчез вместе со взрывами.

Маркус поднял Benelli, выстрелил в воздух. Грохот. Мародёры обернулись. Один рванул в переулок, второй поднял нож, третий замер, как олень в свете фар.

— Оружие на землю, — рявкнул немец, направляя дуло на того, что с ножом. — Живым останешься. Может быть.

Мародёр заржал. Плюнул в сторону Маркуса. Рванулся вперёд с диким воем. Немец выстрелил. Серебряная дробь — по ошибке взял заряд для гулей. Гражданский лоб, не нечисть. Но дробь работает на всех одинаково. Мародёр упал, половина лица размазана по облупленной стене магазина. Третий побежал, спотыкаясь. Пьер не стал стрелять в спину. Пусть бежит.

Легионер обернулся — слева ещё пятеро, таскают мешки из магазина электроники. Увидели бойцов, бросили мешки, схватились за оружие. У одного старый АКМ, у троих мачете, у пятого пистолет — китайский Norinco, барахло.

— На колени! — рявкнул Шрам, подняв HK417. — Руки за голову! Быстро, суки!

Тот, что с АК, поднял ствол. Руки тряслись, но стрелять собирался. Дюбуа выстрелил первым. Три пули, грудь, шея, лоб. Серебро. Мародёр рухнул, автомат загремел по асфальту. Остальные застыли. Двое бросили мачете, легли ничком, руки на затылке. Третий попятился, пистолет дрожал в руке. Пацан, лет двадцать, в рваной футболке Metallica, глаза безумные от страха и адреналина.

— Брось, — сказал Пьер. Голос ровный, без эмоций. — Ты не боец, брат. Ты вор. Живым хочешь остаться — брось пушку и беги отсюда к чёртовой матери.

Пацан не бросил. Выстрелил. Мимо, метра на два. Рука тряслась так, что попасть в человека с пяти метров не смог. Пьер вздохнул. Жалко, конечно. Но выбор сделан. Выстрелил. Одна пуля, лоб. Пацан упал, футболка с логотипом группы теперь в крови. Серебро в гражданского — расточительство, но времени менять магазин не было. Наёмник подошёл к двоим, что на асфальте.

— Вставайте. Убегайте. Если увижу с оружием — пристрелю без разговоров. Понятно?

— Да, да, мы всё поняли! — залопотал один, вскакивая. — Мы больше не будем, клянусь Аллахом…

— Пошли нахер отсюда, — бросил Дюбуа.

Они побежали, спотыкаясь, не оглядываясь.

Маркус уже шёл дальше, к тем двоим, что дрались за телевизор. Один лежал в луже крови, голова разбита битой до состояния арбуза. Второй стоял над ним, бита в руках, дышал тяжело, как загнанная собака. Увидел Маркуса, бросил биту, поднял руки.

— Не стреляй, не стреляй, брат, я просто… Он первый начал, клянусь! Он хотел меня…

Немец ударил его прикладом в живот. Мародёр согнулся, упал на колени, заблевал асфальт. Маркус пнул его в бок, не сильно, но чувствительно.

— Убирайся к чёрту. И телевизор забудь.

Слева грохнул пулемёт. Питер палил из M249 длинными очередями по гулям у блокпоста. Пятьдесят патронов, сто, гули падали, поднимались, падали снова. Обычные пули не убивали быстро, только замедляли, как в каком-то ёбаном фильме про зомби. Солдаты на блокпосту поняли, кто даёт прикрытие, развернули пулемёт, добавили огня. Один из гулей дополз до мешков, вцепился в ногу бойца. Солдат заорал на бенгали, колотил прикладом. Гуль не отпускал, грыз прямо через ботинок.

Ян подбежал, всадил половину магазина в голову твари. Серебро. Гуль дёрнулся, затих. Солдат упал, схватился за ногу — глубокий укус, кровь через ткань. Заражение. Ян оттащил его за мешки, сунул ампулу серебра в трясущуюся руку.

— Коли себе, быстро! Может, поможет, может, нет, но хуже точно не будет!

Солдат кивнул, зубы стучали. Вколол себе в бедро, прямо через штаны. Может, выживет. Может, через три дня попросит товарища пристрелить его. Статистика никому не известна.

Коул вышел вперёд с огнемётом, тяжёлым, как грех. Переулок, где кучковались гули, был узким, метров пять шириной, завален мусором и трупами. Идеальная цель для огня. Он нажал на спуск. Струя пламени ударила в переулок на пятнадцать метров. Гули завыли — низко, утробно, хуже любого человеческого крика. Запах горелой плоти ударил волной. Некоторые бежали, объятые пламенем, падали, корчились, царапали асфальт. Другие отступали вглубь, умнее. Коул дал ещё одну струю, короткую, чтобы не тратить смесь понапрасну. Переулок превратился в печь.

Дюбуа услышал крик. Женский, высокий, полный ужаса. Обернулся. Та девчонка, что мародёр тащил за волосы раньше. Она лежала у стены, лицо в крови, платье разорвано до пояса. Тот, что тащил её, стоял над ней, расстёгивал ремень. Рядом ещё двое ждали своей очереди. Смеялись, что-то говорили на бенгали. Подбадривали друг друга.

Шрам пошёл к ним. Маркус крикнул что-то, но легионер не слушал. Трое мужиков, лет тридцать-сорок. Обычные люди. Вчера — таксисты, лавочники, отцы семейств, кто угодно. Сегодня — насильники. Хаос снимает маски, показывает, что внутри.

Первый обернулся, увидел Пьера с автоматом. Бросил ремень, схватил кирпич с земли. Дюбуа подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки, и ударил прикладом HK417 в лицо. Резко, со всей силы. Хрустнул нос, брызнула кровь, мужик упал, завыл. Второй полез в карман, может, нож там был. Пьер ударил коленом в пах, потом локтем в висок, когда тот согнулся. Хрупнуло что-то внутри черепа. Третий попятился, поднял руки, на лице жалкая улыбка.

— Эй, эй, брат, мы ничего такого… Мы просто… она сама хотела, понимаешь? Сама к нам подошла!

Наёмник посмотрел на него. Долго. Молча. Тот, на земле, с разбитым носом, застонал, пытался ползти. Пьер пнул его в рёбра. Не сильно, но чувствительно. Услышал хруст — может, одно ребро треснуло.

— Убирайтесь. Прямо сейчас. Или я пристрелю всех троих и даже не вспомню об этом через час. Вам решать.

Они убрались. Тот, что с разбитым носом, поднялся, держался за лицо. Второй помог ему. Побежали, как крысы с горящего корабля. Девчонка смотрела на Пьера снизу вверх, глаза огромные, полные слёз, губы дрожат. Легионер протянул руку, помог подняться. Она едва стояла на ногах.

— Госпиталь вон там, видишь дверь? — кивнул он. — Беги туда. Не останавливайся, ни на что не отвлекайся. Понятно?

Она кивнула, всхлипывая. Побежала, придерживая разорванное платье. Спотыкалась, но бежала. Может, доберётся. Может, гуль сожрёт по дороге. Лотерея.

Дюбуа вернулся к Маркусу. Немец смотрел на него, качал головой, усмехался криво.

— Мы, блядь, не полиция, Шрам. И не благотворительный фонд.

— Знаю.

— Задача — гули, не мародёры и не насильники. Да?

— Да. Знаю.

— Тогда какого хуя ты…

— А ты бы прошёл мимо? — перебил Пьер.

Маркус замолчал. Вздохнул. Махнул рукой.

— Пошли. Времени нет на философию.

Толпа у госпиталя стала ещё плотнее. Человек четыреста, может пятьсот. Давят, орут на всех языках, дерутся за место у двери. Медсёстры отступили внутрь, двери заперли на засов. Охранники исчезли — сбежали или мертвы. Кто-то таранил дверь толстой доской, методично, раз за разом. Другие лезли в окна первого этажа, карабкались, падали на головы тех, кто внизу. Справа, у бокового входа, группа молодых парней избивала старика. Просто так, потому что могут. Один из них держал бейсбольную биту, другой — цепь. Старик уже не сопротивлялся, лежал в луже крови, которая текла из уха и рта.

Пьер подошёл, поднял HK417. Выстрелил в небо. Грохот заглушил даже вой сирен на секунду. Толпа замолкла, обернулась. Парни с битой тоже остановились.

— Отойдите от старика. Сейчас же.

Тот, что с битой, усмехнулся. Молодой, лет двадцать пять, модная стрижка, золотая цепь на шее. Сынок богатых родителей, по виду.

— А ты кто такой, белый мудак? — спросил он по-английски, с акцентом. — Думаешь, раз с автоматом, можешь тут командовать? Это наш город, понял? Наши правила!

Дюбуа не ответил словами. Выстрелил. Одна пуля, колено. Парень заорал, как резаный, упал, схватился за ногу. Кость раздроблена, куски торчат через джинсы. Серебро на человека — перебор, но разговоры отнимают драгоценное время, которого нет. Остальные парни замерли, как статуи. Пьер направил ствол на второго, с цепью.

— Отойдите. Прямо сейчас. Или будете ползать без коленных чашечек.

Они отошли. Быстро, споткнувшись друг о друга. Старик лежал, дышал хрипло. Живой, значит. Пьер махнул рукой медсёстрам, которые выглядывали из окна. Одна, постарше, в окровавленном халате, увидела старика, кивнула. Дверь приоткрылась на цепи, двое санитаров быстро вытащили деда внутрь. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Толпа зашевелилась снова. Давка возобновилась с новой силой. Но теперь люди видели бойцов — автоматы, бронежилеты, серьёзные, усталые лица. Видели парня с простреленным коленом, который корчился на асфальте и вопил. Некоторые отступили. Другие продолжали напирать — страх смерти сильнее страха перед оружием.

Маркус подошёл к двери, застучал прикладом Benelli.

— Открывайте! ООН! Эвакуация начинается, мать вашу!

Дверь открылась через несколько секунд. Врач, женщина лет пятидесяти, худая, как скелет, измотанная. Седые волосы растрепаны, халат в пятнах крови и чего-то ещё.

— Вы, блядь, опоздали, — бросила она по-английски, глядя на Маркуса. — Где были два часа назад? У нас тут двести раненых, медикаменты кончились ещё час назад, генератор сдох, мы работаем в темноте с фонариками. Там, — она ткнула пальцем в сторону площади, — тысяча человек, может больше. Половина ранена. Мы, блядь, не справляемся!

— Сколько можете вывезти прямо сейчас? — спросил Маркус, не обращая внимания на тон.

— Тяжёлых — человек тридцать. Остальные могут идти сами, если их никто не сожрёт по дороге.

— Хорошо. Организуйте вынос за десять минут. У нас два джипа, есть рация. Вызову транспорт. Армейские грузовики. Сколько времени нужно?

— Десять минут, — выдохнула врач. — Если повезёт.

— Делайте.

Врач скрылась внутри, крикнув что-то санитарам. Маркус развернулся к толпе, поднял Benelli над головой.

— Все, кто меня слышит! Эвакуация начнётся через десять минут! Тяжелораненых вынесут первыми! Остальные — выстраивайтесь в очередь, спокойно, без паники! Кто будет давить, кто полезет без очереди — останется здесь с гулями! Всё понятно⁈

Толпа загудела. Кто-то кричал на бенгали, кто-то плакал, дети выли. Но большинство отступили шаг назад, начали медленно строиться. Страх перед автоматами оказался сильнее страха перед гулями. Временно.

Жанна, на крыше здания напротив, доложила по рации, голос чёткий:

— Маркус, гули с востока. Группа, человек двадцать. Идут сюда, быстро. Три минуты до контакта, может меньше.

— Принял, — ответил немец. — Питер, Ян, разворачивайтесь на восток, готовьтесь! Коул, сколько смеси в огнемёте?

— На три струи, — откликнулся Коул. — Может, четыре, если экономить.

— Тогда экономь, как еврей последний златый. Шрам, с нами на восточный фланг. Ахмед, вызывай транспорт — грузовики, вертолёты, хоть ёбаные слоны, только быстро. Нужна массовая эвакуация, понял?

— Понял, вызываю!

Дюбуа пошёл к восточному краю площади. Там, за горящим кафе с облезлой вывеской, показались первые гули. Двигались быстро, стаей, как голодные собаки. Морды окровавлены до ушей, глаза жёлтые, светятся в дыму. Примитивные. Чистые звери без разума. Один нёс в зубах оторванную человеческую руку, грыз на ходу, кости хрустели. Другой волочил за собой кишки — чьи-то, длинные, блестящие. Третий просто бежал, пасть оскалена до дёсен.

Питер открыл огонь первым. M249 заработал, длинная очередь на пять секунд. Трассеры прочертили воздух. Пули били по асфальту, по стенам, по гулям. Трое упали, но остальные бежали дальше, даже не замедлившись. Ян добавил огня, короткие очереди, серебряные пули. Гули падали, но медленно, слишком медленно. Двадцать — это была заниженная оценка Жанны. Тридцать, а может, все сорок.

Пьер поднял HK417. Глубокий вдох, медленный выдох. Время замедлилось. Прицел на лоб первого гуля. Выстрел. Отдача в плечо. Голова гуля лопнула, как арбуз. Рухнул. Второй. Прицел, выстрел. Грудь, серебро вошло в сердце. Гуль споткнулся, но бежал дальше — сердце им не нужно. Ещё выстрел, голова. Упал. Третий. Четвёртый. Пятый. Серебряные пули кончались с пугающей скоростью. Дюбуа сменил магазин на ходу, почти не глядя. Бронебойные. Не так эффективны против нечисти, но убивают, если попасть точно в мозг или позвоночник.

Жанна стреляла с крыши. Каждый выстрел Remington — один мёртвый гуль..338 Lapua Magnum пробивала черепа, как бумагу, оставляя дыры размером с кулак. Но темп медленный — крупнокалиберная винтовка требует времени на перезарядку. Она сбила семерых, пока гули добежали до середины площади.

Коул дал первую струю огнемёта. Ревущее пламя ударило в передних, пятеро загорелись разом. Завыли так, что волосы на загривке встали дыбом, упали, корчились, царапая асфальт. Запах горелой плоти снова. Сладкий, тошнотворный, как жареная свинина. Пьер дышал ртом, чтобы не блевать прямо на ходу. Остальные гули обошли горящих товарищей широкой дугой, напирали дальше, не останавливаясь.

Маркус стрелял из Benelli методично, без спешки. Серебряная дробь на короткой дистанции работала отлично. Три гуля подошли вплотную, на пять метров, немец выпустил три заряда подряд — бах, бах, бах. Гули упали, лица превращены в кровавое месиво. Один ещё дёргался, Маркус подошёл, добил вторым зарядом в голову. Мозги веером.

Дюбуа увидел справа движение. Ещё гули, но не те, что раньше. Человек десять. Разумные. Двигались организованно, с тактикой, прикрывались обломками стен, обгорелыми машинами. Один держал дверь от машины как щит. Серая кожа, жёлтые глаза, но в них был разум, расчёт. Гораздо опаснее тупых зверей.

— Справа! — рявкнул Шрам. — Разумные, прикрываются!

Питер развернул пулемёт, дал длинную очередь. Сто патронов за пять секунд. Гуль с дверью споткнулся, упал на колено. Остальные мгновенно рассыпались, спрятались за перевёрнутыми машинами, за бетонными блоками. Один высунулся из-за прикрытия, швырнул что-то. Старая граната, советская Ф-1, «лимонка». Покатилась по асфальту к ногам бойцов.

— Граната! — заорал Пьер.

Взрыв. Грохот оглушительный, пыль столбом, осколки визжат по воздуху. Легионера отбросило взрывной волной, он упал на спину, HK417 вылетела из рук, покатилась по асфальту. Голова звенела, в ушах вой, как после удара колокола. Бронежилет держал, керамические пластины треснули, но осколки не прошли. Рёбра болели адски. Он поднялся на колени, схватил автомат, проверил — цела, работает. Слева Ян лежал, держался за ногу, ругался по-польски — осколок вошёл в бедро. Кровь сочилась через пальцы. Питер стрелял дальше из M249, видимо, ему повезло больше всех — не зацепило.

Гули с гранатой побежали в атаку, пользуясь замешательством. Пятеро, быстро, низко пригнувшись. Дюбуа поднял HK417 ещё лёжа на спине, стрелял почти наугад. Два гуля упали сразу, пули в головы. Третий добежал до Яна, замахнулся ножом. Поляк выстрелил в упор из своего пистолета, три пули в грудь. Гуль упал прямо на него, Ян оттолкнул с матом, пнул ботинком. Маркус подбежал, добил гуля выстрелом в затылок.

— Жанна, что там на западе⁈ — крикнул немец в рацию.

— С запада ещё идут, — ответила она. — Человек пятнадцать. Медленно. Могут быть гражданские, не уверена, дым мешает.

— Ёб твою мать, — выдохнул Маркус. — Коул, огнемёт на запад, но осторожно, не задень людей!

Коул развернулся на сто восемьдесят градусов, огнемёт тяжело висел на спине. Дал вторую струю пламени, короткую, прицельную. Огонь лизнул край площади. Трое гулей мгновенно загорелись, завыли, побежали, размахивая руками. Ещё двое отступили назад в дым. Но толпа у госпиталя паниковала сильнее, давила к двери, кто-то кричал, что сзади гули. Один мужик в рваной рубахе побежал прямо на пылающих гулей — видимо, крыша поехала окончательно. Гуль сбил его ударом, вцепился в горло зубами. Кровь фонтаном, брызнула на три метра. Ещё один труп.

Пьер с трудом поднялся на ноги, отряхнул пыль и осколки бетона с бронежилета. Проверил оружие. Магазин почти пуст, четыре патрона. Сменил на новый, последний с серебром. Третий магазин за бой. Патроны кончаются быстрее, чем гули. Ян сидел, зажимал рану на ноге полевой повязкой. Кость целая, но кровь шла обильно. Маркус бросил ему ещё один бинт из медпакета.

— Держись, поляк. Скоро вывезем.

— Держусь, мать его, — прошипел Ян сквозь зубы. — Просто охуенно держусь.

Дверь госпиталя приоткрылась, вышла та же врач, за ней санитары с носилками. Десять носилок, на каждых раненый, кто-то стонет, кто-то без сознания. Кровь, бинты, капельницы. Маркус махнул рукой, помогая.

— Грузим в джипы быстро! Ахмед, транспорт где, блядь⁈

— В пути! — откликнулся Ахмед, прижимая рацию к уху. — Три грузовика, армейские КамАЗы, пять минут, может меньше!

— Хорошо, давай быстрее!

Гули отступили. Временно. Шрам видел, как они кучкуются за углами зданий, в тёмных переулках, за горящими машинами. Ждут. Разумные планируют следующую волну атаки. Примитивные просто голодны, но уже поняли, что прямой наскок не работает. А среди толпы у госпиталя, возможно, есть почти-люди. Неотличимые от обычных гражданских. Пьер посмотрел на скопление людей. Четыреста, может пятьсот человек. Сколько из них гули? Пятеро? Десять? Двадцать? Они ждут сигнала. Или просто держатся изо всех сил, пока голод не сломает их окончательно.

Легионер подошёл к краю крыши, где спускалась Жанна. Она слезла по пожарной лестнице, Remington на спине. Лицо усталое, веснушки почти не видны под слоем пыли и копоти, глаза зелёные, напряжённые.

— Как там наверху? — спросил Пьер, протягивая ей флягу с водой.

— Хуёво, — сказала она, делая глоток. — Видела Рахмана. Два квартала отсюда, на крыше высотки. Смотрел на нас в бинокль. Минуты три стоял, наблюдал. Потом ушёл. Не один, там ещё двое с ним было.

Пьер кивнул. Рахман наблюдает, оценивает их тактику, силы, слабости. Передаёт Лидеру информацию в реальном времени. Весь город — шахматная доска. А они — фигуры, которых двигают.

— Грузовики на месте! — заорал Ахмед, указывая на север.

Три армейских КамАЗа с брезентовыми тентами подъехали с севера площади, пробиваясь через завалы. Солдаты соскочили с бортов, начали помогать грузить раненых. Толпа двинулась к машинам, как лавина. Давка началась снова, ещё сильнее. Маркус орал, размахивал Benelli над головой, пытаясь навести хоть какой-то порядок. Пьер и Питер держали периметр, стреляли по гулям, которые снова начали подбираться, чуя кровь и слабость.

Десять минут чистого ада. Погрузили всех, кого смогли втиснуть в кузова. Сто двадцать человек в три грузовика, набиты как сельди в банке. Остальные побежали следом, кто пешком, кто на случайных машинах, кто на мотоциклах. Площадь постепенно опустела, остались только мёртвые. Очень много мёртвых. Гули, люди, уже не разобрать под слоем крови.

Команда вернулась к джипам. Ян хромал, опирался на Маркуса, лицо белое от боли. Все грязные, в копоти, в крови — чужой и своей. Загрузились молча. Двигатели завелись с рёвом.

— Куда теперь? — спросил Ахмед, вытирая лицо грязной тряпкой.

— На север, — ответил Маркус, глядя в планшет. — Там основной эвакуационный пункт, армия держит. Сдадим раненых, пополним боезапас, перегруппируемся. А потом… потом ищем этого ублюдка Рахмана.

Джипы развернулись, покатили по разбитому асфальту. Дакка горела вокруг них, дым закрывал солнце. Госпиталь остался позади — пустой, с распахнутыми дверями, обречённый. Гули войдут туда через час, сожрут всех, кто не смог уйти.

Дюбуа смотрел в окно на проносящиеся мимо руины. Город умирал на глазах. А они просто отсрочили неизбежное. На час. Может, на два.

Ненадолго.

Глава 11

Джипы проехали от госпиталя метров двести, прежде чем дорога кончилась. Просто кончилась — впереди лежал перевёрнутый автобус, вокруг него обломки кирпича, арматура, горящие покрышки. Завал перекрывал всю улицу. Слева и справа — пятиэтажки, окна выбиты, стены закопчены. Из одного окна торчал труп, наполовину свесившийся наружу.

— Объезжаем, — бросил Маркус, глядя в планшет. — Через переулок, потом по улице Ранкин выходим на проспект. Оттуда прямо до эвакпункта.

— Сколько? — спросил Пьер.

— Два километра. Может, три. Карты устарели, хрен знает, что там сейчас.

Водитель развернул джип, поехал назад, свернул в узкий переулок между домами. Метра четыре шириной, мусорные баки, провода низко. Второй джип следом. Дюбуа высунулся в окно, HK417 наготове. Тесно. Плохая позиция для боя. Если попадут в засаду здесь — хреново будет.

Переулок тянулся метров сто. Стены с обеих сторон, балконы нависают, бельё на верёвках. Тихо. Слишком тихо. Пьер огляделся — окна тёмные, пустые. Никого. Инстинкт заскребся когтями по затылку. Легионер видел такое в Мали, перед засадой. Пустые улицы, мёртвая тишина, потом — ад.

— Маркус, мне это не нравится, — сказал он.

— Мне тоже. Но пути назад нет.

Джип проехал половину переулка, когда с крыши что-то упало. Тело. Гуль. Грохнулся на капот, вмял металл, покатился на асфальт. За ним ещё двое спрыгнули, потом ещё. Сверху, с балконов, из окон. Засада. Умная, подготовленная. Разумные гули.

— Контакт! Крыши! — заорал Маркус.

Водитель вдавил газ. Джип рванул вперёд, сбил одного гуля, переехал. Хруст костей под колёсами. Второй гуль запрыгнул на капот, вцепился в дворники, морда прижата к лобовому стеклу. Жёлтые глаза, оскаленная пасть. Водитель дёрнул руль, джип врезался в стену, гуля смело. Упал, покатился. Ахмед высунулся в окно, дал очередь назад. Ещё трое гулей бежали за машиной.

Пьер развернулся, стрелял через заднее стекло. Бронебойные пули. Одна, две, три. Первый гуль упал, пуля в лоб. Второй споткнулся, ранен в ногу. Третий добежал до второго джипа, вцепился в борт. Питер высунулся из окна с пистолетом, выстрелил в упор. Голова гуля лопнула.

Справа, из окна второго этажа, высунулся ещё один. Держал в руках автомат — старый АК. Выстрелил очередью. Пули били по броне джипа, звенели, рикошетили. Одна попала в зеркало, разнесла в крошку. Жанна развернулась, Remington уперлась в плечо, выстрел..338 Lapua снесла гулю половину торса. Вылетел из окна назад, в комнату.

Джипы вырвались из переулка на улицу Ранкин. Шире, метров десять. Но здесь был свой ад. Машины горели через каждые двадцать метров, между ними — тела, мусор, обломки. Справа — магазин, витрина разбита, внутри копошатся фигуры. Мародёры. Человек десять. Увидели джипы, один поднял ружьё — охотничье, двустволка. Выстрелил. Дробь ударила в стекло, оставила паутину трещин, но не пробила. Бронированное.

— Давите! — рявкнул Маркус.

Водитель не сбавлял скорости. Пятьдесят километров, шестьдесят. Объехал горящую машину, проскочил мимо магазина. Мародёры стреляли вслед — ружья, пистолеты, один швырнул бутылку с горючим. Бутылка разбилась о дорогу позади, вспыхнула.

Дюбуа огляделся. Улица тянулась метров триста, потом Т-образный перекрёсток. Слева дым столбом, справа рухнувшее здание. Прямо не видно — завал из машин. Маркус смотрел в планшет, ругался.

— Прямо завал. Надо направо, потом через мост на канале, потом ещё километр.

— Мост? — переспросил Пьер. — Узкое место?

— Да. Один мост на весь квартал. Если там засада…

— Там засада, — закончил за него Шрам. — Рахман не дурак. Он видел, куда мы едем. Мост — идеальное место.

— Других вариантов нет. Объезд — плюс час, через трущобы. Не проедем.

Джипы свернули направо на перекрёстке. Узкая улица, двухэтажные дома, лавки. Впереди показался мост — бетонный, старый, метров двадцать длиной, перекинут через канал. Вода внизу чёрная, мёртвая. На мосту стояла группа людей. Человек пятнадцать. Вооружены — автоматы, ножи, биты. Бандиты или ополчение, без разницы. Перекрыли проезд перевёрнутой машиной.

— Стоп, — сказал Маркус. Водитель затормозил в пятидесяти метрах от моста. Второй джип остановился рядом.

Немец открыл дверь, вышел. Поднял руку, показывая, что не стреляет. Пошёл вперёд, Benelli в другой руке, стволом вниз. Пьер и Жанна вышли следом, прикрывая. Легионер видел, как на мосту зашевелились, подняли оружие.

Один из бандитов шагнул вперёд. Высокий, широкоплечий, в камуфляжной куртке. Автомат наперевес. Крикнул что-то на бенгали. Маркус остановился в двадцати метрах.

— По-английски говоришь? — крикнул немец.

— Говорю, — ответил бандит. Акцент сильный, но понятный. — Мост закрыт. Платите — проезжаете. Не платите — разворачивайтесь нахер.

— Сколько?

— Тысяча долларов. За машину.

— Иди нахуй, — просто сказал Маркус.

Бандит усмехнулся. Поднял автомат. Остальные тоже подняли оружие. Пятнадцать стволов против семерых бойцов. Плохие шансы. Но не безнадёжные.

— Тогда стреляем, — сказал бандит.

Дюбуа стоял справа от Маркуса, HK417 у бедра, стволом вниз. Пальец на спусковой скобе, не на курке. Ещё не время. Жанна слева, Remington на спине, в руках пистолет. Ахмед у джипа, прикрывает справа. Коул и Питер у второго джипа. Ян внутри, ранен. Семеро против пятнадцати.

— Мы ООН, — сказал Маркус. — Везём раненых на эвакуацию. Пропустите нас.

— ООН, — заржал бандит. — ООН хуй сосёт. Город наш. Мост наш. Платите или съебывайте.

Пьер глянул на канал. Справа и слева от моста — бетонные парапеты, потом обрыв метра три, вода. Объехать нельзя. Спуститься к воде — возможно, но под огнём не выйдет. Прорываться в лоб — потери гарантированы. Но времени нет. Гули подтягиваются, слышно рычание где-то сзади, в переулках.

— Маркус, — тихо сказал Дюбуа. — Позади нас гули. Минуты три, не больше. Надо решать быстро.

Немец кивнул. Глянул на бандитов, потом на Пьера. Понял без слов. Договариваться бесполезно, времени нет. Остаётся одно.

— Ладно, — сказал Маркус громко. — Есть деньги. Дам тысячу за обе машины.

— За обе? — переспросил бандит. — Я сказал, за каждую.

— У меня тысяча есть. Больше нет. Берёшь — хорошо. Не берёшь — попробуй забрать.

Бандит помолчал. Потом засмеялся.

— Попробую.

Поднял автомат, целясь в Маркуса.

Дюбуа выстрелил первым. HK417 поднялась мгновенно, полсекунды на прицеливание. Бронебойная пуля вошла бандиту в грудь, вышла из спины, попала в того, кто стоял за ним. Двое упали. Маркус дал дуплет из Benelli в группу слева, трое рухнули. Жанна стреляла из пистолета — быстро, точно, два выстрела, один мёртвый. Ахмед дал очередь из M4. Питер открыл огонь из M249 — длинная очередь, пулемёт ревел, как цепная пила.

Бандиты ответили огнём. Пули свистели, били в асфальт, в стены. Пьер упал на колено, стрелял короткими очередями. Трое бандитов бежали к перевёрнутой машине, прятались. Легионер сбил одного на бегу, второй успел спрятаться. Маркус перезаряжал Benelli, бандит справа высунулся из-за парапета, выстрелил. Пуля попала немцу в бронежилет, он дёрнулся, но устоял. Керамика держит. Жанна сбила того бандита выстрелом в голову.

Коул подошёл ближе, огнемёт наготове. Третья струя. Последняя. Нажал на спуск. Пламя ударило по мосту, накрыло четверых, кто прятался за машиной. Завыли, бросились бежать, объятые огнём. Один прыгнул в канал, погас в воде. Остальные упали на мосту.

Остались трое бандитов. Один бросил автомат, побежал. Пьер не стал стрелять в спину. Двое остались — стреляли, прятались за бетонными блоками. Питер дал очередь, снёс куски бетона, один бандит упал, ранен в ногу. Второй выбросил белую тряпку, закричал что-то на бенгали.

— Сдаётся, — перевёл Ахмед.

— Пусть уходит, — сказал Маркус. — Времени нет.

Бандит поднялся, руки вверх. Побежал, хромая. Раненый на земле корчился, держался за ногу. Маркус подошёл, пнул его автомат в сторону.

— Живи, — сказал и пошёл к джипу.

Команда погрузилась, джипы подъехали к мосту. Коул и Питер оттащили перевёрнутую машину в сторону. Проехали. Под колёсами хрустели гильзы, кровь мазала резину. Дюбуа не оглядывался. Позади, на улице, появились гули. Десяток, может больше. Бежали к мосту. Пусть доедают бандитов. Времени выиграли минуты три.

Мост кончился, дорога снова. Теперь проспект, широкий, шесть полос. Но машин полно, едут хаотично, давят друг друга. Паника. Водитель вдавил гудок, джип полез вперёд, расталкивая легковушки. Справа толпа бежала по тротуару, сотни людей. Кто-то падал, его топтали. Никто не останавливался.

— Ещё километр, — доложил Маркус. — Прямо, потом налево.

Дюбуа услышал вой. Справа, из переулка, выбежала стая гулей. Двадцать, тридцать, миг и уже не сосчитать. Примитивные, звери. Врезались в толпу. Началась резня. Крики, кровь, давка. Люди метались, кто-то дрался, кто-то просто бежал. Гули рвали, кусали, тащили вниз.

— Едь дальше, — сказал Маркус. — Не останавливаться.

— Там дети, — тихо сказала Жанна.

— Знаю. Но мы не спасём их. Нас семеро. Их триста. А гулей, ещё больше…

Джипы проехали мимо. Пьер смотрел в окно. Видел, как гуль сбивает женщину с ребёнком. Как другой гуль вырывает младенца из рук. Как третий вгрызается в горло мужику, который пытался защитить семью. Легионер сжал HK417 до побеления костяшек. Хотел выйти, стрелять, убивать этих тварей. Но понимал — Маркус прав. Не спасут. Только умрут сами.

— Блядь, — выдохнул он.

Жанна молчала. Смотрела прямо перед собой. Глаза пустые.

Проспект сузился. Впереди — площадь. Большая, круглая. В центре — фонтан, давно высохший. Вокруг — армейские грузовики, джипы, БТРы. Солдаты, много солдат. Пулемёты на треногах, мешки с песком, блокпосты. Эвакуационный пункт. Армия держит периметр.

Но вокруг площади — хаос. Тысячи людей давят к блокпостам, орут, машут руками. Солдаты стреляют поверх голов, пытаясь сдержать. Не получается. Толпа прорывается. Где-то справа грохнул взрыв — граната, может мина. Столб дыма и тел.

— Въезжаем, — сказал Маркус. — Давим гудок, едем к блокпосту. Ахмед, кричи по рации, что мы ООН.

Ахмед схватил рацию:

— Эвакпункт, эвакпункт, это 28 отдел, ООН, два джипа, везём раненых, пропустите, мать вашу!

Джипы влезли в толпу. Люди расступались, медленно. Кто-то колотил в окна, кричал, просил забрать. Водитель не останавливался. До блокпоста сто метров, восемьдесят, пятьдесят. Солдаты увидели джипы, один офицер махнул рукой. Блокпост открылся, мешки с песком раздвинули.

Джипы въехали внутрь. За ними блокпост закрылся снова. Толпа давила, но солдаты держали. Пока.

Команда вышла из машин. Все грязные, в крови, уставшие. Ян с трудом слез, Питер помог. Маркус огляделся — площадь полна раненых, сотни на земле. Медики бегают, не хватает рук. Вертолёт взлетает, забитый людьми. Другой садится, пустой. Грузовики едут, едут, едут.

Координатор подошёл — не Макгрегор, другой, лысый, в грязной рубашке.

— 28 отдел? — спросил он.

— Да, — ответил Маркус.

— Госпиталь пал, — перебил координатор. — Час назад. Гули взяли. Всех сожрали.

Маркус замолчал. Кивнул.

— Что дальше?

— Эвакуация продолжается. Армия не справляется. Город потерян. Приказ — вывезти максимум людей, потом отходим сами.

— Сколько времени?

— До темноты. Потом всё, гули выйдут массово. Ночью город станет их.

Пьер посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату. Часа четыре, может пять. До темноты. Потом Дакка окончательно превратится в ад.

Легионер сел на ступеньки грузовика. Достал флягу, сделал глоток. Вода тёплая, противная. Жанна села рядом. Молча. Плечом к плечу. Они молчали, глядя на площадь, на тысячи людей, на умирающий город.

— Мы не спасём их всех, — тихо сказала она.

— Знаю, — ответил Пьер.

— Но мы попытаемся?

— Да. Попытаемся.

Она кивнула. Положила голову ему на плечо. На минуту. Потом встала.

— Тогда пошли работать.

Дюбуа поднялся. Проверил оружие. Патронов мало. Попросил у снабженца новые магазины. Серебро, бронебойные. Запасся. Команда собралась у джипов.

Маркус смотрел на планшет.

— Есть ещё три точки, где застряли люди. Школа, больница, жилой дом. Везде по сто-двести человек. Нужна помощь. Кто пойдёт?

Все подняли руки. Даже Ян, с раненой ногой.

— Хорошо, — сказал немец. — Тогда делимся. Я, Шрам, Жанна — школа. Ахмед, Коул, Питер — больница. Ян, оставайся здесь, раненый. Помогай координатору.

— Да пошёл ты, — огрызнулся Ян. — Я иду.

— Оставайся, поляк. Это приказ.

Ян выругался по-польски, но сел. Знал, что прав командир.

Команды разошлись по джипам. Двигатели завелись. Ворота открылись. Джипы выехали обратно в город.

В ад, который становился лишь жарче.

Школа находилась в трёх кварталах от эвакпункта, но эти три квартала превратились в зону боевых действий. Джип петлял меж горящих машин, объезжал завалы, давил гулей, которые выскакивали из подворотен. Дюбуа стрелял через окно, короткими очередями — патроны экономил. Серебра осталось два магазина. Потом только бронебойные.

Школа оказалась трёхэтажным зданием из кирпича, окружённым забором. Ворота сорваны, во дворе — тела. Много тел. Маленькие тела. Дети. Пьер сжал челюсти. Не смотреть. Некогда. Живых спасать надо.

На втором и третьем этажах горел свет — генератор работал. В окнах мелькали фигуры. Живые. Человек сто, может больше. Дети, учителя. Заперлись внутри, когда началось. Умные. Но теперь в ловушке.

Потому что снаружи было человек пятьдесят… гулей.

Стая кружила вокруг здания, как волки вокруг овчарни. Примитивные и разумные вперемешку. Примитивные рвались к дверям, царапали стены, выли. Разумные действовали тише — искали слабые места, окна на первом этаже, пожарные лестницы. Один гуль карабкался по водосточной трубе. Другой пытался выбить дверь чёрного хода. Третий просто стоял в центре двора, смотрел на здание. Командир, сука. Организует атаку.

— Вот же сукины дети, — выдохнул Маркус, выходя из джипа. — Умные ублюдки. Блокаду устроили.

— План? — спросила Жанна, проверяя Remington.

— Простой. Жанна, на крышу соседнего дома, даёшь прикрытие сверху. Шрам, со мной, срежем через двор к главному входу. Убиваем этих тварей, забираем людей, грузим в джип и автобусы, если найдём. Быстро, чисто, без геройства.

— А если не получится быстро? — уточнил Дюбуа.

— Тогда грязно, но всё равно вытаскиваем, сколько сможем.

Жанна побежала к соседнему зданию — двухэтажка, лестница снаружи. Полезла быстро, как кошка. Remington на спине. Пьер и Маркус пошли к воротам школы. Гули ещё не заметили — заняты школой, ослеплённые голодом и запахом живого мяса. Легионер поднял HK417. Глубокий вдох.

— Жанна? — спросил Маркус в рацию.

— На позиции. Вижу сорок семь гулей. Один командует — в центре двора, серая куртка. Убью его первым.

— Добро.

Выстрел Remington прогремел, как гром..338 Lapua снесла башку командиру-гулю. Голова лопнула, тело упало. Остальные гули замерли на секунду, обернулись. Искали, откуда выстрел. Секунда замешательства. Достаточно.

Пьер и Маркус ворвались во двор. Легионер стрелял на ходу — первый гуль, второй, третий. Серебро. Падают, не встают. Маркус дал дуплет из Benelli — четвёртый и пятый. Серебряная дробь в упор превращает гулей в решето. Жанна стреляла с крыши — методично, каждые три секунды выстрел. Шестой, седьмой, восьмой.

Стая рассыпалась. Примитивные бросились на двоих бойцов — тупо, яростно, без тактики. Дюбуа встал на колено, стрелял очередями. Девятый, десятый, одиннадцатый. Магазин опустел, сменил — последний с серебром. Двенадцатый гуль добежал вплотную, прыгнул. Шрам ударил прикладом в морду, зубы разлетелись. Гуль упал, Маркус добил выстрелом в затылок.

Разумные гули отступили к краям двора, спрятались за деревьями, скамейками, машинами. Умнее. Опаснее. Один высунулся из-за дерева, бросил кирпич. Полетел в Маркуса, немец увернулся. Пьер выстрелил, гуль спрятался обратно. Жанна сбила его через секунду — пуля прошла сквозь дерево, сквозь гуля. Навылет.

— В школу! — рявкнул Маркус. — Живо!

Они добежали до главной двери. Заперта изнутри. Маркус застучал прикладом.

— Открывайте! ООН! Эвакуация!

Тишина. Потом голос — женский, испуганный:

— Откуда мы знаем, что вы не бандиты⁈

— Потому что бандиты бы уже выломали дверь, тупая ты корова! — заорал немец. — Открывай, или мы уйдём, а ты тут сдохнешь вместе с детьми!

Засов лязгнул. Дверь приоткрылась. Женщина, лет сорока, учительница, в очках. Лицо бледное, руки трясутся.

— Простите, мы… мы боялись…

— Заткнись, — бросил Маркус, входя. — Сколько людей?

— Сто двенадцать. Восемьдесят три ребёнка, двадцать девять взрослых.

— Есть раненые?

— Пятеро. Двое серьёзно. Один… один укушен.

Маркус и Пьер переглянулись. Укушен. Заражён. Превращается.

— Где он?

— В подвале. Заперли. Он… он просил.

Легионер кивнул. Умный человек. Знал, что будет, попросил изолировать. Может, ещё не поздно — серебро в первые часы иногда помогает. Иногда.

— Веди в подвал, — сказал Дюбуа.

Учительница повела через коридор. Школа изнутри выглядела как крепость — окна забиты партами, двери баррикадированы шкафами. Дети сидели в классах, тихие, испуганные. Некоторые плакали. Другие просто смотрели пустыми глазами. Шок. Видели слишком много.

Подвал — внизу по лестнице, за железной дверью. Заперто на замок. Учительница дала ключ. Пьер открыл, спустился. Лампочка тусклая, сырость, запах плесени. В углу — мужчина, лет тридцать. Сидит, привязанный к трубе. Лицо серое, глаза жёлтые. Начало превращения. Но ещё говорит.

— Вы… вы из ООН? — спросил он хрипло.

— Да. Когда укусили?

— Два часа назад. Может, три. Я… я чувствую. Голод. Хочу их сожрать. Детей. Но ещё могу сопротивляться. Ненадолго.

Дюбуа достал ампулу серебра. Последняя. Показал мужику.

— Это коллоидное серебро. Может помочь, может нет. В первые часы иногда работает. Попробуешь?

Мужчина кивнул. Пьер подошёл, вколол в вену на руке. Мужчина дёрнулся, застонал. Серебро жгло. Легионер отступил, ждал. Минута. Две. Три. Кожа мужика оставалась серой. Глаза жёлтыми. Не помогло. Поздно.

— Не работает, — выдохнул мужик. — Чувствую… Оно внутри. Растёт. Час, может два, и я стану как они. Как эти твари.

— Хочешь, чтобы я…

— Да. Но не сейчас. Когда начну терять себя. Когда не смогу говорить. Тогда. Пожалуйста.

Пьер кивнул. Понял. Как Томас. Ещё один хороший человек, который попросит пулю, чтобы не стать чудовищем.

— Как зовут?

— Рашид. Учитель математики.

— Пьер. Солдат.

— Спасёте их? Детей?

— Постараемся.

— Тогда ладно. Иди. Времени мало.

Дюбуа поднялся наверх. Маркус ждал в коридоре.

— Ну?

— Не помогло. Час, может два у него. Потом превратится.

— Оставим здесь?

— Он привязан. Попросил убить, когда время придёт. Вернёмся за ним, если успеем.

Маркус кивнул. Они вышли в холл. Учительница собрала всех детей и взрослых. Толпа, испуганная, но организованная. Молодец, женщина. Держится.

— Слушайте все! — рявкнул немец. — Эвакуация! Сейчас выйдем во двор, там джип и ещё транспорт подгоним. Идём быстро, но без паники! Дети держатся за руки взрослых, никто не отстаёт! Если увидите гулей — не кричите, не бегите, просто ложитесь на землю! Мы прикроем! Понятно⁈

Кивки, шёпот. Понятно.

Дверь открылась. Двор был полон трупов — гули, которых они убили. Но тишина была зловещая. Слишком тихо. Жанна доложила по рации:

— Маркус, живых гулей не вижу. Или ушли, или прячутся. Будьте осторожны.

— Принял.

Колонна вышла во двор. Дети первыми, взрослые по краям. Пьер шёл впереди, HK417 наготове. Бронебойные патроны — серебро кончилось. Маркус замыкал, Benelli готова. Жанна на крыше прикрывает сверху.

Они прошли половину двора, когда началось.

Гули вылезли из-под земли. Буквально. Канализационные люки сорвались, из-под них полезли твари. Десять, пятнадцать, двадцать. Умные суки. Устроили засаду снизу. План был — дождаться, пока люди выйдут, потом ударить. Сработало.

— Круг! — заорал Маркус. — Дети в центр, взрослые по краям!

Колонна сгрудилась. Дети в центре, взрослые вокруг. Пьер и Маркус по краям. Жанна стреляла с крыши, но гулей слишком много. Один, два, три — падают. Но остальные бегут.

Дюбуа стрелял методично. Один гуль, в голову. Два, три. Бронебойные работают хуже серебра, но убивают со скрипом. Четыре, пять. Магазин пустеет. Шесть. Гуль добежал до круга, прыгнул на взрослого мужика — отец одного из детей. Вцепился в горло. Мужик заорал, упал. Ребёнок — мальчик лет восьми — закричал:

— Папа!

Побежал к отцу. Идиот. Пьер схватил его за воротник, оттащил. Гуль оторвался от горла отца, кинулся на ребёнка. Легионер ударил прикладом в морду, зубы вылетели. Гуль упал. Маркус добил.

Отец лежал, держался за горло. Кровь фонтаном. Заражение и смерть от кровопотери одновременно. Не выживет. Мальчик рыдал, пытался вырваться. Пьер держал крепко.

— Не смотри, — сказал он. — Отвернись.

Мальчик не слушал. Смотрел, как отец умирает. Легионер развернул его, прижал лицом к своему бронежилету. Пусть не видит.

Жанна сбила ещё троих гулей. Маркус дал дуплет, двое упали. Пьер отпустил мальчика, вернулся к стрельбе. Гулей оставалось человек десять. Они отступили за машины, поняли — в лоб не пройдёт. Разумные. Ждут момента.

— Двигаемся к воротам! — крикнул Маркус. — Медленно, сохраняя круг!

Колонна двинулась. Шаг за шагом. Гули кружили вокруг, выжидали. Один попытался прорваться справа — Пьер сбил. Другой слева — Жанна сбила. До ворот двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

Грузовик подъехал к воротам — армейский, Ахмед за рулём. Молодец, марокканец. Вовремя. Борт открыт, солдаты помогают грузиться. Дети первыми — быстро, без паники. Взрослые следом. Гули попытались атаковать снова — все разом, с трёх сторон. Последний рывок.

Дюбуа встал спиной к грузовику, стрелял в упор. Один гуль, два, три. Магазин пуст. Последний. Сменил на бронебойные. Четыре, пять, шесть. Гуль прорвался, кинулся на учительницу. Она ударила его учебником по голове — бесполезно. Гуль вцепился в плечо. Маркус подбежал, оторвал гуля, бросил на асфальт, добил выстрелом.

Учительница стояла, держалась за плечо. Укус. Глубокий. Заражение. Она посмотрела на Маркуса, глаза полны ужаса.

— Я… я заражена?

— Да.

— Сколько у меня?

— Сутки. Может, двое.

Она кивнула. Покачнулась. Сел рядом с грузовиком. Не плакала. Просто смотрела на детей, которые грузились.

— Спасите их, — сказала она. — Всех. Пожалуйста.

— Сделаем всё, что сможем, — ответил Маркус.

Дети и взрослые загрузились. Сто человек в грузовик. Учительницу помогли забраться — заражена, но ещё не превратилась. Может, успеют вколоть серебро на эвакпункте. Может, нет.

Рашид. Учитель в подвале. Пьер вспомнил.

— Маркус, там внизу ещё один. Учитель. Укушен, привязан. Просил убить, когда время придёт.

Немец посмотрел на школу, потом на грузовик, потом на часы.

— Времени нет. Гулей полно. Если войдём — можем не выйти.

— Я обещал.

— Шрам, мы не можем…

— Я обещал, — повторил Дюбуа. — Тридцать секунд. Вниз, один выстрел, обратно.

Маркус выругался. Кивнул.

— Тридцать секунд. Ни секундой больше.

Пьер побежал обратно в школу. Коридор, лестница, подвал. Открыл дверь. Рашид сидел, привязанный. Лицо почти полностью серое, глаза жёлтые, горят. Зубы оскалены. Но ещё узнал Пьера.

— Ты… вернулся, — прохрипел он. Голос нечеловеческий. — Спасибо. Я… почти потерял себя. Сделай это. Быстро.

Легионер поднял HK417. Прицелился. Рашид закрыл глаза.

— Дети… спасены?

— Да.

— Хорошо.

Выстрел. Одна пуля, лоб. Рашид упал, голова на грудь. Мёртв. Дюбуа развернулся, побежал наверх. Тридцать секунд прошло. Выбежал во двор — грузовик уезжает, Маркус машет рукой. Пьер рванул к воротам, запрыгнул на ходу. Грузовик ускорился.

Гули остались позади, рычали, выли.

Жанна спустилась с крыши, села в джип, поехала следом за грузовиком. Рация ожила:

— Маркус, это Ахмед. Больницу зачистили. Вывезли семьдесят человек. Коул ранен, не критично. Питер в порядке. Возвращаемся на эвакпункт.

— Принял. Мы тоже. Везём сто двенадцать.

— Хорошая работа.

Грузовик катил по разбитым улицам. Дети в кузове молчали. Кто-то плакал тихо. Мальчик, что потерял отца, смотрел на Пьера. Легионер сидел у борта, спиной к кабине. HK417 на коленях. Устал. Очень устал. И злость внутри, тяжёлая, как свинец. Они спасли сотню человек. А в городе двадцать миллионов. Капля в море.

Дюбуа глянул на небо. Солнце клонилось к горизонту. Ещё час, может два до темноты. Потом город окончательно станет мёртвым. Гули выйдут массово, как крысы из нор. Армия отступит. Эвакуация закончится. И Дакка превратится в гигантскую гробницу.

Легионер закрыл глаза. Вспомнил Томаса — как мальчишка попросил убить его, пока он ещё человек. Вспомнил Рашида — как учитель попросил о том же. Вспомнил отца, чьё горло вырвал гуль на глазах сына. Вспомнил учительницу с укусом на плече, которая через сутки превратится в тварь.

Сколько таких? Тысячи. Десятки тысяч. Заражённых, умирающих, обречённых.

Город не спасти. Понял это давно. С первого взрыва, с первого воя гулей. Но они пытаются. Вытаскивают по сотне, по двести. Потому что так надо. Потому что если не они, то кто?

Грузовик въехал на эвакпункт. Ворота закрылись за ними. Дети и взрослые начали выгружаться. Медики помогали, тащили раненых. Координатор кричал приказы. Вертолёты взлетали и садились. Армия держала периметр, но еле-еле. Толпа снаружи выросла до тысяч.

Маркус подошёл к Пьеру, протянул флягу. Легионер выпил. Вода с привкусом металла.

— Есть ещё точки, — сказал немец. — Жилой дом, метро, торговый центр. Везде люди. Успеем до темноты ещё раз два, может три съездить.

— Сколько вывезем? — спросил Дюбуа.

— Триста, пятьсот, если повезёт.

— В городе двадцать миллионов.

— Знаю.

— Мы не спасём их.

— Знаю, — Маркус посмотрел ему в глаза. — Но мы попробуем спасти этих триста. Или пятьсот. Или тысячу. Сколько сможем. Потому что это наша работа, Шрам. Мы не боги. Мы не можем остановить это дерьмо. Но мы можем вытащить хоть кого-то. И мы будем вытаскивать до последнего.

Дюбуа кивнул. Встал. Проверил оружие. Патронов почти нет. Попросил ещё. Серебра нет — кончилось. Только бронебойные и обычные. Ладно. Хватит.

Команда собралась снова. Жанна, уставшая, но готовая. Ахмед, Коул с перевязанной рукой, Питер. Ян хромал, но встал рядом.

— Я тоже еду, — сказал поляк. — Не спорьте.

Никто не спорил.

Маркус посмотрел на планшет.

— Жилой дом на улице Дханмонди. Двадцать этажей, верхние десять заперты, там триста человек. Приоритет. Гули на нижних этажах. Пробиваемся, выводим людей. Последний рейс перед темнотой.

— Поехали, — сказал Пьер.

Они сели в джипы. Двигатели завелись. Ворота открылись. Машины выехали обратно в умирающий город.

Дакка горела. Дым закрывал солнце, превращая день в сумерки. Где-то вдали рушилась высотка, медленно, с грохотом. Сирены выли непрерывно. Крики, выстрелы, взрывы сливались в единую какофонию апокалипсиса.

Но джипы ехали. Семеро бойцов против целого города гулей. Безумие. Самоубийство. Но они ехали.

Потому что кто-то должен. Кто-то должен попытаться спасти хоть кого-то. Даже если город обречён. Даже если шансов нет. Даже если это капля в море.

Они будут вытаскивать людей до последнего. До темноты. До смерти.

Потому что это их работа.

И они профессионалы.

Глава 12

Рация ожила, когда джипы были в километре от жилого дома на Дханмонди. Голос координатора, тот самый лысый в грязной рубашке:

— 28 отдел, смена задачи. Отменяется эвакуация с Дханмонди. Новая цель — высотка на проспекте Гюльшан, элитный квартал. Двадцать два этажа, верхние пять этажей заперты. Там заблокированы высокопоставленные лица.

Маркус нахмурился, нажал кнопку рации:

— Какого хрена? На Дханмонди триста гражданских. Везём их.

— Приказ сверху. Политики, судьи, министры. Очень важные люди. Вертолёты заняты, наземная эвакуация невозможна — нижние этажи кишат гулями. Вы ближайшая боевая группа. Зачистите здание, выведите VIP на крышу, дождитесь вертолёта.

— А триста человек на Дханмонди пусть сдохнут? — в голосе немца прорезалась злость.

— У вас нет выбора, капитан Кёлер. Это приказ. Координаты передаю. Выдвигайтесь немедленно.

Связь оборвалась. Маркус швырнул рацию на сиденье, выругался по-немецки. Долго, смачно, с выражением. Водитель развернул джип, поехал в другую сторону. Второй джип следом.

Пьер молчал. Смотрел в окно. Понимал всё без слов. Политики важнее простых людей. Министры ценнее учителей и детей. Элита в элитном квартале получает приоритет, пока на Дханмонди триста человек ждут помощи, которая не придёт. Система работает как всегда — верхи спасают верхи. Остальные сами по себе.

Жанна рядом сжала кулаки. Не говорила ничего, но легионер видел напряжение в её плечах, сжатую челюсть. Она тоже понимала. Ахмед на переднем сиденье отвернулся к окну. Коул и Питер во втором джипе молчали. Все понимали. И все подчинялись приказу.

Потому что военные. Потому что приказы выполняются, даже если они говно.

— Триста человек, — тихо сказала Жанна. — Триста.

— Знаю, — ответил Маркус.

— Мы могли бы…

— Не могли. Приказ есть приказ. Не нравится — пиши рапорт после. Если выживем.

Дюбуа достал последнюю сигарету из пачки, которую стырил ещё в Японии. Закурил, затянулся. Горький табак, дым въелся в глотку. В легионе его научили одной простой истине: мир несправедлив, и твоя задача — не исправлять его, а выполнять приказы. Спасёшь министра сегодня — министр подпишет бумаги завтра, может, кого-то другого спасут. Или нет. Круговорот говна в природе.

Элитный квартал Гюльшан встретил их тишиной. Широкие улицы, ухоженные дома, дорогие машины у обочин. Мёртвые улицы. Богачи сбежали первыми, на частных вертолётах и бронированных лимузинах. Остались только те, кто не успел. Политики, что поверили в свою неприкосновенность до последнего.

Высотка стояла в конце проспекта — двадцать два этажа стекла и бетона, современная, дорогая. Окна нижних этажей выбиты, внутри темно. У главного входа валялись тела охранников — частная охрана, автоматы рядом. Не помогли. Гули сожрали их так же легко, как сожрали бы нищих из трущоб.

Джипы остановились в пятидесяти метрах. Команда вышла, осмотрелась. Тихо. Слишком тихо. Шрам поднял HK417, прицелился в разбитые окна первого этажа. Движения нет. Но чувствовал — там внутри что-то есть. Много чего-то.

— План прост, — сказал Маркус, проверяя Benelli. — Входим через главный вход, зачищаем этаж за этажом снизу вверх. Гулей убиваем всех без исключения. Поднимаемся на семнадцатый этаж, забираем VIP-ов, ведём на крышу. Лифты не работают, значит пешком. Двадцать два этажа вверх с боем. Вопросы?

— Сколько гулей внутри? — спросил Ахмед.

— Координатор сказал — много. Больше информации нет.

— Охуенно, — буркнул Ян. — Идём в высотку, полную гулей, спасать жирных пидоров, которые бросили город. Люблю свою работу.

— Заткнись, поляк, — бросил Маркус без злости. — Делай что велено.

Они подошли к входу. Двери сорваны с петель, стекло повсюду. Холл внутри просторный, мраморный пол, хрустальная люстра висит криво, наполовину оборванная. У стойки администратора — труп. Женщина, разорвана пополам, кишки размазаны по стойке. Запах гниения ударил волной.

Легионер шагнул внутрь, огляделся. Справа — лестница наверх. Слева — коридор, ведущий к лифтам. Прямо — ещё один коридор, служебный. Три направления, три угрозы. Идеальное место для засады.

— Держимся вместе, — приказал Маркус. — Двигаемся к лестнице. Коридоры не проверяем, времени нет. Цель — верх. Всё остальное игнорируем.

Они пошли к лестнице. Шаги гулко отдавались в пустом холле. Пьер слышал дыхание товарищей, скрип бронежилетов, тихое позвякивание снаряжения. И ещё один звук — низкое рычание. Откуда-то сверху. Нечеловеческое, утробное.

Гули знали, что они здесь.

Лестница была широкой, с мраморными ступенями и позолоченными перилами. Буржуи любили шик. Маркус поднялся первым, Benelli наготове. Дюбуа за ним, HK417 упёрлась в плечо. Жанна замыкала, Remington на изготовке. Остальные между ними.

Первый этаж прошли без контакта. Второй тоже. Слишком легко. Наёмник напрягся. Гули не дураки, особенно разумные. Они ждут. Выбирают момент.

На третьем этаже началось.

Дверь слева распахнулась. Гуль выскочил, примитивный, звериный. Бросился на Маркуса. Немец выстрелил в упор, серебряная дробь снесла гулю половину груди. Упал, дёрнулся, затих. Из той же двери вылезли ещё трое. Пьер дал очередь, короткую, четыре пули. Два гуля упали, третий споткнулся, ранен. Жанна добила выстрелом в голову.

Справа — ещё одна дверь. Вылетел гуль с ножом в руке. Разумный, быстрый. Ахмед не успел развернуться, гуль полоснул по руке. Марокканец заорал, отпрыгнул. Коул развернул огнемёт, но в лестничном пролёте нельзя — спалит своих. Пьер шагнул вперёд, ударил прикладом в морду гуля. Зубы хрустнули, гуль покачнулся. Легионер выстрелил в упор, лоб. Упал.

Ахмед держался за руку, кровь сочилась через пальцы. Не глубоко, но больно.

— Работать можешь? — спросил Маркус.

— Могу, просто пиздец как больно.

— Потерпишь.

Они пошли дальше. Четвёртый этаж, пятый. Гулей становилось больше. Вылезали из квартир, из коридоров. По двое, по трое. Примитивные и разумные вперемешку. Команда стреляла, не останавливаясь. Патроны кончались быстро. Дюбуа сменил магазин, последний. Серебра нет, только бронебойные. Придётся целиться точнее.

На шестом этаже встретили первую группу разумных гулей. Пятеро, вооружённых. Автоматы, ножи, один держал арматуру. Они прятались за углом, подпустили команду вплотную, потом ударили. Тактика, координация. Умные твари.

Гуль с арматурой размахнулся, ударил Питера по голове. Южноафриканец упал, шлема не было, удар пришёлся в висок. Отрубился. Гуль замахнулся снова, но Ян выстрелил, серия в грудь. Гуль упал. Остальные четверо открыли огонь. Автоматные очереди в узком коридоре, пули рикошетят от стен. Команда залегла, стреляла в ответ.

Дюбуа прицелился, выстрел. Один гуль упал, пуля в глаз. Второй выстрел, второй гуль, в горло. Маркус дал дуплет, третий гуль разлетелся на куски. Жанна сбила четвёртого. Пятый побежал вверх по лестнице. Коул догнал его огнемётом — последняя струя, короткая. Гуль загорелся, упал, корчился, вонял горелым мясом.

Питер очнулся, держался за голову, матерился на африкаанс.

— Живой? — спросил Маркус.

— Голова раскалывается, но живой. Пошли дальше.

Седьмой этаж. Восьмой. Девятый. Гулей всё больше, патронов всё меньше. Легионер перешёл на одиночные выстрелы, экономил каждую пулю. Голова, голова, голова. Промаха нет. Не может быть. У Жанны кончились патроны для Remington, перешла на пистолет. У Маркуса кончилась серебряная дробь, заряжал обычной. У всех кончались патроны, гранаты, силы.

На десятом этаже встретили засаду.

Гули перекрыли лестницу мебелью — диваны, столы, шкафы. Баррикада в три метра высотой. За ней — человек двадцать гулей. Разумные, вооружённые, организованные. Командовал ими один — высокий, в костюме, когда-то дорогом. Серая кожа, жёлтые глаза, но в них разум. Говорил с другими гулями на бенгали, отдавал приказы.

Команда остановилась у подножия баррикады. Маркус оценил ситуацию. Прорваться в лоб — потери гарантированы. Обойти нельзя — лестница одна. Взорвать — Ян проверил сумку, взрывчатки осталось мало, хватит на один заряд.

— Взрываем, — решил немец. — Ян, закладывай пластид. Остальные прикрывают. Как рванёт — лезем через пролом, убиваем всех.

Поляк полез вперёд, начал лепить взрывчатку к основанию баррикады. Гули стреляли сверху, пули били в пол, в стены. Команда отвечала огнём, прикрывала. Дюбуа сбил троих, что высунулись слишком сильно. Жанна ещё двоих. Ян лепил быстро, руки тряслись — то ли от ранения, то ли от адреналина.

— Готово! — крикнул он. — Детонатор на тридцать секунд!

— Назад! За угол!

Команда отступила на девятый этаж, за угол. Ян нажал кнопку, побежал следом. Тридцать секунд. Двадцать. Десять. Взрыв.

Грохот оглушительный, пол тряхнуло. Пыль столбом, обломки посыпались. Баррикада разлетелась, оставив дыру в центре. Гули завыли — кто-то погиб под обломками, кто-то ранен. Команда полезла вперёд, через дым и пыль.

Легионер первым влез в пролом. Гуль справа, нож в руке. Пьер ударил прикладом, сломал челюсть, добил выстрелом. Второй гуль слева, автомат. Дюбуа быстрее — три пули в грудь. Третий гуль сверху, прыгнул с обломков. Наёмник увернулся, гуль промазал, упал мимо. Жанна добила.

Маркус лез следом, стрелял из Benelli на ходу. Двое гулей упали. Коул шёл за ним, огнемёт пустой, но в руках пистолет. Ахмед, Ян, Питер — все лезли через пролом, стреляли, кололи, били.

Тот гуль в костюме, командир, стоял в конце коридора. Смотрел на них, оценивал. Потом развернулся и побежал вверх по лестнице. Умный — понял, что бой проигран, решил отступить, сохранить силы для следующей засады.

— За ним! — крикнул Маркус. — Не дать уйти!

Они побежали следом. Одиннадцатый этаж, двенадцатый. Гуль-командир быстрый, обгонял. Но Пьер был быстрее. Легионер рванул вперёд, обгоняя товарищей. Тринадцатый этаж. Видел спину гуля, метрах в десяти. Поднял HK417, прицелился на бегу. Сложный выстрел. Выстрелил. Попал в спину, ниже лопатки. Гуль споткнулся, но побежал дальше. Ещё выстрел. Нога, бедро. Гуль упал, покатился вниз по ступеням. Пьер подбежал, наступил ногой на грудь. Гуль зашипел, попытался укусить ботинок. Легионер выстрелил в лоб. Последняя пуля в магазине. Гуль затих.

Команда поднялась следом. Все тяжело дышали, вымотались. Тринадцать этажей с боем, убили человек пятьдесят гулей, может больше. Патроны на исходе, силы тоже.

— Дальше, — выдохнул Маркус. — Ещё девять этажей. Политики на семнадцатом.

Четырнадцатый этаж. Пятнадцатый. Шестнадцатый. Гулей стало меньше. Видимо, большинство скопилось на нижних этажах, где больше квартир и людей. Наверху чисто. Относительно.

Семнадцатый этаж встретил их тишиной. Коридор пустой, двери заперты. Одна дверь — массивная, бронированная, в конце коридора. На ней табличка: «Пентхаус. Частная собственность». Маркус подошёл, застучал прикладом.

— Открывайте! ООН! Эвакуация!

Тишина. Потом голос — мужской, надменный:

— Предъявите документы!

Немец посмотрел на дверь. Потом на Пьера. Легионер усмехнулся. Маркус приложил Benelli к замку, выстрелил. Дробь разнесла личинку. Дверь открылась.

Внутри — огромная квартира, метров двести. Панорамные окна, дорогая мебель, картины на стенах. Посреди гостиной стояла группа людей. Человек пятнадцать. Мужчины и женщины в дорогих костюмах, испуганные, но всё ещё с претензией на важность. Политики, судьи, бизнесмены. Элита.

Один шагнул вперёд — мужик лет шестидесяти, седой, в идеальном костюме.

— Вы кто такие⁈ Почему стреляете в дверь⁈ Я министр финансов, я требую…

— Заткнись, — просто сказал Маркус. — Мы 28 отдел, ООН. Пришли забрать вас. Идёте с нами на крышу. Вертолёт заберёт. Вопросы?

— Вы не можете со мной так разговаривать! Я…

— Можем, — перебил немец. — Или идёшь, или оставляем здесь с гулями. Выбирай быстро.

Министр замолчал. Остальные политики переглянулись. Один, помоложе, в очках, спросил:

— А остальные? Внизу… там же тысячи людей в городе. Почему вы не…

— Потому что приказ был эвакуировать вас, а не их, — ответил Дюбуа, глядя ему в глаза. — Вертолёты заняты более важными людьми, чем вы. А вы важнее простых людей. Вот так работает система. Рад, что доволен?

Политик в очках отвернулся. Не ответил.

— Пошли, — бросил Маркус. — На крышу. Быстро.

Они вывели политиков в коридор. Пятнадцать человек, перепуганных, но живых. Повели к лестнице наверх. Ещё пять этажей. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый. Политики задыхались, просили остановиться. Команда не останавливалась. Двадцать первый, двадцать второй. Дверь на крышу.

Маркус открыл. Ветер ударил в лицо, свежий, пахнущий дымом. Крыша широкая, вертолётная площадка в центре. Пустая. Вертолёта нет.

Немец схватил рацию:

— Координатор, это 28 отдел. Мы на крыше с VIP. Где вертолёт?

— В пути. Десять минут.

— Принял.

Команда расставилась по периметру крыши. Прикрывали лестницу, единственный путь наверх. Политики сбились в кучу посередине, шептались, жаловались. Министр финансов подошёл к Маркусу:

— Молодой человек, я хочу выразить благодарность. Вы рисковали жизнью, спасая нас. Это будет учтено. Я позабочусь, чтобы вы получили награду.

Маркус посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— На Дханмонди триста человек. Мы должны были забрать их. Вместо этого забрали вас. Они умрут сегодня ночью. Можешь засунуть свою награду себе в жопу, министр.

Политик побледнел. Отступил. Больше не говорил.

Дюбуа стоял у края крыши, смотрел на город. Дакка горела. Весь горизонт в дыму. Где-то там, на Дханмонди, триста человек ждут помощь. Дети, матери, старики. Ждут напрасно. Потому что элита важнее.

Жанна подошла, встала рядом.

— Ненавижу эту работу, — тихо сказала она.

— Я тоже, — ответил Пьер. — Но это работа. Всё, что у нас есть.

Вдалеке загудел вертолёт. Чёрная точка над дымом, приближается. Транспортный, большой. Сядет, заберёт политиков, улетит в безопасное место.

А внизу город умирал.

И легионер закурил последнюю сигарету, глядя в закатное небо.

Вертолёт сел на крышу с ревом двигателей, поднимая пыль и мусор. Лопасти крутились, не останавливаясь — пилот торопился. Дверь открылась, вылез военный в шлемофонах, замахал руками. Политики побежали к борту, толкая друг друга, забыв про важность и статус. Инстинкт выживания одинаков у всех — у министра и у нищего.

Маркус подошёл к военному, крикнул через рёв двигателя:

— Сколько мест⁈

— Пятнадцать! Только для VIP!

— А мы⁈

— Возвращайтесь на эвакпункт своим ходом! Другого борта не будет, всё занято!

Немец замер. Переспросил, думая, что ослышался:

— Что, блядь⁈

— Приказ сверху! Вертолёты только для приоритетных лиц! Вы боевая группа, выбирайтесь сами! Удачи!

Военный развернулся, залез обратно в вертолёт. Политики уже внутри, сидят, пристёгиваются. Министр финансов глянул в окно, встретился глазами с Маркусом. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на стыд. Потом отвернулся. Дверь захлопнулась. Вертолёт оторвался от крыши, набрал высоту, развернулся и улетел на север. Через тридцать секунд стал чёрной точкой над дымом.

Команда стояла на крыше. Семеро бойцов, использованных и брошенных. Пьер смотрел вслед вертолёту, затянулся сигаретой. Последней. Дым горький, как осознание. Их послали сюда спасать жирных ублюдков, пообещали эвакуацию, а теперь бросили. Двадцать два этажа вниз, через толпы гулей, с почти пустыми магазинами. Самостоятельно.

— Вот же суки, — выдохнул Ян, садясь на бетонный парапет. — Вот же продажные мудаки. Использовали как расходник и выкинули.

— Удивлён? — спросил Дюбуа, стряхивая пепел. — Мы для них никто. Наёмники. Пушечное мясо. Политики важнее.

— Триста человек на Дханмонди тоже были никто, — тихо добавила Жанна. — Мы их бросили ради этих мразей. А теперь они бросили нас.

Маркус молчал. Стоял у края крыши, смотрел вниз. Двадцать два этажа до земли. Внизу, во дворе, копошились гули. Человек тридцать, может больше. А сколько внутри здания? Пятьдесят убили поднимаясь. Сколько осталось? Столько же? Больше?

— Варианты? — спросил немец, обернувшись к команде.

— Вниз пробиваться, — ответил Коул, проверяя пустой огнемёт. — Других нет, капитан. Если останемся здесь — сдохнем от жажды. Или гули прорвутся.

— Патронов почти нет, — добавил Ахмед, перематывая рану на руке. — У меня магазин с половиной. У тебя?

— Один полный, — сказал Маркус. — Дробь обычная, серебра нет. У всех так?

Команда проверила. У Пьера — половина магазина, бронебойные. У Жанны — восемь патронов в пистолете, для Remington ноль. У Питера — лента на треть, патронов сто. У Яна — магазин почти пустой. У Коула — пистолет, два магазина. Взрывчатки нет. Гранат три штуки на всех.

— Хуёво, — подытожил Ян.

— Очень хуёво, — согласился Маркус. — Но выбора нет. Идём вниз. По лестнице, этаж за этажом. Экономим патроны, стреляем только наверняка. В ближнем бою холодное оружие. Останавливаться нельзя — если застрянем на каком-то этаже, окружат и сожрут. Держимся вместе. Если кто-то упал и не встаёт — оставляем. Времени добивать раненых нет, гули сделают это сами. Жёстко, но это реальность. Понятно?

— Понятно, — ответили хором. Никто не спорил. Все понимали — в таких условиях сентиментальность убивает.

Они спустились с крыши, вошли в здание. Двадцать второй этаж, коридор пустой. Лестница вниз. Двадцать первый этаж — тоже тихо. Двадцатый. Девятнадцатый. Слишком тихо. Гули ждали где-то ниже. Чувствовали, готовились.

На восемнадцатом этаже тишина кончилась.

Дверь слева распахнулась, гуль выскочил. Примитивный, с окровавленной мордой. Бросился на Маркуса. Немец выстрелил, дробь в грудь, гуль упал. Из той же двери вылезли ещё четверо. Команда открыла огонь. Короткие очереди, одиночные выстрелы. Экономили каждую пулю. Четыре гуля упали, но патронов потратили двенадцать. Слишком много.

— Холодное оружие, — приказал Маркус. — Стволы только если нет выбора.

Семнадцатый этаж. Гули полезли из квартир, из коридоров. Пятеро, шестеро. Дюбуа убил первого ударом прикладом в висок, кость хрустнула. Второго — артефактным ножом, полоснул по горлу, серая кровь брызнула. Третьего — ударом сапога в колено, сломал, потом нож в основание черепа. Жанна колола своими серебряными клинками — два удара, два мёртвых гуля. Маркус бил прикладом, ломал черепа. Ян и Коул резали ножами. Питер использовал пулемёт как дубину — тяжёлая железяка весом десять кило, одним ударом размазывал головы.

Шестнадцатый этаж. Пятнадцатый. Гулей больше, темп выше. Руки устали, лёгкие горели, пот заливал глаза. Дюбуа зарезал восьмого гуля за последние два этажа, кровь на руках липкая, противная. Артефактный нож не тупился, резал плоть как масло. Хорошее оружие. Профессор Лебедев знал своё дело.

Четырнадцатый этаж. Здесь была засада. Гули выучились, поумнели. Баррикада снова, но теперь взрывчатки нет. Придётся лезть в лоб. За баррикадой человек пятнадцать гулей, вооружённых. Автоматы, ножи, арматура.

— Гранаты, — сказал Маркус. — Все три. Кидаем разом, потом лезем. Стрелять только в крайнем случае.

Ян, Коул и Питер достали гранаты. Советские Ф-1, старые, но рабочие. Дёрнули чеки, бросили. Три гранаты полетели через баррикаду. Взрывы. Три почти одновременных грохота, гули завыли. Команда полезла вперёд.

Легионер первым влез через дымящиеся обломки. Гуль справа, без ноги, но живой. Пьер наступил на голову, хрустнуло, затих. Второй гуль с автоматом целился, Дюбуа дал очередь первым — последние пять патронов в магазине. Гуль упал. Магазин пуст. Наёмник выбросил HK417, достал Glock с бедра. Пистолет, серебро, семнадцать патронов. Это всё что осталось. Плюс нож.

Жанна резала клинками, быстро, как танцовщица. Два гуля упали с перерезанными горлами. Маркус бил прикладом, Ахмед стрелял из M4 — у марокканца ещё были патроны, не много, но были. Коул и Ян колол ножами, Питер махал пулемётом как палицей.

Прорвались. Пятеро гулей мертвы, остальные бежали вниз. Команда следом, не давая опомниться. Тринадцатый этаж, двенадцатый. Одиннадцатый. Гули кучковались, перегруппировывались. Умные, сука. Поняли, что если действовать поодиночке — умрут. Нужна толпа, масса, задавить числом.

На десятом этаже их ждала орда.

Тридцать гулей, может больше. Забили весь коридор от стены до стены. Примитивные и разумные вместе. Рычали, выли, мерзко скалились. Ждали команду атаковать.

— Назад! — заорал Маркус. — На лестницу, узкое место!

Они отступили на лестничный пролёт. Узко, метра три ширины. Гули не смогут окружить, полезут только спереди. Маркус встал первым, Benelli в руках. Дюбуа справа от него, Glock наготове. Жанна слева, клинки в обеих руках. Остальные позади, готовы подхватить.

Гули полезли. Первая волна — пятеро. Маркус дал два выстрела, двое упали. Пьер стрелял из Glock — раз, два, три. Три гуля с дырами во лбах. Серебро работает. Жанна полоснула клинком по горлу четвёртому, по животу пятому. Первая волна мертва.

Вторая волна — десять гулей. Маркус стрелял, пока дробь не кончилась. Шесть выстрелов, четыре мёртвых гуля. Остальные лезли. Легионер стрелял из Glock, целился в головы. Пять выстрелов, три попадания. Магазин пустеет. Жанна резала, но гулей слишком много. Один прорвался, схватил её за руку, укусил. Она заорала, ударила клинком в глаз. Гуль отпустил, упал. Но укус остался — глубокий, кровь течёт. Заражение.

Маркус оттащил её назад, Ахмед занял её место. M4 работал, очереди короткие. Гули падали, но лезли снова. Третья волна, четвёртая. Команда отступала вниз, по ступеням, шаг за шагом. Девятый этаж. Восьмой.

У Пьера кончились патроны в Glock. Магазин пуст, запасного нет. Остался только нож. Артефактный клинок, чёрный, острый. Он убрал пистолет, достал нож. Гуль полез на него, Дюбуа полоснул по горлу. Нож вошёл как в воду, вышел с другой стороны. Голова гуля повисла на ошмётке кожи. Второй гуль — удар в сердце, нож по рукоять. Третий — в глаз, в мозг. Четвёртый — по горлу снова.

Руки в крови по локоть. Нож скользкий, но держит. Ноги гудят, лёгкие рвутся, сердце колотится. Но останавливаться нельзя. Остановка — смерть.

Седьмой этаж. Шестой. Гулей меньше — многие погибли. Но команда тоже на износе. У Маркуса кончились патроны, дерётся прикладом. У Ахмеда магазин почти пуст. У Питера лента кончилась, пулемёт теперь просто дубина. У Яна сломан нож, дерётся голыми руками и ногами. Коул вообще потерял оружие, подобрал арматуру с пола, махает ей.

Жанна держится за руку, кровь сочится через пальцы. Лицо бледное, глаза лихорадочные. Начало. Заражение пошло. Сутки, может двое, и она превратится. Если доживёт.

Пятый этаж. Четвёртый. Гуль прыгнул на Яна сверху, с перил. Вцепился в шею, грыз. Поляк заорал, пытался оторвать. Коул ударил арматурой, размозжил гулю череп. Ян упал, держась за шею. Кровь хлестала. Артерия. Смертельно.

— Ян! — Маркус подбежал, прижал руку к ране. Бесполезно. Кровь не остановить. Слишком сильно повреждено.

Ян смотрел на немца, губы шевелились. Хотел что-то сказать. Не успел. Глаза потускнели. Мёртв.

— Бежим! — рявкнул Маркус, вставая. — Сейчас! Его уже не спасти!

Они побежали вниз, оставляя тело Яна на ступенях. Гули полезли на труп, рвали, жрали. Выиграли команде секунд тридцать. Этого хватило.

Третий этаж. Второй. Первый. Холл. Выход близко. Дверь в пятидесяти метрах, за ней улица, джипы. Но между ними и дверью — последняя группа гулей. Десять штук. Разумные, вооружённые. Преградили путь.

Маркус посмотрел на команду. Шестеро осталось. Устали, ранены, без патронов. Против десяти свежих гулей с оружием.

— Прорываемся, — сказал он просто. — Все разом, одним рывком. Добегаем до двери. Кто упадёт — оставляем. Это последний рывок, ребята. Или сейчас, или никогда.

— Тогда сейчас, — выдохнул Дюбуа, сжимая нож.

Они побежали. Разом, лавиной. Маркус впереди, бьёт прикладом. Пьер справа, режет ножом. Жанна слева, колет клинком одной рукой — вторая не работает. Ахмед, Коул, Питер позади. Гули стреляли, били, резали. Пуля попала Питеру в ногу, он упал. Гуль накрыл его, вгрызся в плечо. Южноафриканец заорал. Коул оттащил гуля, ударил арматурой. Помог Питеру встать, потащил к двери.

Гуль справа полоснул ножом Ахмеда по руке, глубоко, до кости. Марокканец заматерился по-арабски, ударил гуля прикладом M4. Гуль упал. Ахмед побежал дальше, левой рукой прижимая рану.

Дюбуа зарезал двух гулей, режет третьего. Нож входит в живот, поднимается вверх, вспарывает. Кишки вывалились. Гуль упал. Четвёртого легионер ударил ногой в колено, сломал, добил ножом в затылок.

Маркус пробился к двери первым. Распахнул, выскочил наружу. Жанна за ним. Пьер третий. Коул тащит Питера. Ахмед замыкает, стреляет последними патронами в гулей, что преследуют.

Джипы стоят там, где оставили. Двигатели завелись с первого раза — спасибо японской сборке. Команда запрыгнула, даже не закрывая двери. Водитель вдавил газ. Джипы рванули с места, давя гулей, что пытались преградить путь.

Пьер сидел в кузове, дышал тяжело, как загнанная лошадь. Руки тряслись, кровь капала с ножа на пол. Жанна рядом, держится за руку, лицо серое. Питер лежит, стонет, Коул перевязывает ему ногу. Ахмед зажимает порез на руке, матерится. Маркус на переднем сиденье, голова запрокинута, глаза закрыты.

Шестеро из семи. Ян остался в высотке. Хороший боец. Хороший человек. Мёртвый человек.

Джипы катили по улицам Дакки. Город горел. Солнце село, начинались сумерки. Гули выходили массово, сотнями. Ночь — их время. Армия отступала, блокпосты сворачивались. Эвакуация заканчивалась. Вертолёты улетали последними рейсами, забиты людьми до отказа. Кого успели — спасли. Остальные — сами по себе.

Эвакпункт на площади был полупустой. Армия грузилась в последние грузовики. Координатора не было — улетел на вертолёте, бросив город. Остался только офицер бангладешской армии, худой капитан с усталым лицом.

— Вы последние? — спросил он, когда команда подъехала.

— Да, — ответил Маркус. — У нас раненые. Двое укушены — начали превращаться. Есть серебро?

— Было. Кончилось час назад. Извините.

— Тогда мы едем на базу ООН. Там должны быть запасы.

— База ООН эвакуирована. Два часа назад. Персонал вывезен вертолётами. Здание закрыто.

Маркус застыл. Переспросил:

— Что?

— База эвакуирована. Приказ был — вывезти весь международный персонал. Вас там не было, значит, посчитали погибшими или пропавшими. Извините.

— Нас, блядь, бросили дважды за день, — выдохнул Коул.

Капитан кивнул.

— Такова война. Если хотите выжить — едьте на север, к Силхету. Там армия держит периметр. Сто пятьдесят километров, дороги паршивые, гулей полно. Но это единственный шанс. Мы туда едем прямо сейчас.

— Поехали с вами, — сказал Маркус.

— Нет мест. Грузовики забиты солдатами. Максимум одного возьмём.

Команда переглянулась. Один. Кого?

Жанна подняла голову.

— Меня, — сказала она. — Я укушена. Через сутки превращусь. Нужно серебро, срочно. Если доеду до Силхета — может быть, там врачи помогут. Остальные не укушены, могут ехать сами.

— Питер тоже укушен, — возразил Дюбуа.

— Питер в плечо. У меня в руку, ближе к сердцу. Он протянет дольше. У меня времени меньше.

Пьер посмотрел на неё. Рыжие волосы растрепаны, лицо бледное, глаза зелёные, полные решимости и страха. Она знала, что происходит. Видела Томаса, как он превращался три дня. Видела Рашида. Теперь её очередь.

— Забирайте её, — сказал Маркус капитану. — Остальные поедем своим ходом.

Жанна встала, пошатнулась. Пьер подхватил её под руку, помог дойти до грузовика. Солдаты помогли залезть. Она обернулась, посмотрела на легионера.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. Если не увидимся… помни, что хотела увидеть Шри-Ланку. С тобой.

— Увидимся, — ответил Дюбуа. — Не сдохнешь. Слишком упрямая.

Она улыбнулась слабо. Грузовик тронулся, покатил на север. Исчез в дыму и темноте.

Команда осталась одна. Пятеро. Маркус, Пьер, Ахмед, Коул, Питер. Патронов ноль. Сил почти нет. Город вокруг умирал.

— Что теперь? — спросил Коул.

Маркус посмотрел на джипы. Бензина хватит. Может, до Силхета доедут. Может, нет.

— Едем на север, — сказал он. — Сто пятьдесят километров. Без остановок, без боёв если можно. Просто давим газ и едем. Или доедем, или сдохнем в пути. Третьего не дано.

Они сели в джипы. Двигатели завелись. Последний раз оглянулись на Дакку. Город горел, как гигантский погребальный костёр. Двадцать миллионов человек. Сколько выжило? Сотни тысяч? Миллион? Остальные мертвы или скоро станут гулями.

Джипы развернулись, поехали на север.

Дакка осталась позади.

Умирающая. Обречённая.

Забытая.

Глава 13

Джипы катили по разбитой дороге на север, фары прорезали сгущающиеся сумерки. Дакка осталась позади, огромное пятно света и дыма на горизонте, постепенно тающее в темноте. Город умирал, но они больше не были его частью. Они ехали прочь, и каждый километр был как вздох облегчения, смешанный с чувством вины.

Пьер сидел на заднем сиденье, голова у окна, смотрел на проплывающий пейзаж. Рисовые поля, затопленные, чёрные под вечерним небом. Пальмы, силуэты как скелеты. Деревни — маленькие скопления хижин, пустые или горящие. Иногда на дороге мелькали фигуры — люди бежали куда-то, или стояли, просто стояли, глядя в никуда. Джипы не останавливались. Нельзя было останавливаться. Каждая остановка — шанс не доехать.

Легионер вытер лицо грязной тряпкой, которая когда-то была платком. Грязь въелась в кожу, в поры, под ногти. Кровь на руках высохла тёмными пятнами. Чужая кровь. Гулей, людей, не разобрать. Пахло потом, порохом, горелой плотью. Этот запах въелся в одежду, в волосы, в лёгкие. Сколько ни дыши, не выветрится.

HK417 валялась у его ног, пустая, бесполезная. Красивое оружие, надёжное. Но без патронов — просто железяка. Glock на бедре тоже пустой. Артефактный нож на поясе — единственное, что осталось. Чёрный клинок, острый, как в первый день. Профессор Лебедев делал хорошие вещи. Жаль, что нож не спасёт от орды гулей. Разве что позволит красиво умереть, зарезав пару тварей перед концом.

Впереди Маркус сидел молча, смотрел в лобовое стекло. Немец не разговаривал уже час, с тех пор как выехали из Дакки. Лицо каменное, челюсть сжата. Потерял человека — Яна. Хороший боец был, поляк. Воевал в Ираке, в Сирии, прошёл через дюжину мясорубок. Выжил везде. А сдох в гребаной высотке в Бангладеше, спасая министров, которым было плевать на его существование. Справедливости в этом не было никакой. Но справедливости вообще не бывает. Легион научил Пьера этой истине давно.

Ахмед на переднем сиденье дремал, голова на груди. Рука перевязана, кровь просочилась через бинты, но марокканец не жаловался. Усталость брала своё. После того адреналина, после часов боя, после лестницы из двадцати двух этажей в ад и обратно — организм требовал отдыха. Но отдыха не будет. Не здесь, не сейчас. Только дорога, только движение вперёд.

Во втором джипе, что ехал следом, сидели Коул и Питер. Дюбуа обернулся, глянул через заднее стекло. Видел силуэты в тусклом свете приборной панели. Питер сидел, прислонившись к окну. Укушен в плечо. Заражение медленное, но неотвратимое. Через сутки, может двое, начнёт превращаться. Серая кожа, жёлтые глаза, голод. Потом попросит пристрелить его. Или не попросит, и тогда придётся решать без его согласия.

Жанна тоже укушена. Но она в армейском грузовике, едет на север с солдатами. Может, доберётся до Силхета, может, там врачи помогут. Может, серебро остановит заражение. Может. Статистика неизвестна. Томасу не помогло. Рашиду тоже. Но они кололи серебро слишком поздно, через несколько часов после укуса. У Жанны было меньше времени до введения — если повезёт, если грузовик доедет, если там вообще есть серебро.

Пьер думал о ней больше, чем хотел признать. Рыжие волосы, зелёные глаза, веснушки на носу. Смеялась редко, но когда смеялась — искренне. Стреляла лучше многих мужиков, которых он знал. Видела вещие сны — странная способность, но полезная. Предчувствовала опасность иногда. Не всегда. Сегодня не предчувствовала, что её укусят. Или предчувствовала, но всё равно полезла в бой, потому что так надо.

«Если не увидимся… помни, что хотела увидеть Шри-Ланку. С тобой».

Хотела. Прошедшее время. Как будто уже смирилась, что не увидит. Легионер сжал кулаки. Нет. Не смирился. Она выживет. Должна выжить. Слишком мало в этой работе остаётся людей, которые важны. Большинство умирают, остальные становятся циниками, как он сам. Жанна ещё не стала. Ещё верила во что-то. Надеялась. Это редкость.

Дорога петляла меж полей и деревень. Асфальт разбитый, ямы через каждые десять метров. Водитель объезжал, но иногда джип подпрыгивал, подвеска скрипела. Двигатель работал ровно, бензина хватит ещё на сотню километров. Может, хватит до Силхета. Может, нет. Заправок по дороге не будет — все разграблены или сожжены.

Справа, в поле, горела хижина. Пламя яркое, оранжевое, освещало округу. Рядом фигуры — гули. Человек пять, рвали что-то на земле. Тела. Семья, наверное. Дюбуа отвернулся. Не смотреть. Не думать. Проехали мимо. Ещё одна трагедия в море трагедий. Капля в океане крови.

— Сколько осталось? — спросил Маркус, не оборачиваясь. Голос хриплый, усталый.

— Километров сто тридцать, — ответил водитель. — Если дорога не перекрыта. Если мостов не взорвали. Если…

— Понял, — оборвал немец. — Просто едь.

Тишина снова. Только гул двигателя, шорох шин по асфальту, тихое дыхание Ахмеда. Пьер закрыл глаза. Попытался вспомнить что-то хорошее. Сингапур, две недели назад. Они с Жанной гуляли по набережной, ели местную еду, смеялись над чем-то. Что именно — забыл. Но помнил её улыбку. Помнил, как она поцеловала его в щёку на прощание. Мимолётный поцелуй, почти ничего. Но тогда казалось, что времени полно, что ещё увидятся, что всё будет.

А потом была Дакка. И всё пошло по пизде.

Легионер открыл глаза, достал последнюю сигарету из кармана. Не ту, что курил на крыше — это новую нашёл в бардачке джипа, водительскую. Местные, дешёвые, табак паршивый. Закурил, затянулся. Горький дым въелся в горло. Но хоть что-то.

— Дай затянуться, — попросил Маркус.

Пьер протянул сигарету. Немец затянулся, выдохнул дым в окно. Вернул обратно.

— Триста человек на Дханмонди, — сказал он тихо. — Мы должны были забрать их. Вместо этого забрали министров.

— Знаю, — ответил Дюбуа.

— Ян умер ради них. Жанна заражена ради них. А они даже не поблагодарили. Даже не посмотрели, когда улетали.

— Так работает система. Верхи спасают верхи. Мы — расходник.

— Я знаю как работает система, Шрам. Двадцать лет в армии, десять в спецназе, пять в этом гребаном отделе. Я видел много дерьма. Но сегодня… сегодня было хуже обычного.

Пьер затянулся, молчал. Что ответить? Что всё будет хорошо? Не будет. Что они сделали правильно? Не сделали. Они выполнили приказ, спасли министров, бросили триста гражданских. Правильно ли это? С точки зрения армии — да. С точки зрения человечности — нет. Но армия и человечность редко совпадают.

— В легионе, — начал легионер медленно, — нас учили одной вещи. Твоя задача — не судить приказы. Твоя задача — выполнять их. Потому что если каждый солдат будет решать, какой приказ правильный, а какой нет — армии не будет. Будет толпа со стволами. Я не согласен с тем, что мы сделали сегодня. Но я выполнил приказ. Потому что я солдат. И ты тоже.

— Иногда ненавижу быть солдатом, — выдохнул Маркус.

— Я тоже. Каждый день.

Они замолчали. Сигарета догорела, Пьер выбросил окурок в окно. Искра полетела в темноту, погасла.

Деревня впереди. Небольшая, домов двадцать. Темно, ни одного огня. Мёртвая или пустая. Водитель сбавил скорость, напрягся. Джипы проехали через деревню медленно. Дома по обе стороны, окна чёрные, двери открыты. Ветер гнал мусор по улице. На пороге одного дома лежал труп — мужчина, старый, разорван пополам. Рядом детская игрушка — плюшевый мишка, вымазанный в крови.

Дюбуа отвернулся. Не смотреть. Видел слишком много сегодня. Мозг устал обрабатывать ужасы. Начинает тупо фиксировать картинки, не реагируя. Защитная реакция. Видел это у других солдат после тяжёлых боёв. Видел у себя после Мали, после Зоны. Пройдёт через несколько дней. Или не пройдёт, и тогда к психологу. Или к бутылке. Кто как справляется.

Деревня кончилась. Снова поля, темнота, дорога. Джипы ускорились. Впереди развилка — указатель на бенгали, стрелка направо. Водитель свернул, не спрашивая. Видимо, знал дорогу.

Ахмед проснулся, потёр лицо.

— Где мы?

— Между Даккой и Силхетом, — ответил Маркус. — Километров семьдесят прошли, осталось восемьдесят.

— Долго ещё.

— Долго.

— Питер как?

Маркус глянул в зеркало заднего вида, на второй джип.

— Коул, как там Питер?

Рация ожила, голос Коула, усталый:

— Плохо. Температура упала, кожа серая. Глаза ещё нормальные, но началось. Говорит, что голоден. Очень голоден. Я дал ему всю еду, что была — три батончика. Сожрал за минуту, просит ещё.

— Сколько у него времени?

— Не знаю. Часов двенадцать, может меньше. К утру точно начнёт терять себя.

— До Силхета доедем к утру?

— Если повезёт.

— Ладно. Держи его под контролем. Если начнёт превращаться окончательно — свяжи. Не хочу, чтобы он сожрал тебя по дороге.

— Понял.

Связь оборвалась. Пьер посмотрел на Маркуса. Немец сжимал руль, костяшки побелели. Ещё один боец на грани. Ещё один, кого, возможно, придётся убить. Команда таяла. Семеро было утром. Теперь пятеро. К утру, может, четверо. К вечеру завтра — трое. Статистика войны. Цифры на бумаге. Но за каждой цифрой — человек. С именем, с историей, с надеждами.

Ян хотел вернуться в Польшу после контракта. Купить домик в деревне, разводить пчёл. Говорил об этом иногда, когда напивался. Смеялся, что боевой сапёр станет пчеловодом. Теперь не станет. Лежит на лестнице высотки, сожранный гулями. Может, уже превратился в одного из них. Может, бродит по этажам, ищет живую плоть.

Томас хотел открыть клинику в родном городе. Помогать людям. Хороший парень был, добрый. Верил в лучшее. Пьер сам убил его по просьбе, вколов нож в основание черепа. Милосердие. Единственное, что мог дать.

Рашид, учитель математики, хотел… даже не успел рассказать. Попросил убить его, когда время придёт. Легионер выполнил. Одна пуля, лоб. Быстро, без боли.

Жанна хотела Шри-Ланку. Пляжи, океан, покой. С ним. Дюбуа усмехнулся горько. Наёмник и разведчица на романтическом отдыхе. Смешно. Но он правда хотел этого. Хотел увидеть её не в бронежилете, не с оружием. Просто её. В лёгком платье, босиком по песку, с улыбкой. Возможно ли? Или это фантазия, которая никогда не сбудется?

Впереди мост. Узкий, бетонный, перекинут через реку. Вода чёрная, течёт медленно. Водитель притормозил, всматриваясь. Мост целый, не взорван. Но на середине что-то лежит. Тело? Завал?

— Стой, — сказал Маркус. — Проверим.

Джип остановился. Второй тоже. Маркус вышел, Пьер за ним. Достали фонари, светили на мост. Лежала машина, легковушка, перевёрнутая. Вокруг обломки, стекло. Внутри машины — тела. Трое, семья. Мёртвые, но не сожранные. Просто мёртвые. Авария, наверное. Пытались бежать из города, не справились с управлением, перевернулись.

— Сталкиваем, — сказал Маркус.

Они толкали машину вместе, скинули с моста. Упала в реку с глухим всплеском. Потонула быстро.

Вернулись в джипы. Поехали дальше. Мост проехали, дорога снова. Километры тянулись, однообразные. Поля, деревни, темнота. Иногда вдали огни — пожары, может фонари. Иногда выстрелы — далёкие, глухие. Где-то кто-то дерётся, умирает, убивает. Не их проблема. Их проблема — доехать до Силхета.

Легионер задремал, голова качалась в такт дороге. Видел сны — обрывочные, странные. Высотка, лестница, гули без конца. Кровь на руках. Жанна, укушенная, смотрит на него жёлтыми глазами. Говорит что-то, но он не слышит. Просыпается.

Рация ожила. Коул, голос напряжённый:

— Маркус, у нас проблема. Питер начинает терять себя. Говорит бессвязно, глаза желтеют. Связал его ремнями, но он рвётся. Сильный стал, бля. Не знаю, сколько ремни продержат.

— Сколько до Силхета?

— Километров шестьдесят.

— Два часа езды. Он столько продержится?

— Хрен его знает. Может, да. Может, через полчаса станет гулем и сожрёт меня.

— Если начнёт превращаться окончательно — останови машину, выведи его наружу. Я подъеду, добью. Не хочу, чтобы ты погиб из-за него.

— Он друг, Маркус.

— Я знаю. Но если он станет гулем…

Коул помолчал. Потом выдохнул:

— Понимаю. Сделаю, если придётся.

— Держись.

Связь оборвалась. Дюбуа смотрел в окно. Ещё один на грани. Питер. Южноафриканец, пулемётчик. Воевал в Конго, Мозамбике. Прошёл через кучу мясорубок. Выжил везде. А теперь умрёт в джипе, превратившись в гуля. Или его пристрелят на обочине дороги, как бешеную собаку. Достойно? Нет. Но выбора нет.

Время тянулось. Полчаса, час. Деревни, поля, темнота. Небо над головой затянуто облаками, звёзд не видно. Душно, влажно, воздух липкий от тропической жары. Дюбуа вытер пот со лба. Устал. Очень устал. Хотел спать, но не мог. Адреналин ещё не выветрился, нервы на пределе.

Рация снова:

— Маркус, останавливаюсь. Питер рвёт ремни, глаза жёлтые, рычит. Всё, он уже не человек. Выхожу.

— Стой, подъезжаю.

Джипы остановились на обочине. Второй впереди, метрах в двадцати. Маркус вышел, Дюбуа за ним. Подошли. Коул стоял у открытой двери, держал пистолет. Внутри, на заднем сиденье, Питер. Связан ремнями, рвётся, зубы оскалены. Кожа серая, глаза жёлтые, горят. Рычит, как зверь. Человека больше нет.

— Прости, брат, — сказал Коул тихо. Поднял пистолет. Выстрелил. Раз. Два. Три. В голову. Питер дёрнулся, затих.

Коул опустил пистолет. Стоял, смотрел на труп. Молчал. Маркус подошёл, положил руку на плечо.

— Ты сделал правильно.

— Знаю. Но от этого не легче.

Они вытащили тело Питера из джипа, положили на обочину. Накрыли курткой. Больше ничего не могли сделать. Времени на захоронение нет. Пусть лежит здесь. Может, кто-то найдёт, похоронит. Может, гули сожрут. Уже не важно.

Коул сел в джип, за руль. Лицо каменное. Маркус вернулся в свой. Поехали дальше.

Четверо осталось. Из семи. За один день.

Дорога тянулась. Километры, километры, километры. Силхет приближался. Маркус сказал, что осталось тридцать километров. Потом двадцать. Потом десять. Дюбуа смотрел вперёд, на огни города. Маленький город, может тысяч пятьдесят населения. Но там армия. Там периметр. Там безопасность. Относительная.

Джипы подъехали к блокпосту. Солдаты остановили, проверили документы. Увидели шевроны ООН, пропустили. Въехали в город. Улицы пустые, тихие. Комендантский час. Армия патрулирует. Безопасно.

Нашли базу ООН — небольшое здание, бывшая школа. Там координатор, другой, не тот лысый мудак из Дакки. Встретил их, помог с размещением. Дал комнаты, еду, воду. Медик осмотрел раны — Ахмеда, Маркуса, Коула. Перевязал заново.

Пьер спросил про Жанну. Координатор проверил списки. Нашёл. Армейский грузовик доехал два часа назад. Жанну отвезли в госпиталь, вкололи серебро. Состояние стабильное, но прогноз неясен. Сутки покажут, подействует или нет.

Легионер выдохнул. Живая. Пока живая.

Ему дали комнату — маленькую, койка, стол, окно. Он разделся, сложил оружие, бронежилет. Вошёл в душ — вода холодная, но плевать. Смыл кровь, грязь, пот. Стоял под струёй десять минут, пока вода не стала чистой.

Вышел, лёг на койку. Закрыл глаза. Тишина. Впервые за день — тишина. Нет выстрелов, нет криков, нет рёва гулей. Только тишина и усталость.

Дюбуа провалился в сон, тяжёлый, без сновидений.

Дакка осталась позади. Двадцать миллионов человек, сожранных или обречённых. Город-мясорубка. Город-могила.

Пьер не мог спать. Лежал на койке, смотрел в потолок, слушал тишину. Тело устало до костей, но мозг не отключался. Прокручивал день — высотку, лестницу, кровь, Яна на ступенях, Питера на обочине. Жанну с укусом на руке. Триста человек на Дханмонди, брошенных ради министров. Круговорот говна, который не останавливается.

Встал, оделся. Вышел на улицу. База ООН тихая, ночь глубокая. Патруль прошёл мимо, кивнул. Легионер закурил — нашёл пачку у координатора, местные сигареты, дешёвые. Пошёл к краю базы, там небольшой дворик, скамейки, дерево старое.

Под деревом сидел старик.

Дюбуа заметил его не сразу. Фигура в тени, неподвижная. Старик в белой дхоти, босой, худой как скелет. Голова бритая, на лбу белые линии — тилак, знак брахмана. Сидел в позе лотоса, руки на коленях, глаза закрыты. Медитировал или спал — не понять.

Пьер сел на скамейку в нескольких метрах, курил молча. Не хотел мешать. Старик открыл глаза — тёмные, глубокие, как колодцы. Посмотрел на легионера, улыбнулся слегка.

— Не спится, солдат? — спросил он. Английский с сильным акцентом, но понятный.

— Не спится, — согласился Пьер. — Тяжёлый день был.

— Дакка?

— Да. Видели?

— Дым видел. Люди рассказывали. Город пал. Демоны пришли.

Легионер усмехнулся.

— Демоны. Можно и так назвать. Мы зовём их гулями.

Старик кивнул, поднялся с земли. Подошёл, сел на скамейку рядом. Пахло от него сандалом и чем-то травяным. Кожа морщинистая, руки узловатые. Лет восемьдесят, может больше.

— Гули, — повторил он. — Мёртвые, что едят живых. Старая история. Очень старая.

— Знаете о них?

— Знаю. Брахманы хранят знания тысячи лет. Эти существа появлялись раньше. Много раз. В разных землях, под разными именами. Гули, бхуты, ракшасы, упыри. Суть одна — мёртвая плоть, одержимая голодом.

Пьер затянулся, выдохнул дым.

— Вы верите в магию, старик?

— А ты нет, солдат?

— Я верю в пули и ножи. Они работают. Магия — сказки для детей.

Старик усмехнулся тихо, качнул головой.

— Ты убивал их сегодня. Гулей. Многих?

— Слишком многих.

— И как убивал? Пулями?

— Да. Серебряными. Обычные работают плохо.

— Серебро, — кивнул старик. — Металл луны. Очищает скверну. Да, оно помогает. Но знаешь ли ты, почему они встают снова после обычных ран? Почему сердце можно пробить, а они бегут дальше?

— Потому что это нечисть. Мутанты, заражённые, хрен знает что. Биология какая-то странная.

— Нет, — старик покачал головой. — Не биология. Магия. Вирус магический. Древний. Входит в плоть, меняет её, связывает с источником. Тело умирает, но воля остаётся. Воля создателя.

Дюбуа слушал, не перебивая. Интересно, хоть и похоже на бред. Но старик говорил уверенно, без фанатизма. Как учёный, объясняющий теорию.

— Источник? — уточнил он.

— Патриарх, — ответил брахман. — Первый. Тот, кто создал ветвь. Каждая ветвь гулей имеет создателя — мага, некроманта, проклятого. Он вкладывает часть своей силы в первых гулей. Они кусают других, заражают. Вирус распространяется. Но все связаны с патриархом. Тонкой нитью, невидимой. Он контролирует, направляет, питает их силой.

— И что из этого следует?

Старик посмотрел ему в глаза.

— Убей патриарха — убьёшь всю ветвь. Сразу. Нить оборвётся, сила иссякнет, тела рухнут. Все гули, что связаны с ним, умрут в тот же миг.

Пьер замер. Обдумывал слова. Звучит как сказка. Но если правда? Хафиз создавал гулей в Дакке. Год работал, три типа создал. Тысячи тварей. Если Хафиз патриарх…

— А если патриарх уже стал гулем сам? — спросил легионер. — Если он превратился?

— Тогда убить его сложнее. Но возможно. Огонь, серебро, разрушение плоти полностью. Но смерть патриарха всё равно оборвёт нить. Гули падут.

— Откуда вы это знаете?

Старик улыбнулся грустно.

— Я видел это однажды. Пятьдесят лет назад, в горах Ассама. Деревни умирали, мёртвые вставали. Армия не могла остановить. Но один садху, святой человек, нашёл создателя — чёрного мага в храме. Убил его ритуальным кинжалом. В тот миг все гули в окрестностях упали, как подкошенные. Сотни тел. Сразу. Я был там, мальчиком. Видел своими глазами.

Дюбуа молчал, переваривая информацию. Может, правда. Может, совпадение. Может, старик спятил от возраста. Но логика есть. Хафиз говорил — Лидер дал ему знания, ресурсы, силу. Хафиз создавал гулей. Значит либо Хафиз патриарх, либо Лидер. Или оба как-то связаны.

Хафиз превратился в мощного гуля, серебро на него не действует. Защита от Лидера, сказал. Значит Лидер предусмотрел, чтобы Хафиза нельзя было убить легко. Почему? Потому что Хафиз — ключ? Патриарх?

Или Лидер сам патриарх, а Хафиз — инструмент?

— Как найти патриарха? — спросил Пьер.

— Обычно он прячется. Защищён магией, охраной, расстоянием. Но есть признаки. Патриарх чувствует своих детей. Он может видеть их глазами, слышать их ушами. Связь работает в обе стороны. Если ты встретишь гуля, что слишком умён, что командует другими, что смотрит на тебя так, будто кто-то другой смотрит изнутри — это близко к патриарху. Или сам патриарх.

Легионер вспомнил того гуля в высотке, командира в костюме. Стоял, смотрел, отдавал приказы. Глаза были разумные, слишком разумные. Пьер убил его. Но может, это был не просто разумный гуль. Может, через него кто-то наблюдал.

Рахман. Предатель, агент Лидера. Сейчас где-то в Дакке, командует гулями. Видел их на крыше через бинокль, Жанна говорила. Наблюдает, докладывает Лидеру. А если Рахман связан с патриархом? Если через него Лидер контролирует орду?

Или всё ещё проще — Лидер сам патриарх. Высокий европеец с серыми глазами. Где-то в городе, говорил Хафиз. Управляет всем из тени.

— Что мне делать с этим знанием? — спросил Дюбуа.

Старик пожал плечами.

— Не знаю, солдат. Я даю информацию. Что с ней делать — твой выбор. Если хочешь убить всех гулей разом — найди патриарха. Если просто хочешь выжить — беги отсюда подальше. Мудрость не в знании, а в выборе, как его использовать.

Он поднялся, поклонился слегка.

— Иди спать, солдат. Завтра новый день. Новые решения. Я помолюсь за твою душу. Она тяжела от крови.

Брахман ушёл, растворился в темноте. Пьер сидел на скамейке, курил. Думал.

Патриарх. Убить одного — убить тысячи. Звучит как план. Но где искать? Дакка огромна, гули кишат. Вернуться туда — самоубийство. Но если правда? Если старик не врёт?

Хафиз. Он ключ. Он создавал гулей. Он превратился в мощного гуля. Серебро не действует. Значит его нельзя убить обычно. Но огонь? Артефактный нож? Полное уничтожение плоти?

Или Лидер. Найти его. Убить. Проверить теорию.

Легионер не знал, что делать с этим. Пока. Но информация легла в голову, заняла место. Будет ждать своего часа.

Он докурил, бросил окурок, растоптал. Вернулся в комнату. Лёг на койку. На этот раз сон пришёл быстрее.

Во сне он видел старика-брахмана, что сидел под деревом. Видел Хафиза с жёлтыми глазами. Видел Лидера — тень в сером плаще, без лица. Видел тысячи гулей, что падали разом, как подкошенные.

А утром проснётся и не будет знать, что с этим делать.

Пока.

Глава 14

Утро встретило Пьера серым светом через окно и головной болью. Спал плохо, урывками, просыпаясь от каждого звука. Тело гудело — синяки, ссадины, мышцы забиты молочной кислотой. Вчерашний бой оставил след. Легионер встал, оделся, вышел в коридор.

База ООН в Силхете была маленькой, бывшая школа на три десятка комнат. Столовая на первом этаже, там уже сидели остальные. Маркус, Ахмед, Коул. Трое из семи. Координатор суетился у плиты, варил что-то в котелке. Пахло рисом и карри.

Дюбуа налил себе чай из термоса, сел напротив немца. Маркус выглядел хреново — глаза красные, небритый, плечи опущены. Рука перебинтована, где царапина от гуля. Обработана серебром, заражения нет, но болит. Ахмед жевал рис молча, левая рука на перевязи. Коул просто смотрел в стену, чай остывал перед ним нетронутым.

— Как Жанна? — спросил Пьер, глядя на Маркуса.

— Звонил в госпиталь час назад, — ответил немец. — Стабильно. Серебро вкололи, температура держится. Кожа ещё не серая, глаза нормальные. Врач говорит, пятьдесят на пятьдесят. Сутки покажут.

Легионер кивнул. Пятьдесят на пятьдесят. Лучше, чем ноль. Лучше, чем у Томаса было. Может, она вытянет. Должна вытянуть.

Помолчали. Координатор принёс котелок с рисом и карри, поставил на стол. Никто не взял. Есть не хотелось, аппетит убила усталость и память о вчерашнем. Пьер налил ещё чаю, обжёг язык. Плевать.

— Слушайте, — начал он. — Вчера ночью разговаривал с одним стариком. Брахман местный, сидел под деревом во дворе.

— И что? — Маркус поднял взгляд. — Гадал по звёздам?

— Рассказал легенду. Про гулей. Говорит, что это магический вирус. Все гули в ветви связаны с создателем, патриархом. Убьёшь его — умрут все сразу. Вся ветвь.

Коул хмыкнул.

— Магия. Серьёзно, Шрам? Ты в это веришь?

— Не знаю, во что верю, — ответил Дюбуа. — Но логика есть. Хафиз создавал гулей в Дакке. Год работал, тысячи тварей наплодил. Он говорил — Лидер дал ему знания и силу. Хафиз превратился в мощного гуля, серебро на него не действует. Может, он патриарх? Или Лидер?

Маркус сложил руки на столе, посмотрел на легионера внимательно.

— Куда ты клонишь?

— К тому, что если старик прав — можно убить одного и завалить всю орду разом. Хафиз где-то в Дакке. Рахман тоже. Лидер, возможно, там же. Найти, убить, проверить теорию. Если сработает — город спасён. Миллионы жизней.

Повисла тишина. Ахмед перестал жевать. Коул медленно повернул голову, уставился на Пьера. Маркус молчал секунд десять, потом выдохнул, потёр лицо ладонями.

— Ты предлагаешь вернуться в Дакку?

— Да.

— В город, который кишит тысячами гулей?

— Да.

— Найти там одного человека или тварь, которая прячется?

— Да.

— И убить его, основываясь на легенде старика, которую ты услышал ночью?

— Именно.

Маркус засмеялся. Коротко, зло, без радости.

— Шрам, ты ёбнулся? Серьёзно спрашиваю. Может, контузия вчера была, голову ударил?

— Не ударил.

— Тогда ты просто охуел, — немец поднялся, начал ходить по столовой. — Мы вчера еле выбрались оттуда живыми. Потеряли троих. Жанна заражена. Патронов нет, сил нет, люди на износе. И ты хочешь вернуться? За легендой?

— Не за легендой. За шансом закончить это.

— Каким, блядь, шансом? — Маркус развернулся резко. — Ты слышал себя? Найти одного человека в городе на двадцать миллионов, где половина населения превратилась в гулей! Как ты планируешь искать? Объявление повесишь — «Разыскивается патриарх гулей, откликнитесь»?

Ахмед вмешался, голос тихий, но чёткий:

— Маркус прав, Пьер. Даже если теория верна — как ты найдёшь цель? Хафиз мог быть где угодно. Рахман тоже. Лидер вообще призрак. Ты будешь обшаривать город квартал за кварталом? Один? Мы? Нас четверо осталось.

— Трое, — поправил Коул. — Жанна в госпитале, не в счёт. Трое уставших бойцов без патронов против тысяч гулей. Охуенный план, легионер.

Дюбуа сжал кулаки под столом.

— Я не говорю, что это легко. Говорю, что это шанс. Если ничего не делать — Дакка останется городом мёртвых. Миллионы умрут или превратятся. Заражение пойдёт дальше, в другие города. Вы видели скорость распространения. Через месяц весь Бангладеш может пасть. Через три — регион. Это не просто локальная вспышка.

— И что ты предлагаешь? — спросил Маркус, садясь обратно. — Мы четверо спасём страну? Мы супергерои теперь?

— Нет. Но мы знаем больше других. Мы были там, видели Хафиза, знаем про Лидера. У меня артефактный нож, который режет всё. Серебро на Хафиза не действует, но нож может сработать. Огонь может сработать. Полное уничтожение — это вариант.

— Полное уничтожение, — повторил Коул. — А как ты к нему подберёшься, чтобы уничтожить? Он же не дурак, сидит где-то в укрытии, охрана из гулей вокруг. Ты прорвёшься через сотню тварей, чтобы добраться до него? На каком этапе ты сдохнешь, как думаешь? На входе или уже внутри?

Легионер молчал. Аргументы были железными. Но внутри что-то не давало отпустить идею. Может, это было чувство вины за триста человек на Дханмонди. Может, злость на систему, которая использовала их как расходник. Может, просто усталость от бесконечного бега и желание закончить хоть что-то до конца.

— Слушай, Шрам, — Маркус наклонился вперёд, голос стал тише, серьёзнее. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Я тоже. Вчера было говно. Политики, которые улетели, плюнув на нас. Ян мёртв. Питер мёртв. Жанна на грани. Триста людей брошены. Я понимаю, что хочется что-то сделать, не просто бежать. Но самоубийство — это не решение. Это просто ещё одна смерть в куче трупов.

— Может, и самоубийство. Но если сработает?

— А если не сработает? Если легенда старика — просто легенда? Если патриарха вообще нет, а гули это биологический вирус, как мы думали изначально? Ты умрёшь зря. Мы умрём зря. И никому от этого легче не станет.

Ахмед допил чай, поставил кружку.

— Есть ещё момент. Даже если теория верна — как ты узнаешь, что убил именно патриарха? Хафиз, допустим. Ты его находишь, убиваешь. Гули не падают. Значит он не патриарх, а Лидер. Ты ищешь дальше. Находишь Лидера, убиваешь. Гули всё ещё не падают. Значит патриарх кто-то третий. Сколько раз ты будешь проверять теорию, пока не сдохнешь?

Пьер молчал. Логика убийственная. Старик сказал — убей патриарха, умрёт ветвь. Но не сказал, как узнать, кто патриарх. Хафиз создавал гулей, но может он только инструмент. Лидер давал знания, но может он просто куратор. Или вообще патриархов несколько, каждый контролирует свою часть орды.

Слишком много неизвестных. Слишком много шансов ошибиться.

— Командование знает про эту теорию? — спросил Коул.

— Нет. Только что рассказал вам.

— Тогда расскажи. Пусть они решают. У них ресурсы, люди, разведка. Если теория имеет смысл — они организуют операцию. Спецназ, беспилотники, бомбардировка. Нормальную операцию, а не самоубийственный рейд четырёх усталых наёмников.

Дюбуа усмехнулся горько.

— Командование? То самое, которое послало нас спасать министров, а потом бросило без эвакуации? Которое считает нас расходником? Ты правда думаешь, они послушают легенду от старика-брахмана?

— Может, нет. Но шанс есть. Больший, чем если ты сам полезешь.

Маркус встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, на патруль, что проходил мимо.

— Шрам, давай начистоту. Ты хочешь вернуться в Дакку, потому что веришь в теорию? Или потому что чувствуешь вину? За Яна, за Питера, за триста человек, за Жанну?

Легионер не ответил сразу. Думал. Честно думал.

— Не знаю, — признался он. — Может, и то и другое. Вина есть. Хоть и понимаю, что не я виноват. Приказы выполнял, как и ты. Но легче не становится. А теория… не знаю, верю или нет. Но если хоть один процент шанса, что она правда — разве не стоит проверить?

— Один процент, — повторил Маркус. — Ради одного процента ты готов умереть?

— Я умирал за меньшее.

Немец развернулся, посмотрел в глаза.

— В легионе?

— Да. В Мали. Штурмовали деревню, где держали заложников. Разведка сказала — вероятность того, что заложники живы, десять процентов. Девяносто процентов, что их уже убили. Мы всё равно пошли. Потеряли пятерых. Заложники были мертвы, два дня как. Умерли зря, за десять процентов шанса, который не сработал.

— И ты хочешь повторить?

— Нет. Но тогда у нас был приказ. Сейчас приказа нет. Есть выбор. И если я выберу ничего не делать — буду жить с этим дальше. Буду помнить, что был шанс, пусть маленький, но был. И я его упустил.

Коул встал, подошёл к Пьеру, сел рядом.

— Слушай, брат. Я понимаю тебя. Правда понимаю. Но ты думаешь про себя. А мы? Мы пойдём с тобой, если ты решишь. Потому что команда. Но это значит, что ты решаешь не только за себя. Ты решаешь за Маркуса, за Ахмеда, за меня. Ты готов взять эту ответственность?

Дюбуа посмотрел на него. Потом на Ахмеда. Потом на Маркуса. Трое мужиков, уставших, побитых, потерявших товарищей. Готовых идти за ним, если он скажет слово. Потому что команда так работает — один решает, остальные следуют. Но если решение неправильное — все умрут.

Он не готов был взять эту ответственность. Понял это сейчас, глядя в их глаза.

— Нет, — сказал он тихо. — Не готов.

Маркус выдохнул, вернулся к столу, сел.

— Тогда вот что мы сделаем. Ты пойдёшь к координатору, расскажешь про теорию. Всё, что сказал старик. Он передаст выше. Если командование решит проверить — организуют операцию. С ресурсами, с поддержкой. Мы предложим участвовать, если попросят. Но самостоятельно в Дакку не лезем. Договорились?

Пьер кивнул медленно.

— Договорились.

— Хорошо. А сейчас доедай рис и иди спать ещё. Выглядишь как труп. Мы все так выглядим. Нужен отдых. Минимум сутки. Потом видно будет.

Легионер взял ложку, зачерпнул рис. Холодный, невкусный. Запихнул в рот, прожевал. Проглотил. Ещё ложку. Ещё. Тело требовало калорий, даже если аппетита не было.

Команда сидела молча, ела. Каждый думал о своём. О вчерашнем. О завтрашнем. О тех, кто не дожил до этого утра.

Координатор вошёл, принёс ещё термос с чаем.

— Ах да, — сказал он. — Из госпиталя звонили. Жанна проснулась. Говорит нормально, температура стабильна. Врач говорит, серебро работает. Вероятность выздоровления выросла до семидесяти процентов.

Пьер замер, ложка застыла на полпути ко рту.

— Она будет жить?

— Похоже на то. Если не будет осложнений. Сутки-двое полежит, потом выпишут. Везучая девчонка.

Легионер опустил ложку. Закрыл глаза. Выдохнул. Жанна будет жить. Семьдесят процентов. Это уже не пятьдесят на пятьдесят. Это хорошо.

Маркус положил руку ему на плечо.

— Видишь? Иногда везёт. Не всегда, но иногда. Держись за это, Шрам. Не за вину, не за месть, не за безумные планы. А за то, что кто-то выжил. Жанна выжила. Мы выжили. Это уже победа.

Дюбуа кивнул. Открыл глаза. Взял ложку, доел рис.

Идея вернуться в Дакку не ушла. Осталась где-то в голове, тихая, настойчивая. Но сейчас — не время. Сейчас нужен отдых. Восстановление. Жанна.

А идея подождёт. Никуда не денется.

Как и Дакка. Город мёртвых будет ждать тех, кто достаточно безумен, чтобы вернуться.

Госпиталь находился в центре Силхета, двухэтажное здание колониальной постройки, выкрашенное в бледно-жёлтый. Пьер шёл туда пешком, через весь город. Полчаса ходьбы, мимо рынков, мечетей, жилых кварталов. Силхет жил обычной жизнью — люди торговали, дети играли, где-то играла музыка. Словно в двухстах километрах к югу не было города-могилы с миллионами мёртвых.

Легионер купил по дороге цветы — на рынке, у старухи в сари. Небольшой букет жасмина, белые цветы, пахнущие сладко. Не знал, любит ли Жанна цветы, но показалось правильным прийти не с пустыми руками. В госпиталь к раненым приходят с цветами. Так делают нормальные люди. А он хотел быть нормальным хоть полчаса.

Регистратура на первом этаже. Медсестра в белом халате посмотрела на него — грязный, небритый, в военной форме, с букетом в руке. Контраст смешной. Спросила, к кому. Он назвал имя. Жанна Вандевалле, палата двенадцать, второй этаж. Медсестра кивнула, показала лестницу.

Поднялся. Коридор длинный, двери по обе стороны. Запах больничный — хлорка, лекарства, что-то ещё. Не такой тяжёлый, как в Дакке, где пахло кровью и гнилью. Здесь почти мирно.

Палата двенадцать в конце коридора. Дверь приоткрыта. Пьер остановился, глянул внутрь. Комната на двоих, но вторая койка пустая. Жанна лежала у окна, подушка за спиной, смотрела в окно. Рыжие волосы растрепаны, лицо бледное, но не серое. Глаза зелёные, человеческие. Правая рука забинтована от запястья до локтя. Халат больничный, белый.

Легионер постучал в дверь. Она обернулась, увидела его. Лицо осветилось улыбкой — неожиданной, искренней.

— Шрам! Ты пришёл!

— А ты думала, не приду? — он вошёл, закрыл дверь. — Обещал же, что увидимся.

— Обещал, — согласилась она. — Но мало ли. Могла сдохнуть за ночь, превратиться в гуля и сожрать медсестёр.

— Не сожрала?

— Не сожрала. Серебро сработало. Врач говорит, заражение остановлено. Ещё сутки полежу для контроля, потом выпишут.

— Везучая ты, бельгийка.

— Везучая, — она усмехнулась. — Или упрямая. Смерти сказала идти нахер, она обиделась и ушла.

Пьер подошёл, протянул букет.

— Вот. Купил на рынке. Жасмин, вроде. Не шарю в цветах, если честно. Может, это вообще сорняк какой-то.

Жанна взяла букет левой рукой — правая не двигалась нормально, забинтована. Понюхала, закрыла глаза.

— Жасмин. Настоящий. Красиво пахнет. Спасибо. Это первые цветы, которые мне дарили после… хрен знает, лет пять, наверное.

— Серьёзно? Красивая девчонка, снайпер, опасная — и цветов не дарили?

— Парни боятся опасных девчонок с винтовками, — она положила букет на тумбочку рядом. — Думают, застрелю, если что-то не так скажут.

— А ты застрелишь?

— Если что-то совсем не так скажут — может быть.

Легионер засмеялся, сел на стул рядом с койкой.

— Тогда я буду осторожен.

Она повернулась к нему, осмотрела с ног до головы.

— Ты выглядишь хреново, Пьер. Когда последний раз спал нормально?

— Вчера ночью. Часа четыре, может. Не считал.

— Брился?

— Нет.

— Мылся?

— Вчера в душе постоял минут десять. Считается?

— Едва. Ты пахнешь как… — она наморщила нос, — … как легионер после трёхдневного марш-броска.

— Спасибо, очень мило.

— Всегда пожалуйста, — она улыбнулась. — Но правда, сходи умойся хотя бы. В коридоре ванная есть. Не хочу, чтобы меня навещал бомж с букетом.

Пьер встал, вышел в коридор, нашёл ванную. Умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Да, выглядел хреново. Щетина в три дня, круги под глазами, царапина на скуле от Хафиза почти зажила. Форма грязная, кровь въелась в швы. Но чистой нет, придётся так.

Вернулся в палату. Жанна смотрела в окно, на улицу, где дети играли в футбол самодельным мячом.

— Лучше? — спросил он, садясь.

— Намного, — она глянула на него. — Теперь ты похож на человека. Почти.

— Ты тоже выглядишь лучше, чем вчера. Вчера была белая как мел и глаза лихорадочные. Думал, не доедешь.

— Я тоже думала. В грузовике всю дорогу считала минуты. Чувствовала, как оно ползёт внутри. Холод, голод, злость. Хотелось вцепиться в горло солдату рядом, сожрать его. Но держалась. Знала, что если поддамся — всё, конец. Буду как Томас. Попрошу пулю в лоб.

Легионер протянул руку, накрыл её левую ладонь своей. Тепло. Живая.

— Держалась хорошо. Дотерпела. Серебро успели вколоть.

— Да. Врач сказал, что повезло. Ещё час-два, и было бы поздно. Заражение зашло бы слишком глубоко. Серебро не помогло бы.

— Но помогло. И ты здесь. Живая, тёплая, болтливая.

— Болтливая? — она выдернула руку, ударила его по плечу слабо, левой. — Сам болтливый, легионер. Приходишь, несёшь цветы, льстишь девушкам.

— Не всем. Только тем, кто не стреляет в меня за неправильные слова.

Она засмеялась. Звонко, искренне. Первый раз за сколько — дни? Неделю? Пьер не помнил, когда слышал её смех последний раз. До Дакки точно. Может, в Сингапуре, когда они катались на лодке и он чуть не выпал за борт, споткнувшись об канат.

— Помнишь Сингапур? — спросила она, как будто читала мысли.

— Конечно. Ты чуть не уронила меня в воду.

— Это ты споткнулся сам, неуклюжий. Я вообще ни при чём.

— Ты толкнула меня локтем.

— Не толкала. Ты придумываешь.

— Точно толкала. Видел, как улыбалась, когда я балансировал на краю.

Она рассмеялась снова.

— Ладно, может, толкнула. Чуть-чуть. Ты выглядел смешно. Большой суровый легионер, боится упасть в лодке. Милота.

— Я не боялся. Просто не хотел мокрым быть. Форма долго сохнет.

— Конечно, конечно. Расскажи это кому-нибудь другому.

Пьер усмехнулся. Хорошо было так сидеть, болтать о ерунде. Забыть на время про Дакку, гулей, трупы. Просто два человека, разговаривают, смеются. Нормально. Почти нормально.

— А помнишь, — продолжила Жанна, — как мы ели в том уличном кафе? С лапшой? Ты заказал самый острый соус, сказал, что легионеры не боятся остроты.

— И не боятся.

— Ты плакал. Буквально слёзы по щекам текли.

— Это от дыма. Там готовили рядом, дым в глаза попадал.

— Ага, дым. А нос красный почему был?

— Аллергия.

— На что, на перец чили? — она засмеялась, качая головой. — Боже, Пьер, ты такой плохой врун. Признайся, что было слишком остро. Не стыдно.

Легионер сдался, поднял руки.

— Ладно, было остро. Пиздец как остро. Думал, желудок прожжёт насквозь. Но доел же. Не бросил тарелку.

— Доел, потому что гордость не позволила. Хотя я предупреждала.

— Ты смеялась надо мной, а не предупреждала.

— Я смеялась, потому что ты был упрямый дурак. Но милый дурак.

Она сказала это легко, но что-то в голосе изменилось. Стало тише, мягче. Пьер посмотрел на неё. Она смотрела в ответ, зелёные глаза серьёзные.

— Милый? — переспросил он.

— Да, милый. Хоть и легионер, хоть и убиваешь людей, хоть и воняешь порохом и потом. Милый. Мне нравится.

Дюбуа молчал. Не знал, что ответить. В легионе не учили разговаривать с женщинами. Учили стрелять, драться, выживать. Но не говорить комплименты, не принимать их. Он был хорош в бою. В разговорах — посредственный.

— Ты мне тоже нравишься, — выдавил он наконец.

Жанна засмеялась, закрыла лицо рукой.

— Боже, это было так неуклюже. «Ты мне тоже нравишься». Пьер, ты романтик просто ужасный.

— Знаю. Извини. Я не умею это.

— Ничего, — она опустила руку, улыбка осталась. — Мне нравится неуклюжее. Честнее, чем гладкие фразы.

— Тогда вот честно: я рад, что ты жива. Очень рад. Когда увидел, что тебя укусили, в школе… думал, что потеряю тебя. Как Томаса. Придётся убить, чтобы ты не превратилась. Не хотел этого. Совсем не хотел.

Жанна протянула руку, коснулась его щеки. Ладонь тёплая, мягкая.

— Я тоже не хотела. Боялась. В грузовике думала — всё, конец. Превращусь, попрошу кого-то застрелить меня. Или не попрошу, если совсем потеряю себя. Кошмар был. Но прошло. Серебро сработало. Я здесь. И ты здесь. Живые оба. Это хорошо.

Он накрыл её руку на своей щеке, держал.

— Шри-Ланка, — сказал он. — Ты обещала. После всего этого. Поедем туда, на пляж, отдохнём. Без оружия, без боя, без крови. Просто ты, я, океан.

— Помню. Обещала. И сдержу. Когда закончим здесь — поедем. У меня есть сбережения, накопила за годы. Снимем хороший домик у воды, будем плавать, загорать, пить кокосовое молоко. Ты умеешь плавать?

— Умею. В легионе учили. Правда, тогда мы плавали в полной выкладке, с оружием, в грязной реке. Не очень романтично.

— В Шри-Ланке будет романтично. Обещаю.

— Ты вообще была там?

— Нет. Но видела фотографии. Красиво. Пальмы, песок, вода прозрачная. Представляешь, проснуться утром, выйти на берег, и вокруг ни души. Только океан.

— Звучит как сказка.

— Может, и сказка. Но хочу попробовать. Заслужили, как думаешь?

Пьер кивнул.

— Заслужили. Тысячу раз заслужили.

Они сидели молча, держались за руки. За окном дети орали, гоняя мяч. Где-то играла музыка — индийская, с ситарами и барабанами. Обычная жизнь, которая текла, не зная про ад в двухстах километрах.

— Как там остальные? — спросила Жанна. — Маркус, Ахмед, Коул?

— Живы. Побитые, усталые, но живы. Питер умер. Превратился в дороге, Коул застрелил его.

— Жаль. Хороший парень был.

— Да. Ян тоже умер. В высотке, когда спасали политиков. Гуль перегрыз артерию.

Жанна закрыла глаза.

— Из семи осталось четверо. Плохая статистика.

— Очень плохая. Но мы живы. Ты жива. Это главное.

Она открыла глаза, посмотрела на него.

— Что теперь? Нас отправят куда-то ещё? Или дадут отпуск?

— Не знаю. Маркус сказал, отдыхаем сутки, потом видно будет. Может, командование вызовет на доклад. Может, отправят в другую точку. Может, домой отпустят.

— Домой, — она улыбнулась грустно. — Какой дом? У меня квартира в Брюсселе, которую не видела года два. Пустая, пыльная. Это не дом. Дом там, где ждут. А меня никто не ждёт.

— Понимаю. Мои родители тоже не одобряли легион. Хотели, чтобы я инженером стал или кем-то таким. Нормальным. Когда ушёл, отец сказал — возвращайся, когда поумнеешь. Не вернулся. Двадцать лет прошло. Они умерли, наверное. Или живут, думая, что я мёртв. Не знаю, не проверял.

Жанна сжала его руку.

— Мы оба одиночки, значит.

— Да. Но сейчас не совсем одиночки.

— Нет, — она улыбнулась. — Сейчас нас двое.

Пьер наклонился, поцеловал её. Легко, без напора. Губы тёплые, сухие, солоноватые от слёз, которые она плакала ночью, когда думала, что умирает. Она ответила, левой рукой притянула его ближе. Целовались долго, медленно. Не страстно — просто нежно. Как два уставших человека, которым нужна близость.

Оторвались. Она прижалась лбом к его лбу, дышала тихо.

— Знаешь, что я хочу сделать в Шри-Ланке? — прошептала она.

— Что?

— Забыть всё это. Хоть на неделю. Дакку, гулей, кровь, трупы. Забыть, что мы солдаты. Притвориться нормальными людьми. Которые просто отдыхают. Плавают, едят, смеются. Без оружия, без страха. Возможно это?

— Не знаю. Но попробуем. Когда закончим здесь — попробуем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она поцеловала его снова, коротко, и откинулась на подушку.

— Хорошо. Тогда я буду ждать. Поправлюсь, вернусь в строй, доделаем эту работу, и поедем. Договорились?

— Договорились.

Они сидели, держась за руки, смотрели в окно. Солнце клонилось к закату, длинные тени легли на улицу. Дети разошлись по домам, музыка стихла. Тихо.

— Тебе идти надо? — спросила Жанна.

— Наверное. Скоро комендантский час. На базу возвращаться.

— Приходи завтра?

— Приду. Принесу что-нибудь вкусное. Что любишь?

— Шоколад. Бельгийский, если найдёшь. Хотя тут вряд ли. Подойдёт любой.

— Найду. Обещаю.

Он встал, наклонился, поцеловал её в лоб.

— Спи хорошо, бельгийка.

— И ты, легионер.

Пьер вышел из палаты, спустился вниз, вышел на улицу. Шёл обратно на базу медленно, думал о Жанне. О том, как она смеялась. Как держала его руку. Как целовала. О Шри-Ланке, которую они, может быть, увидят.

Может быть.

Если выживут.

Если закончат эту работу.

Если мир даст им хоть неделю покоя.

Легионер шёл по вечернему Силхету и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на надежду.

Маленькую, хрупкую.

Но настоящую.

Глава 15

База ООН в Силхете имела одно преимущество перед Даккой — здесь был покой. Относительный, но покой. После ужина, когда стемнело и патруль ушёл на обход, во дворе собралась компания. Местные контрактники — четверо бангладешцев, двое индусов, один пакистанец. Сидели на ящиках вокруг импровизированного стола из поддона, курили биди, играли в карты. Обычная армейская рутина.

Дюбуа вышел покурить, увидел их, подошёл. Один из бангладешцев, худой парень с шрамом на щеке, кивнул ему.

— Эй, белый, играешь?

— Во что? — спросил легионер.

— Покер. Техасский холдем. Ставки небольшие, по пятьдесят така. Для развлечения.

Пьер усмехнулся. Пятьдесят така — полдоллара примерно. Карманные деньги. Но в легионе его научили одной полезной вещи — в карты можно играть везде, с кем угодно, и выигрывать почти всегда. Не потому что он шулер. Просто математика, психология, наблюдательность. Легионеры много времени убивали за картами в казармах. Выживали сильнейшие игроки.

— Сяду на пару раздач, — сказал он, доставая из кармана пачку местных денег. Координатор выдал вчера жалованье за Дакку — пятьсот долларов. Обычная ставка для боевой операции. Кровавые деньги. Но деньги.

Сел на ящик, бросил в банк сто така. Парень со шрамом сдал карты. Две в руку Пьеру — дама и десятка пик. Неплохо. На столе открылись три карты — флоп. Туз пик, валет пик, девятка червей. У Дюбуа собиралась комбинация на стрит-флеш, если придёт король или восьмерка пик. Шансы небольшие, но есть.

Ставки пошли по кругу. Пьер поднял до двухсот така. Один индус вышел, остальные поддержали. На столе открылась четвёртая карта — тёрн. Король пик. Легионер посмотрел в свои карты, не показав эмоций. Стрит-флеш от девятки до короля. Лучшая комбинация на столе, почти гарантированная победа. Если кто-то не собрал флеш-рояль, но это маловероятно.

Парень со шрамом поставил пятьсот така, уверенно. Видимо, у него туз с чем-то хорошим, может, две пары или сет. Пьер поднял до тысячи. Двое вышли, остался только шрам. Он задумался, посмотрел на легионера, пытаясь прочитать. Дюбуа смотрел ровно, без эмоций. Лицо каменное, как учили в легионе. Не показывай противнику ничего.

Шрам поставил ва-банк — три тысячи така. Тридцать долларов. Для местного контрактника немалые деньги. Пьер уравнял. Открылась последняя карта — ривер. Двойка треф. Ничего не меняет.

Шрам открыл карты — туз червей и туз бубен. Сет тузов. Сильная рука. Он улыбнулся, потянулся к банку. Дюбуа положил свои карты рядом — дама и десятка пик. Стрит-флеш.

— Извини, брат, — сказал легионер, сгребая деньги.

Шрам застыл, посмотрел на карты, выругался на бенгали. Остальные засмеялись. Один хлопнул Пьера по плечу.

— Везучий ты, белый. Или шулер?

— Везучий, — ответил Дюбуа. — Просто везучий.

Они играли ещё час. Легионер выигрывал чаще, чем проигрывал. Не каждую раздачу — это вызвало бы подозрения. Но достаточно, чтобы его стопка росла. Математика работала. Он знал вероятности каждой комбинации, читал противников по мелочам — как дёргается палец, когда блефуют, как расслабляются плечи, когда уверены в картах. Мелочи, но из них складывалась картина.

К концу часа у него было семь тысяч така — семьдесят долларов. Парни проигрались, но без злобы. Армейская игра — выиграл сегодня ты, завтра кто-то другой. Шрам пожал ему руку.

— Хорош играешь, легионер. Приходи ещё, отыграемся.

— Приду, — пообещал Пьер, складывая деньги в карман. Не для себя выигрывал. Для Жанны. Обещал шоколад — надо искать, а шоколад дорогой.

На следующее утро легионер пошёл в город. Рынок в центре Силхета — большой, шумный, пахнущий специями и рыбой. Ряды лавок, навесы, торговцы орут, зазывая покупателей. Пьер ходил между рядами, искал кондитерскую. Нашёл три — во всех только местные сладости. Рашагулла, сандеш, прочая дребедень из молока и сахара. Вкусно, но не то. Жанна просила бельгийский шоколад.

Зашёл в четвёртую лавку, в переулке, захудалую. Вывеска облупленная, внутри темно, пахнет пылью и сыростью. Хозяин — старик в грязной рубашке, сидел за прилавком, что-то читал. Поднял глаза на Пьера.

— Чего надо?

— Шоколад есть?

— Есть. Местный, индийский.

— Бельгийский?

Старик усмехнулся.

— Бельгийский? Здесь? Ты шутишь, белый?

— Не шучу. Очень надо. Заплачу хорошо.

Старик почесал бороду, задумался.

— Был у меня один. Давно, лет пять назад. Турист оставил, не забрал. Лежит где-то в подсобке. Может, испортился уже.

— Покажи.

Старик ушёл в подсобку, долго копался, ругался. Вернулся с пыльной коробкой. Плоская, квадратная, золотая упаковка. Логотип — Neuhaus, брюссельская марка. Пьер взял, осмотрел. Срок годности истёк два года назад. Но упаковка целая, не вскрытая.

— Сколько?

— Две тысячи така.

— Много. Он просрочен.

— Бельгийский шоколад, белый. Редкость здесь. Хочешь — бери, не хочешь — уходи.

Дюбуа достал деньги, отсчитал две тысячи. Двадцать долларов за просроченный шоколад. Дорого. Но плевать. Жанна будет рада. Старик завернул коробку в газету, отдал.

— Удачи тебе, белый. Кому бы ни давал — она оценит.

Легионер вышел из лавки, сунул шоколад в карман куртки. Теперь командование.

Координатор в Силхете был майор британской армии, фамилия Коллинз. Кабинет на втором этаже базы, небольшой, завален картами и бумагами. Майор — мужик лет пятидесяти, седой, с усталым лицом. Встретил Пьера стоя, пожал руку.

— Мистер Дюбуа. Капитан Кёлер говорил, что вы хотите доложить важную информацию.

— Да, сэр. Касается ситуации в Дакке.

— Слушаю.

Пьер рассказал. Про разговор с брахманом, про легенду о патриархе, про магический вирус и связь между гулями. Про то, что убийство создателя ветви может уничтожить всех гулей разом. Говорил чётко, без эмоций, как докладывают в армии. Факты, гипотеза, логическое обоснование.

Майор слушал, не перебивая. Когда Дюбуа закончил, майор сел за стол, сложил руки.

— Понимаю. Интересная теория. Основана на легенде и словах старика, который, возможно, спятил от возраста. Никаких доказательств.

— Доказательств нет, сэр. Но если теория верна — это шанс закончить эпидемию в Дакке одним ударом.

— Если. Большое если, мистер Дюбуа. А если неверна? Мы потеряем людей, ресурсы, время. Гули продолжат резать город.

— Риск есть. Но что мы теряем, проверяя? Город уже пал. Миллионы мертвы. Хуже не будет.

Майор помолчал, постучал пальцами по столу.

— Кого вы видите в качестве цели? Этого Хафиза?

— Хафиз или Лидер. Хафиз создавал гулей, значит он либо патриарх, либо инструмент. Лидер давал знания, возможно он истинный создатель. Рахман — агент Лидера, может знать, где его найти.

— И как вы предлагаете искать их? Дакка — двадцать миллионов населения, город в руинах, гули везде. Разведка невозможна, спутники показывают только дым и толпы.

Пьер сделал шаг вперёд.

— Я вызываюсь, сэр. Добровольно. Вернуться в Дакку, найти цель, ликвидировать. Один человек пройдёт там, где группа провалится. Я знаю город, знаю врага, у меня есть опыт. И артефактное оружие, которое режет нечисть.

Майор посмотрел на него долго, оценивающе.

— Самоубийство, мистер Дюбуа. Чистое самоубийство. Один человек против тысяч гулей. Без поддержки, без эвакуации. Шансы выжить — ноль целых хрен десятых.

— Возможно. Но если я прав — город спасён. Если нет — потеря одного наёмника. Приемлемый риск.

— Для вас, может быть. Для меня — нет. Я не могу послать человека на смерть ради легенды.

— С уважением, сэр, но вы уже посылали нас на смерть ради политиков. Троих мы потеряли тогда. Ради чего? Ради того, чтобы министры улетели в безопасное место. Теперь я прошу послать меня ради миллионов жизней. Разница, как мне кажется, существенная.

Майор поморщился. Удар был точным. Он знал про высотку, про потери, про то, что команду бросили без эвакуации. Грязная история.

— Я понимаю вашу позицию, — сказал он медленно. — И уважаю желание. Но решение не моё. Это выше моего уровня. Я передам информацию наверх, в штаб 28 отдела. Они оценят, решат. Если одобрят операцию — вы получите задание. Если нет — останетесь здесь. Ясно?

— Ясно, сэр.

— Хорошо. Свободны, мистер Дюбуа. Ожидайте решения. Дня два, может три.

Пьер козырнул, вышел из кабинета. Сделал что мог. Теперь ждать. Либо дадут зелёный свет, либо пошлют нахер. Но попытался. Это главное.

Пошёл в госпиталь. Жанна ждала. Шоколад в кармане, завёрнутый в газету.

Она сидела на койке, уже не лежала. Волосы расчёсаны, заплетены в косу. Халат чистый, лицо свежее. Рука всё ещё забинтована, но пальцы шевелились. Выздоравливает.

— Пришёл, — улыбнулась она. — Думала, забыл.

— Как мог забыть? Обещал же.

Он достал коробку, положил на тумбочку. Жанна взяла, развернула газету. Увидела золотую упаковку Neuhaus, глаза расширились.

— Боже мой. Это настоящий? Бельгийский?

— Настоящий. Брюссельский. Правда, просрочен на два года. Но упаковка целая, не вскрытая. Продавец сказал, турист оставил. Редкость здесь.

Жанна открыла коробку осторожно, как сокровище. Внутри — двенадцать конфет, пралине, разных форм и начинок. Шоколад потемнел слегка, но не расплавился, не заплесневел. Она взяла одну, понюхала, откусила. Закрыла глаза, застонала.

— О боже. Вкус детства. Мама покупала такие по воскресеньям, в Брюгге. Мы ели их после обеда, по одной, чтобы растянуть удовольствие. Я забыла, какие они.

Она открыла глаза, посмотрела на Пьера. Слёзы на ресницах.

— Спасибо. Правда спасибо. Ты не представляешь, как это важно.

Легионер сел рядом, обнял её одной рукой.

— Представляю. Мелочи важны. Особенно здесь, когда вокруг всё рушится. Кусочек дома, вкус прошлого. Это держит.

Она прижалась к нему, ела шоколад медленно, смакуя. Потом протянула коробку ему.

— Попробуй. Это хороший шоколад, не то дерьмо, что продают везде.

Пьер взял конфету, откусил. Сладко, горько одновременно, начинка с орехами. Вкусно. Не то чтобы он шарил в шоколаде, но разница с дешёвым чувствовалась.

— Хороший, — согласился он.

— Лучший, — поправила она. — Бельгия умеет делать три вещи идеально: шоколад, пиво и вафли. Всё остальное так себе.

Они смеялись, доели ещё по конфете. Коробку закрыли, оставили на потом. Жанна вытерла губы, посмотрела на него серьёзно.

— Что ты делал сегодня? Кроме поиска шоколада?

— Ходил к командованию. Рассказал про легенду, про патриарха. Предложил себя на операцию.

Она замерла.

— Что?

— Вызвался вернуться в Дакку. Один. Найти цель, убить. Проверить теорию.

— Ты ебанулся? — голос резкий, злой. — Серьёзно, Пьер, ты ёбнулся окончательно?

— Возможно.

— Это самоубийство! Город кишит гулями! Ты один, без поддержки, без эвакуации! Сдохнешь там за день!

— Может быть. А может, нет. Если теория верна — спасу миллионы. Стоит попробовать.

Жанна встала, начала ходить по палате, размахивая левой рукой. Правая висела, бесполезная.

— Ты думаешь про других! А про себя? Про меня? Мы только что говорили про Шри-Ланку, про отдых, про будущее! И ты сразу собрался сдохнуть в Дакке⁈

— Я не собрался сдохнуть. Собрался попробовать закончить это.

— Попробовать, блядь! Ты слышишь себя? Легенда старика, которого ты видел один раз! Ни доказательств, ни плана, ни гарантий! Просто пойду и убью кого-то, а там видно будет!

Пьер встал, подошёл к ней, взял за плечи. Она дёргалась, пыталась вырваться, но он держал крепко.

— Жанна. Послушай. Я понимаю, что ты чувствуешь. Правда понимаю. Но я не могу сидеть здесь, зная, что есть шанс. Пусть маленький, но есть. Город умирает. Каждый день тысячи превращаются в гулей. Заражение идёт дальше. Через месяц дойдёт сюда, до Силхета. Потом до Индии. Потом дальше. Кто-то должен остановить это. Почему не я?

— Потому что ты нужен мне! — крикнула она, слёзы текли по щекам. — Потому что я только что чуть не умерла, превращаясь в тварь! Потому что я хочу поехать с тобой в Шри-Ланку, пожить нормально хоть неделю! Потому что я влюбилась в тебя, идиот!

Дюбуа замер. Последние слова ударили, как пуля. Влюбилась. Она сказала это. Прямо, без обиняков.

Он притянул её к себе, обнял. Она уткнулась лицом ему в грудь, плакала, била кулаком по бронежилету, который он даже не снял. Пьер гладил её по голове, молчал. Не знал, что сказать. Слов не было.

Она успокоилась постепенно, перестала плакать. Отстранилась, вытерла лицо.

— Извини. Не хотела так орать. Просто… просто страшно. Потерять тебя. Только нашла, и сразу потерять.

— Не потеряешь, — сказал он тихо. — Ещё ничего не решено. Майор сказал, передаст наверх, они подумают. Может, откажут. Может, пошлют кого-то другого. Может, вообще забьют. Не факт, что поеду.

— А если одобрят?

— Тогда поеду. Но вернусь. Обещаю.

— Не обещай того, чего не можешь гарантировать.

— Тогда скажу так: сделаю всё, чтобы вернуться. Потому что у меня есть причина. Ты. Шри-Ланка. Будущее, которое мы обсуждали. Это держит крепче, чем броня.

Она посмотрела на него, глаза красные, но решительные.

— Если поедешь — я поеду с тобой.

— Нет.

— Да. Я снайпер. Ты один не справишься. Вдвоём шансов больше.

— Ты ранена. Рука не работает. Remington держать не сможешь.

— Через три дня рука заживёт. Врач сказал, серебро ускоряет регенерацию. Неделя — и буду как новая.

— Жанна…

— Не спорь, Пьер. Если ты идёшь — я иду. Точка.

Легионер вздохнул. Упрямая. Знал это с первого дня. Но любил за это.

Любил. Осознал только сейчас. Она сказала влюбилась, и он понял, что тоже. Давно. С Сингапура, может раньше.

— Ладно, — сдался он. — Если одобрят, если рука заживёт — пойдём вместе. Но ты слушаешься приказов. Я веду операцию, ты прикрываешь. Без героизма, без самодеятельности. Договорились?

— Договорились.

Они обнялись, стояли молча. Потом Жанна отстранилась, вытерла нос.

— Почитай мне что-нибудь. Голос твой успокаивает.

— Что читать? Книг нет.

— Что помнишь наизусть.

Дюбуа задумался. В легионе учили много чего, но поэзию не учили. Но в Зоне, когда лежал с ранением, профессор Лебедев читал ему стихи. Русские, классические. Бальмонт запомнился. Не весь, но несколько строф.

— Я помню стихи. Бальмонта. Русского поэта. Ты не поймёшь слов, но могу прочитать.

— Читай. Люблю русский язык. Красивый, даже если не понимаю.

Он сел на край койки, она прислонилась к его плечу. Пьер закрыл глаза, вспоминал строки. Потом начал, медленно, с расстановкой:

— Я не знаю мудрости, годной для других,

Только мимолётности я влагаю в стих.

В каждой мимолётности вижу я миры,

Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?

Я ведь только облачко, полное огня.

Я ведь только облачко. Видите: плыву.

И зову мечтателей… Вас я не зову.

Голос его звучал низко, ровно. Русские слова текли, непонятные для неё, но мелодичные. Жанна слушала, закрыв глаза. Не понимала смысла, но чувствовала ритм, красоту звучания. Пьер продолжал, вспоминая строфы из памяти:

— Я мечтою ловил уходящие тени,

Уходящие тени погасавшего дня,

Я на башню всходил, и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

И чем выше я шёл, тем ясней рисовались,

Тем ясней рисовались очертания вдали,

И какие-то звуки вокруг раздавались,

Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

Он замолчал. Больше не помнил. Жанна открыла глаза, посмотрела на него.

— Красиво. Что это значит?

— Трудно перевести точно. Про мечты, про погоню за тенями, про то, что чем выше поднимаешься, тем яснее видишь. Про красоту мимолётного. Бальмонт был символист. Писал про чувства, образы, а не про конкретные вещи.

— Мне нравится. Читай ещё.

Пьер читал. Вспоминал обрывки, строки, что застряли в памяти после Зоны. Жанна слушала, прижавшись к нему. За окном темнело, солнце село. В палате зажгли тусклую лампу. Они сидели в полумраке, двое уставших людей, читающих стихи на непонятном языке. Забыв на час про войну, смерть, гулей.

Просто вдвоём. Просто живые.

И этого было достаточно.

Жанна задремала, прислонившись к его плечу. Дыхание ровное, спокойное. Рука обнимала его за талию слабо, расслабленно. Пьер сидел неподвижно, чтобы не разбудить. Смотрел на её лицо в тусклом свете лампы — веснушки на носу, ресницы рыжие, губы приоткрыты. Спит как ребёнок. Доверчиво, без страха.

Легионер осторожно отстранился, придержал её, чтобы не упала. Уложил на подушку, укрыл одеялом по грудь. Она пошевелилась, пробормотала что-то неразборчивое, но не проснулась. Он постоял, глядя на неё. Запомнил этот момент — как она спит, как дышит, как волосы рассыпались по подушке. Может, последний раз видит. Хотел запомнить.

Наклонился, поцеловал в лоб. Тихо, едва касаясь. Она улыбнулась во сне. Легионер выпрямился, взял коробку с шоколадом, положил на тумбочку так, чтобы она увидела, когда проснётся. Развернулся, вышел из палаты. Закрыл дверь тихо, без звука.

Коридор пустой, ночная смена. Медсестра в регистратуре дремала, склонившись над бумагами. Дюбуа прошёл мимо, не потревожив. Спустился по лестнице, вышел на улицу.

Ночь была тёплой, влажной, как всегда в тропиках. Воздух густой, пахнущий жасмином и чем-то гниющим — рядом канал, застоявшаяся вода. Улица пустая, комендантский час. Патруль прошёл где-то вдали, голоса, сапоги по асфальту. Потом тишина.

Пьер пошёл не на базу. Свернул в переулок, потом ещё один. Вышел к окраине города, где дома кончались и начинались поля. Остановился у края, закурил последнюю сигарету из пачки. Смотрел вверх.

Небо было чистым, без облаков. Звёзды яркие, густые, как россыпь алмазов на чёрном бархате. Млечный путь тянулся полосой поперёк неба, бледно-серебристый. Легионер не часто смотрел на звёзды. В легионе не до того было, в боях тем более. Но иногда, когда караулил ночью или не мог спать, смотрел. Они успокаивали. Напоминали, что мир больше, чем война, кровь, смерть. Что есть что-то ещё.

Он затянулся, выдохнул дым. Думал о Жанне. О том, как она сказала: «Я влюбилась в тебя, идиот». Прямо, без обиняков. Не ожидал. Знал, что симпатия есть, что между ними что-то возникло. Но любовь? Не думал об этом. В их работе любовь — роскошь опасная. Начинаешь беречь себя, бояться за другого, принимать неправильные решения. Легион учил не привязываться. Товарищество — да, уважение — да, но любовь — нет.

Но он привязался. Понял это сегодня. Любит ли? Не знает. Не уверен, что понимает, что такое любовь. Легион не учил этому. Но хочет быть рядом с ней. Хочет увидеть Шри-Ланку вместе. Хочет, чтобы она была жива, здорова, счастлива. Это считается?

Наверное.

Легионер думал о том, что сказал майору. Вызвался вернуться в Дакку. Один, без поддержки. Самоубийство, сказал Коллинз. Самоубийство, кричала Жанна. Может, и так. Шансы выжить минимальные. Город кишит гулями, Хафиз где-то там, мощный, неуязвимый для серебра. Лидер прячется. Рахман командует ордой. Найти их — задача почти невыполнимая. Убить — ещё сложнее. Выжить после — фантастика.

Но если не пытаться? Город умрёт окончательно. Двадцать миллионов человек. Большинство уже мертвы, но не все. Сотни тысяч, может миллион ещё живы, прячутся, ждут помощь. Заражение пойдёт дальше, в другие города. Силхет, Читтагонг, Калькутта. Через месяц весь регион может быть заражён. Через три — половина Азии. Эпидемия не остановится сама. Кто-то должен остановить.

Почему не он?

Дюбуа смотрел на звёзды, считал в уме. Одна жизнь против миллионов. Математика простая. Один умирает — миллионы живут. Если теория старика верна. Если патриарх реален. Если убийство его обрывает связь. Много «если». Но даже с малым шансом — это стоит попытки.

Разве нет?

Легионер думал, что любой разумный человек согласился бы. Рационально, логично — одна жизнь не равна миллионам. Он не учёный, не гений, не незаменимый. Наёмник, солдат, убийца. Хорошо стреляет, хорошо режет, выживает там, где другие дохнут. Полезные навыки. Но не уникальные. Таких, как он, тысячи. А миллионы обычных людей — учителя, врачи, дети, матери, отцы — они важнее. Их жизни ценнее. Он умрёт — никто не заметит, кроме Жанны. Они умрут — мир потеряет будущее.

Простая арифметика.

В легионе его учили ценить миссию выше жизни. Выполнить приказ любой ценой. Умереть, если надо, но выполнить. Он принял эту философию давно. Легионеры не герои, не романтики. Они инструмент. Государство направляет, они исполняют. Кто-то должен делать грязную работу. Они делают. И умирают, когда надо.

Сейчас надо.

Пьер не считал себя героем. Не лез спасать мир из альтруизма или идеализма. Просто видел проблему, видел возможное решение, видел, что он может попробовать. Логично попытаться. Да, рискованно. Да, скорее всего умрёт. Но если не попытается — будет жить с этим дальше. Будет помнить, что мог, но не сделал. Что выбрал жизнь с Жанной вместо шанса спасти миллионы.

Эгоистично.

Он не мог так. Легион выбил это из него — эгоизм, страх смерти, инстинкт самосохранения. Заменил долгом, дисциплиной, готовностью умереть за миссию. Даже уйдя из легиона, это осталось. Въелось в кости, в кровь. Не мог просто сидеть, зная, что есть шанс, пусть призрачный.

Жанна не поймёт. Она видит это как самоубийство, как побег от будущего, которое они могли бы построить. Но он видит иначе. Не побег — долг. Не самоубийство — жертва. Может, единственная правильная вещь, которую он сделает за всю жизнь.

Легионер докурил, бросил окурок, растоптал. Посмотрел на звёзды ещё раз. Где-то там, среди миллиардов огней, может, есть другие миры, где не воюют, не убивают, не превращаются в чудовищ. Где люди живут нормально, без страха, без крови. Сказка, конечно. Но красивая.

Он развернулся, пошёл обратно. Через переулки, мимо спящих домов, мимо патруля, который не заметил его в темноте. Вернулся на базу, в свою комнату. Разделся, лёг на койку.

Закрыл глаза. Видел Жанну — как спит, улыбается во сне. Видел Дакку — город-могилу, город-ад. Видел себя — как идёт через руины, один, с ножом в руке. Видел патриарха — неясную фигуру в тени. Видел, как тысячи гулей падают разом, как подкошенные.

Может, сон. Может, реальность. Узнает через пару дней, когда майор даст ответ.

А пока спал. Последний раз, может быть. Последний спокойный сон перед последней миссией.

Его жизнь — не такая уж большая цена. Он был уверен в этом.

Любой разумный человек согласился бы.

Любой.

Но лишь по мнению Пьера…

Глава 16

Рассвет пришёл серым, влажным, с туманом над полями. Пьер не спал — лежал на койке, смотрел в потолок, слушал, как просыпается база. Шаги в коридоре, голоса, лязг посуды в столовой. Обычное утро. Для других обычное. Для него, может быть, последнее.

В шесть утра постучали в дверь. Легионер встал, открыл. Координатор, майор Коллинз, в свежей форме, бритый. Лицо серьёзное.

— Мистер Дюбуа. Штаб ответил. Операция одобрена. С оговорками.

Пьер кивнул. Ожидал. Не одобрений ждал, но услышал, что хотел.

— Какие оговорки?

— Первое: это сугубо добровольная операция. Никаких приказов, никакого принуждения. Вы можете отказаться в любой момент. Второе: поддержки не будет. Ни воздушной, ни наземной. Никакой эвакуации. Вы входите в Дакку сами, действуете сами, выходите сами. Мы даём оборудование, транспорт, оружие. Всё остальное на вас. Третье: если вы пропадаете без связи дольше сорока восьми часов — считаемся мёртвым. Поисково-спасательных операций не будет. Ясно?

— Кристально ясно, сэр.

— Уверены?

— Абсолютно.

Майор помолчал, посмотрел легионеру в глаза. Искал сомнения, страх. Не нашёл.

— Хорошо. Транспорт готовят сейчас. Оружие выдадут в оружейке. У вас три часа на подготовку. Выдвигаетесь в девять ноль-ноль. Удачи, мистер Дюбуа. Честно говоря, не думаю, что увижу вас снова.

— Возможно, сэр. Но я попробую вас разочаровать.

Майор усмехнулся криво, козырнул, ушёл. Дюбуа закрыл дверь, оделся, вышел.

Двор базы гудел. Механики возились с техникой у дальнего гаража. Легионер подошёл, увидел машину. Не джип. Бронетранспортёр. Лёгкий, колёсный, четырёхосный. Модель старая, советская — БТР-70, по виду. Броня тонкая, противопульная, но лучше, чем ничего. Держит автоматные очереди, мелкокалиберку. Крупнокалиберный пулемёт пробьёт, но у гулей таких нет.

Спереди приварили таран — массивную стальную решётку, усиленную уголками. Для тарана толпы, завалов, всего, что на пути. Гусеницы на передних колёсах — дополнительная защита от проколов. Окна забраны стальными сетками. Люк на крыше открытый, оттуда торчит пулемёт — ПКМ, старый, но надёжный. Лента заправлена, патронов сотни три.

Механик, молодой бангладешец в грязном комбинезоне, вылез из-под БТРа, вытер руки тряпкой.

— Твоя машина, белый?

— Моя.

— Хорошая скотина. Мотор перебрали вчера, масло поменяли, фильтры. Ходовая крепкая, бак полный, двести литров солярки. Запаски две, инструменты в ящике. Броня держит калашников, проверено. Таран сварили прочно, можешь давить что угодно. Пулемёт смазан, стреляет. Рация работает, хотя хрен знает, поймаешь ли сигнал в Дакке. Что ещё надо?

— Ничего. Хорошая работа.

Механик кивнул, полез обратно под днище что-то проверять. Дюбуа обошёл БТР кругом, осмотрел. Машина видала виды — броня в вмятинах, краска облупилась, где-то заплатки. Но крепкая. Выдержит. Должна выдержать.

Оружейка находилась в подвале, как всегда. Спустился по лестнице, толкнул дверь. Внутри не Гарольд Вайс — тот остался в Японии. Местный оружейник, индус, старый, худой, в очках. Имя не назвался, но работал быстро, профессионально. Увидел Пьера, кивнул.

— Ты тот, кто в Дакку едет?

— Я.

— Смелый или безумный. Неважно. Вот твоё снаряжение. Всё, что выделили.

На столе лежало оружие. Много оружия. Легионер подошёл, начал осматривать.

Первое — Kriss Vector. Тот самый, что выиграл в карты у латышей в Японии. Полный обвес, глушитель, лазерный целеуказатель, коллиматор. Рядом магазины — десять штук, по тридцать патронов. Но не обычные Hydra-Shok, что были раньше. Новые. Серебряные. Легионер взял один, осмотрел. Экспансивные, полуоболочечные, сердечник серебряный. Пуля входит в цель, раскрывается внутри, рвёт ткани. На человека избыточное повреждение. На гуля — идеальное. Серебро отравляет, экспансивность гарантирует разрушение.

— Где взяли? — спросил Дюбуа.

— Заказали специально. Из Индии, фабрика в Пуне. Делают под спецзаказы. Дорого стоят, но эффективны. Триста патронов на Vector. Экономь.

Пьер кивнул, убрал магазины в сумку. Триста патронов, десять магазинов. Хватит, если беречь.

Второе — винтовка. Не HK417, которую потерял в высотке. Новая. Barrett M82A1. Крупнокалиберная снайперская,.50 BMG, двенадцать с половиной миллиметров. Чудовищная штука, весом в пятнадцать килограммов. Убивает всё — людей, машины, стены. На расстоянии в километр пробивает броню. Гулям отрывает конечности одним попаданием, голову превращает в розовый туман.

Легионер взял, проверил. Оптика Leupold, кратность переменная, от четырёх до шестнадцати. Ствол хромированный, дульный тормоз массивный. Магазин на десять патронов. Рядом лежали запасные — пять магазинов, пятьдесят патронов. Бронебойные с зажигательным сердечником. Не серебро, но мощь компенсирует. Попадание в торс разрывает гуля пополам, в голову — испаряет череп.

— Хороший ствол, — сказал оружейник. — Стреляет точно до полутора километров. Отдача сильная, плечо отобьёт, если не привык. Но ты легионер, привыкнешь.

— Привык, — подтвердил Пьер. Barrett использовал в Мали, когда работал против джихадистов. Отдача действительно жёсткая, но эффект стоил того. Один выстрел — один труп. Или одна машина с дырой в двигателе.

Третье — Glock 17. Старый, проверенный. Два магазина серебряных патронов, тридцать четыре пули. Запасной ствол в кобуре. Надёжный пистолет, не подведёт.

Четвёртое — нож. Артефактный, чёрный клинок от Лебедева. Уже при нём, на поясе. Проверил — острый, как всегда. Режет всё. Единственное оружие, которое работает против Хафиза, если верить словам мага. Серебро на того гуля не действует, но артефакт может.

Пятое — гранаты. Много гранат. Оружейник выложил ящик на стол.

— Осколочные, двенадцать штук. Ф-1, советские, старые, но рабочие. Фосфорные, шесть штук. Термобарические, четыре штуки. Дымовые, восемь. Светошумовые, четыре. Магниевые, две — горят при четырёх тысячах градусов, испаряют плоть. Бери всё.

Легионер складывал в разгрузку. Двадцать килограммов гранат, но без них в Дакке не выжить. Гули лезут толпами, гранаты — лучший способ проредить.

Шестое — взрывчатка. Пластид C-4, два килограмма. Детонаторы дистанционные, шесть штук. Таймеры, три штуки. Электродетонаторы, провода, всё что нужно. На случай, если придётся взрывать здание, мост, что угодно.

Седьмое — патроны. Много патронов. Для Barrett — пятьдесят. Для Vector — триста серебряных. Для Glock — сто серебряных. Для ПКМ на БТРе — две тысячи, обычные, но ленты уже заправлены. Для запасного АКМ, который оружейник положил отдельно, — триста патронов, обычные. АК на всякий случай, если основное оружие откажет или потеряется.

Восьмое — снаряжение. Бронежилет новый, керамические пластины, уровень четыре. Шлем кевларовый. Наколенники, налокотники. Перчатки тактические. Разгрузка с десятью подсумками. Рюкзак штурмовой, шестьдесят литров. Фонарь тактический, запасные батарейки. Рация, запасные аккумуляторы. Компас. Карта Дакки, ламинированная. Бинокль. Прибор ночного видения — монокуляр, крепится на шлем. Медпакет расширенный — жгуты, бинты, морфин, антибиотики, серебро коллоидное, десять ампул. Вода, четыре фляги по литру. Еда — сухпайки армейские, десять штук. Спальник компактный. Нож сапёрный. Мультитул. Верёвка, двадцать метров. Карабины, стропы. Зажигалка, спички водонепроницаемые. Таблетки для очистки воды. Репеллент от насекомых.

Дюбуа складывал всё методично. Рюкзак набивал плотно, но с умом — тяжёлое вниз, лёгкое сверху, часто используемое в доступе. Разгрузку загружал по системе — магазины спереди, гранаты по бокам, медпакет справа, рация слева. Всё, что может понадобиться быстро, под рукой.

Оружейник смотрел, кивал одобрительно.

— Знаешь, что делаешь. Легионер, значит. Легион учит правильно.

— Учит, — согласился Пьер. — Выживать учит. Хотя не всегда получается.

— Получится, если умный. Ты умный?

— Посмотрим.

Легионер закончил упаковку. Встал, надел бронежилет, затянул ремни. Тяжёлый, килограммов двадцать с пластинами. Но привычный. Надел разгрузку, ещё килограммов пятнадцать с магазинами и гранатами. Рюкзак закинул на спину, килограммов тридцать. Итого шестьдесят пять на себе. Плюс оружие — Barrett килограммов пятнадцать, Vector килограмма три, Glock меньше кило, нож граммов пятьсот. Итого восемьдесят четыре килограмма. Как в легионе, марш-бросок в полной выкладке. Привык.

Шлем не надел, пока рано. Положил в рюкзак. Проверил всё ещё раз — оружие, патроны, гранаты, снаряжение. Всё на месте.

— Готов, — сказал он.

Оружейник протянул руку. Пожали.

— Удачи, легионер. Вернёшься — приходи, выпьем. Не вернёшься — ну, значит, такая карма.

— Карма, — усмехнулся Дюбуа. — Индусы всё кармой объясняют.

— А что ещё? Человек делает, карма отвечает. Ты делаешь правильное — карма поможет. Делаешь неправильное — карма накажет. Просто.

— Надеюсь, карма на моей стороне.

— Увидим.

Легионер вышел из оружейки, поднялся наверх. Тяжесть давила на плечи, но приятно. Знакомое ощущение полной выкладки, готовности к бою. Это как броня — не только физическая, но и психологическая. Когда на тебе восемьдесят кило снаряжения, ты неуязвимый. Почти.

Двор базы. БТР стоял, мотор урчал. Механик вылез, махнул рукой.

— Готова! Можешь ехать хоть сейчас!

Пьер подошёл, открыл заднюю дверь БТРа, закинул рюкзак внутрь. Barrett положил на сиденье, в чехле. Vector на грудь, на ремень. Glock на бедро. Нож на пояс. Всё при нём.

Маркус вышел из здания, подошёл. Немец выглядел хреново — не спал, видимо, всю ночь. Лицо серое, глаза красные.

— Ты правда едешь? — спросил он.

— Еду.

— Один?

— Жанна хотела, но рано ей. Рука не зажила. Одному проще, честно. Незаметнее.

Маркус молчал, смотрел на БТР, на снаряжение.

— Это оружие на маленькую армию.

— Иначе не выжить. Их там тысячи. Я один. Арифметика простая.

— Ты понимаешь, что шансы почти нулевые?

— Понимаю. Но почти ноль — не совсем ноль. Пытаюсь зацепиться за «почти».

Немец шагнул вперёд, обнял легионера. Коротко, крепко. Пьер не ожидал. Маркус не из тех, кто обнимается. Но обнял.

— Ты хороший боец, Шрам. Один из лучших, с кем работал. Если вернёшься — первую кружку пива за мой счёт. Если нет — выпью за тебя. И запомню.

Дюбуа похлопал его по спине.

— Спасибо, командир. Ты тоже хороший. Жёсткий, но справедливый. Легион таких любит.

Они разошлись. Ахмед и Коул тоже вышли, подошли. Пожали руки молча. Что говорить? Всё и так ясно. Прощание перед последней миссией. Может, видятся в последний раз.

Легионер залез в БТР, сел за руль. Кабина тесная, пахнет соляркой и металлом. Приборы старые, механические. Рычаг коробки передач длинный, тугой. Педали тяжёлые. Но мотор работает ровно, стрелки показателей в норме. Поедет.

Включил передачу, тронулся. БТР загрохотал, покатил к воротам. Механик открыл, помахал. Маркус, Ахмед, Коул стояли, смотрели. Пьер выехал за ворота, не оглянулся.

Впереди дорога на юг. Сто пятьдесят километров до Дакки. Три часа езды, может четыре. А там — город мёртвых. Орда гулей. Хафиз, неуязвимый для серебра. Лидер, призрак в тени. Рахман, предатель.

И он. Один легионер с БТРом, оружием на маленькую армию и призрачным шансом выжить.

Дюбуа вдавил газ. БТР ускорился, загрохотал по асфальту. Рассвет разгорался, туман рассеивался. Солнце поднималось над полями, красное, как кровь.

Последний рассвет, может быть.

Легионер ехал, не думая об этом. Думал о миссии. О патриархе. О том, как найти его, как убить, как проверить теорию старика.

Остальное неважно.

Жить или умереть — неважно.

Важно попробовать.

БТР катил на юг три часа. Дорога пустая, разбитая, местами завалена брошенными машинами. Дюбуа объезжал, не останавливаясь. Поля по обе стороны — рисовые, затопленные, пустые. Деревни мёртвые, окна чёрные, двери настежь. Иногда мелькали тела у дороги, раздутые на жаре, покрытые мухами. Легионер не смотрел. Видел достаточно.

Солнце поднялось высоко, жара стала невыносимой. В кабине БТРа душно, как в печи. Кондиционера нет, окна открыть нельзя — защита. Пьер пил воду из фляги, вытирал пот тряпкой. Форма насквозь мокрая. Но держался. Привык к жаре после Мали, Афганистана. Тропики не хуже.

Через три с половиной часа впереди появился дым. Столб чёрный, жирный, поднимался до неба. Дакка. Город всё ещё горел, хотя прошло три дня с момента взрывов. Пожары не тушили — некому. Армия ушла, пожарные сбежали или мертвы. Огонь пожирал кварталы, не встречая сопротивления.

Легионер притормозил, взял бинокль, осмотрел впереди. Дорога входила в город через северную окраину. Видел блокпост армейский — брошенный, пустой. Мешки с песком разбросаны, пулемёт лежит на боку, гильзы повсюду. Следы боя. Армия пыталась удержать периметр, не вышло. Отступили или погибли.

За блокпостом начинались дома — низкие, двух-трёхэтажные, трущобы. Улицы узкие, завалены мусором, машинами, телами. Много тел. Сотни, тысячи. Лежат кучами, гниют на солнце. Вонь чувствуется даже отсюда, за километр. Сладковатая, тошнотворная. Запах разложения.

И гули. Видел их через бинокль. Двигаются меж домов, стаями. Человек пятьдесят в поле зрения, может больше. Примитивные, звериные. Рыщут, ищут добычу. Одни рвут труп на перекрёстке. Другие лезут в дома, ломают двери. Третьи просто бродят, бесцельно.

Дюбуа убрал бинокль, включил передачу. БТР тронулся. Двигатель взревел, гусеницы загрохотали. Скорость тридцать, сорок, пятьдесят километров в час. Таран впереди, массивный, стальной. Готов к контакту.

Блокпост проехал без остановки. Мешки с песком разлетелись под колёсами. Гильзы зазвенели. Труп солдата, раздавленный, хрустнул под гусеницей. Дюбуа не смотрел. Ехал дальше.

Первые дома. Трущобы, лачуги из кирпича и ржавого железа. Улица узкая, метров пять шириной. БТР еле проходит. Стены по обе стороны, окна выбиты, двери сорваны. Тела на тротуарах, на дороге. Легионер давил, не объезжая. Хруст костей под колёсами, мягкий удар плоти. БТР тяжёлый, десять тонн, раздавит что угодно.

Справа из подворотни выскочил гуль. Примитивный, серая кожа, жёлтые глаза, окровавленная морда. Бросился на БТР, как собака на машину. Идиот. Легионер даже не сбавил скорости. Гуль ударился в борт, отлетел, покатился по асфальту. Встал, побежал следом, воя. Пьер не стал стрелять. Экономил патроны. Гуль отстал через сотню метров.

Перекрёсток. Завал из машин — три легковушки, грузовик, автобус. Перекрыли дорогу полностью. Дюбуа притормозил, оценил. Объезда нет, стены с обоих боков. Таранить? Таранить.

Он отъехал назад метров на двадцать, набрал скорость. Шестьдесят километров в час. БТР тяжёлый, инерция огромная. Таран впереди усилен уголками, сварен на совесть. Выдержит.

Удар. Грохот оглушительный, металл взвизгнул, стекло посыпалось. Таран вошёл в легковушку, смял её как консервную банку, толкнул в грузовик. Грузовик сдвинулся, заскрипел, въехал в автобус. Автобус покатился, врезался в стену дома. Завал шевельнулся, раздвинулся. Легионер вдавил газ на полную. БТР прорвался, расталкивая обломки. Капот легковушки застрял на таране, волочился, искрил по асфальту. Через десять метров отвалился.

Дюбуа проехал, не оглядываясь. Таран погнутый, но целый. Держит.

Улица расширилась. Проспект, метров двадцать шириной. Справа и слева — здания повыше, пяти-шестиэтажные. Окна выбиты, стены закопчены. Одно здание рухнуло, завалило половину проспекта. Объехал по тротуару, раздавив мусорные баки и труп.

Гули появились массово. Вылезли из домов, из переулков, из-под завалов. Двадцать, тридцать, сорок. Увидели БТР, побежали. Примитивные, тупые, голодные. Бегут на звук мотора, как мотыльки на свет.

Легионер открыл люк в крыше, высунулся. Ветер ударил в лицо, горячий, пахнущий гарью. Схватил ПКМ, развернул на толпу. Пулемёт на турели, лента заряжена. Тысяча патронов, обычные, не серебро. Но на такой скорости и в таком количестве сработают.

Нажал на спуск. ПКМ заработал, длинная очередь. Сто патронов за десять секунд. Трассеры прочертили воздух красными линиями. Пули били по гулям, по асфальту, по стенам. Трое гулей упали сразу, головы размазаны. Ещё пятеро споткнулись, ранены в ноги, грудь. Остальные бежали дальше, не останавливаясь. Обычные пули их не убивают быстро, только замедляют.

Дюбуа дал ещё одну очередь, полсотни патронов. Ещё двое упали. Но гули уже близко, метров десять. Легионер бросил пулемёт, схватил Vector с плеча. Серебряные экспансивные патроны. Тридцать в магазине. Прицелился, короткая очередь. Три пули, один гуль. Голова лопнула, серебро сработало мгновенно. Вторая очередь, второй гуль. Третья, третий.

БТР катил на скорости сорок километров в час, легионер стрелял с турели. Гули бежали сбоку, пытались запрыгнуть на броню. Один успел, вцепился в борт. Пьер развернул Vector, выстрелил в упор. Три пули в грудь, серебро вспороло плоть. Гуль упал, покатился под колёса. Хрустнул.

Ещё двое запрыгнули, полезли к люку. Легионер швырнул гранату под ноги. Ф-1, осколочная. Четыре секунды до взрыва. Он нырнул в люк, захлопнул. Взрыв снаружи, глухой, БТР тряхнуло. Гулей смело взрывной волной, осколки звенели по броне. Пьер выглянул — двое мёртвых на асфальте, остальные отстали.

Проспект кончился, началась площадь. Большая, круглая, фонтан в центре. Вода не работает, чаша пустая, заполнена трупами. Вокруг площади — здания административные, стекло и бетон, современные. Одно горит, пламя лижет верхние этажи. Другое разрушено, половина обвалилась. Третье целое, но окна чёрные, пустые.

На площади толпа. Гули. Сотни. Может, тысяча. Кучкуются вокруг фонтана, рвут что-то. Тела, наверное. Или друг друга — гули жрут даже себе подобных, когда голод сильный.

Дюбуа притормозил, оценил обстановку. Объехать нельзя — площадь единственный путь в центр города. Прорываться? Их слишком много. Даже БТР не проедет через тысячу гулей. Застрянет, окружат, разорвут броню руками. Гули сильные, в толпе способны на многое.

Нужно проредить.

Легионер остановил БТР, оставил мотор работающим. Вылез на крышу через люк, взял Barrett. Винтовка тяжёлая, но на турели удобно ложится. Упор есть, стрелять можно. Открыл сошки, установил на броне. Лёг, глянул в оптику.

Толпа в четырёхстах метрах. Идеальная дистанция для.50 BMG. Прицелился в центр толпы, туда, где гули плотнее. Глубокий вдох, выдох. Палец на спуске. Выстрел.

Грохот оглушительный. Barrett взревела, отдача ударила в плечо. Пуля полетела. Бронебойная с зажигательным сердечником, двенадцать с половиной миллиметров, скорость девятьсот метров в секунду. Попала в гуля, пробила навылет, попала во второго, в третьего. Один выстрел, трое мёртвых. Третий гуль загорелся от зажигательного сердечника, побежал, пылая. Зажёг ещё двоих.

Дюбуа перезарядил, выстрелил снова. Ещё три гуля. Снова. Ещё. Barrett работала методично. Десять выстрелов, тридцать убитых гулей. Толпа зашевелилась, заревела. Поняли, что стреляют. Побежали к БТРу, лавиной.

Легионер сменил магазин, ещё десять патронов. Стрелял быстрее. Один выстрел в три секунды. Гули падали, но их слишком много. Убил ещё тридцать, но остальные бегут. Триста метров, двести, сто.

Пьер бросил Barrett, схватил ПКМ. Длинная очередь, двести патронов. Пулемёт косил передних, они падали, остальные перепрыгивали через тела, не останавливаясь. Легионер швырнул термобарическую гранату в гущу толпы. Взрыв. Термобарик создал волну огня, выжег кислород на десять метров вокруг. Двадцать гулей сгорели разом, ещё десяток обожгло. Но остальные бегут.

Пятьдесят метров.

Дюбуа нырнул в люк, захлопнул, сел за руль. Включил передачу, вдавил газ. БТР рванул вперёд, прямо на толпу. Скорость шестьдесят. Таран впереди. Столкновение через три секунды.

Удар.

Первый гуль влетел под таран, раздавлен мгновенно. Второй, третий, пятый. БТР вошёл в толпу как танк в картонные коробки. Тела летели в стороны, кости хрустели под колёсами, кровь брызгала на лобовое стекло. Легионер не смотрел, смотрел вперёд, держал руль. Десять тонн брони на скорости шестьдесят — ничто не остановит.

Гули лезли на броню, царапали, били, пытались перевернуть. Бесполезно. БТР тяжёлый, центр тяжести низкий. Пьер давил, не сбавляя скорости. Проехал через толпу за двадцать секунд. Вылетел с другой стороны площади, оставив за собой сотню трупов.

Оглянулся в зеркало. Гули остались позади, не догонят. Часть мертва, часть ранена, остальные слишком медленные. Площадь пройдена.

Впереди центр города. Высотки, небоскрёбы, офисные здания. Улицы шире, завалов меньше. Но дыма больше, огня больше. Справа рушится здание, медленно, этаж за этажом. Грохот, пыль столбом. Легионер объехал, не останавливаясь.

Видел живых людей. Группа, человек десять, бежит по улице. Гражданские, оборванные, испуганные. Увидели БТР, замахали руками, закричали. Просят помощь. Дюбуа проехал мимо. Не за этим приехал. Жестоко? Да. Но миссия одна — найти патриарха, убить, закончить эпидемию. Спасать десяток человек, теряя время — глупость. Если миссия провалится, эти десять всё равно умрут. Если удастся — все выживут. Логика холодная, но правильная.

Группа осталась позади. Их крики затихли. Может, гули сожрут их через минуту. Может, выживут. Не его дело.

Легионер ехал дальше, в глубь города. Искал признаки. Хафиз где-то здесь. Рахман где-то здесь. Лидер где-то здесь. Надо найти зацепку. Жанна говорила — видела Рахмана на крыше, два квартала от госпиталя на Моменшахи. Это восточный район, недалеко от реки.

Дюбуа свернул на восток. Проспект Моменшахи, знакомый. Три дня назад они спасали здесь сто двенадцать человек из школы. Теперь школа горит. Пламя лижет стены, крыша провалилась. Никого не спасли. Триста человек на Дханмонди тоже не спасли. Все мертвы. Ради министров, которые улетели и забыли.

Не думать об этом. Сосредоточиться на миссии.

Госпиталь показался впереди. Четырёхэтажное здание, разгромленное, окна выбиты, стены в копоти. У входа тела — горы тел. Те, кто не успел эвакуироваться. Легионер проехал мимо, не глядя.

Два квартала дальше. Высотка, двадцать этажей. На крыше фигура. Человек или гуль? Пьер остановил БТР, взял бинокль, посмотрел.

Рахман.

Стоит на краю крыши, смотрит вниз. Лицо узнаваемое — предатель, капитан полиции, агент Лидера. Теперь командует гулями. Рядом с ним ещё двое. Гули разумные, в одежде. Охрана, наверное.

Дюбуа опустил бинокль. Нашёл первую зацепку. Рахман здесь. Значит надо подняться, взять его, выбить информацию. Где Хафиз, где Лидер, кто патриарх. Рахман знает. Заговорит. Все говорят, если правильно спросить.

Легионер проверил оружие. Vector заряжен, серебряные патроны. Glock на бедре. Нож на поясе. Гранаты в разгрузке. Готов.

Он припарковал БТР в переулке, прикрыл ветками и мусором. Неидеально, но сойдёт. Взял рюкзак, оружие. Пошёл к высотке.

Дакка встретила его тишиной. Мёртвой, зловещей. Город-призрак. Город-могила.

Но он здесь. Пробился. Нашёл след.

Теперь охота начинается.

Глава 17

Высотка стояла в двухстах метрах от переулка, где легионер оставил БТР. Двадцать этажей стекла и бетона, окна нижних этажей разбиты, на некоторых балконах трупы висят, зацепившись за перила. Вход открыт, двери сорваны. Темно внутри. Гули там, точно. Сколько — неизвестно. Но Рахман на крыше, значит путь наверх охраняется.

Дюбуа присел за обломками стены, снял рюкзак. Достал флягу, сделал глоток воды. Жара невыносимая, под сорок градусов. Форма насквозь мокрая от пота. Проверил оружие — Vector заряжен, два магазина запасных на груди. Glock на бедре. Нож на поясе. Гранаты в подсумках. Всё при нём.

Потом достал из внутреннего кармана бронежилета металлический кейс. Небольшой, размером с пачку сигарет, серебристый. Открыл. Внутри — автоинъектор. Цилиндр из медицинской стали, прозрачное окошко сбоку, через него видна жидкость. Янтарная, слегка светящаяся. Сыворотка.

Профессор Лебедев дал её на прощание, когда легионер уходил из Зоны. Старик вручил кейс, сказал просто:

— Это улучшенная версия того, что я вколол тебе тогда, когда ты умирал. Та сыворотка спасла жизнь, дала регенерацию, выносливость, иммунитет. Эта пойдёт дальше. Усилит всё — мышцы, рефлексы, восприятие, скорость мышления. Превратит в суперсолдата. На время. Шесть часов, может восемь, потом эффект спадёт. После будет откат — слабость, дрожь, тошнота. Но в эти шесть часов ты будешь почти неуязвимым. Используй, когда шансов не останется. Когда выбор между этим и смертью.

Пьер тогда спросил:

— Побочные эффекты?

— Есть. Сердце будет работать на пределе. Если есть слабость, аритмия, проблемы с сосудами — может не выдержать. У тебя таких проблем нет, ты здоров. Выдержишь. Но больше одного раза за год колоть нельзя. Организм не восстановится. Второй раз убьёт.

— Почему даёшь мне?

Лебедев улыбнулся грустно.

— Потому что ты один из немногих, кто заслуживает. Ты спас мне жизнь в Зоне, вытащил из-под завала, когда аномалия схлопнулась. Мог бросить, убежать. Не бросил. Это дорогого стоит. И потому что чувствую — тебе понадобится. Когда-нибудь окажешься в месте, где шансов не будет. Тогда используй. И заглядывай в гости, если выживешь. Буду рад.

Легионер тогда кивнул, спрятал кейс, ушёл. Три года носил с собой, не использовал. Не было нужды. Но сейчас нужда есть.

Двадцать этажей, полных гулей. Рахман на крыше, охраняется. Один он, даже с Vector и гранатами, пробьётся с потерями. Ранения, усталость, потраченные патроны. К Рахману доберётся обессиленным, если доберётся. А там ещё Хафиз где-то, Лидер. Нужно быть в форме. Лучшей форме.

Дюбуа взял автоинъектор, повертел в руках. Тяжёлый, холодный. Янтарная жидкость переливалась в окошке. Профессор не врал никогда. Если сказал сработает — сработает. Если сказал шесть часов — значит шесть.

Легионер снял бронежилет, расстегнул форму, оголил плечо. Кожа загорелая, шрамов много — от пуль, ножей, осколков. История боёв, написанная на теле. Приложил инъектор к дельтовидной мышце, под углом девяносто градусов. Нажал кнопку.

Щелчок. Игла вошла, короткая, толстая. Сыворотка пошла под давлением, струя в мышцу. Ощущение странное — не боль, но давление, жжение внутреннее. Три секунды. Инъектор пискнул, игла втянулась. Пустой.

Пьер отложил его, растёр место укола. Ждал. Лебедев говорил — эффект наступает через минуту, полторы. Быстро.

Первое, что почувствовал — тепло. Разливается от плеча по всему телу. Тепло приятное, как после глотка хорошего виски. Пошло по руке, в грудь, вниз по животу, в ноги. Мышцы разогревались, будто перед тренировкой. Сердце забилось сильнее. Раз. Два. Три. Чаще, мощнее. Кровь побежала быстрее, пульс в ушах как барабан.

Потом — ясность. Голова прояснилась мгновенно. Усталость исчезла, словно её не было. Мысли стали чёткими, резкими. Зрение обострилось — видел каждую трещину в стене, каждую песчинку на асфальте. Слух усилился — слышал шорох внутри высотки, чьи-то шаги, дыхание. Гули там, много. Слышал, как сердце бьётся — ровно, мощно, сто двадцать ударов в минуту. Рабочий режим. Организм перешёл на боевые обороты.

Мышцы налились силой. Легионер сжал кулак — пальцы как стальные прутья. Встал — легко, без усилия. Тело невесомое, послушное. Надел бронежилет — показался лёгким, будто из картона. Застегнул, затянул ремни. Взял Vector — автомат в руках как игрушка. Вес почти не чувствуется.

Попробовал движения. Присел, резко выпрямился. Скорость выше обычного в полтора раза. Удар рукой в воздух — рука смазалась, как в кино на ускоренной съёмке. Рефлексы обострены. Прыжок на месте — оторвался от земли на метр. Обычно на семьдесят сантиметров максимум.

Сыворотка работает.

Дюбуа усмехнулся. Спасибо, профессор. Заглянет в гости, если выживет. Обещание держит.

Он закинул рюкзак на спину — почти не почувствовал вес. Проверил оружие последний раз. Vector, Glock, нож, гранаты. Всё при нём. Пошёл к высотке. Шаги уверенные, быстрые. Обычно бы уставал через сто метров под такой нагрузкой. Сейчас чувствовал, что пробежит марафон, не запыхавшись.

Вход в высотку — разбитые двери, холл за ними. Темно. Пьер включил фонарь на Vector, луч прорезал тьму. Холл разгромлен — мебель перевёрнута, стекло повсюду, кровь на стенах. Трупы в углу — пятеро, разорваны. Пахнет гнилью, мочой, смертью.

Лестница справа. Широкая, мраморная, ведёт наверх. На ступенях кровь, следы босых ног. Гулиные следы. Легионер ступил на первую ступень. Тишина. Слишком тихо.

Прошёл десять ступеней, когда услышал рычание. Сверху. Второй этаж. Гуль высунулся из-за угла, увидел его. Примитивный, серая кожа, жёлтые глаза. Зарычал, побежал вниз. Дюбуа поднял Vector, выстрелил. Одна пуля, лоб. Серебряная экспансивная. Голова гуля лопнула, тело рухнуло, покатилось вниз. Пьер перешагнул.

Второй этаж. Коридор длинный, двери квартир по обе стороны. Одна дверь открыта, оттуда вылезли двое гулей. Разумные, в одежде. Увидели легионера, бросились. Дюбуа стрелял на ходу. Два выстрела, два трупа. Не остановился, пошёл дальше.

Третий этаж. Гулей больше. Шестеро выскочили разом. Окружили в коридоре. Примитивные, быстрые. Один прыгнул спереди, легионер ударил прикладом Vector в морду. Удар усиленный, сыворотка работает. Челюсть гуля разлетелась, он упал. Второй сзади, вцепился в рюкзак. Пьер развернулся, выстрелил через плечо, не глядя. Рефлексы точные, попал в глаз. Гуль упал. Третий, четвёртый, пятый лезут. Легионер стрелял, двигался, уворачивался. Скорость выше, реакция мгновенная. Видел каждое движение, предсказывал атаки. Пять выстрелов, пять трупов. Шестой гуль побежал. Дюбуа бросил нож. Артефактный клинок полетел, воткнулся в затылок гуля. Тот упал. Легионер подошёл, вытащил нож, вытер о труп.

Четвёртый этаж, пятый, шестой. Гули встречались, но легионер проходил быстро. Стрелял, резал, ломал. Сыворотка давала преимущество огромное. Усталости нет, скорость выше, сила больше. Патроны экономил, использовал нож где можно. Артефактный клинок резал гулей как бумагу. Одно касание — смерть.

Седьмой этаж. Встретил группу разумных гулей. Десять штук, вооружены ножами, арматурой, один с автоматом. Засада. Ждали его. Умные. Легионер швырнул осколочную гранату в центр группы. Ф-1, четыре секунды. Взрыв. Пятеро мертвы, трое ранены. Остальные бросились. Дюбуа встретил в движении. Стрелял, резал, уворачивался. Рефлексы как у кошки. Видел удары до того, как они наносились. Гуль с автоматом выстрелил очередью. Легионер увернулся, пули просвистели мимо. Ответил тремя пулями в грудь. Гуль упал. Остальные следом. Десять гулей за минуту. Без ранений.

Восьмой, девятый, десятый. Легионер поднимался, не останавливаясь. Дыхание ровное, пульс стабильный сто двадцать. Усталости ноль. Сыворотка держит. Патронов в Vector осталось половина магазина. Сменил на полный. Два магазина использовал, семь осталось. Триста патронов стартовых минус шестьдесят. Двести сорок осталось. Хватит.

Одиннадцатый этаж. Тишина. Гулей нет. Странно. Легионер замедлился, насторожился. Включил все чувства на максимум. Слышал шорох наверху. Много шороха. Двенадцатый, тринадцатый этаж. Там копятся. Ждут.

Он поднялся на двенадцатый. Коридор пустой. Дверь в конце приоткрыта. Оттуда шорох. Дюбуа подошёл осторожно, заглянул.

Комната большая, квартира-студия. Окна выбиты, ветер гуляет. Посередине — толпа. Тридцать гулей. Разумные, организованные. Стоят, ждут. В центре — командир. Высокий гуль в костюме, серая кожа, жёлтые глаза, но в них разум. Смотрит на дверь. Видит легионера. Говорит на бенгали что-то. Гули двинулись.

Пьер отступил в коридор. Узкое место, тактическое преимущество. Гули полезут по двое, по трое. Не окружат. Он ждал у двери. Первые двое вылезли, он выстрелил. Два трупа. Следующие трое, швырнул гранату в дверь. Взрыв внутри, вой, обрушилось что-то. Ещё пятеро мертвы. Остальные полезли через дым и обломки.

Легионер отступал, стреляя. Коридор длинный, метров двадцать. Гули бежали, он стрелял, убивал, отходил. Магазин опустел, сменил на новый. Ещё десять гулей. Нож в левой руке, Vector в правой. Гуль подбежал вплотную, Дюбуа полоснул ножом по горлу, выстрелил в следующего. Двое упали. Ещё трое лезут. Легионер крутился, резал, стрелял. Скорость нечеловеческая, движения размытые. Сыворотка на пике.

Тридцать гулей за пять минут. Коридор завален трупами. Пьер стоял, дышал ровно. Ни одной царапины. Проверил патроны — ещё один магазин использовал. Шесть осталось. Сто восемьдесят патронов. Хватит до крыши.

Тринадцатый этаж, четырнадцатый, пятнадцатый. Гулей стало меньше. Видимо, большинство были на двенадцатом. Встречались одиночки, по двое. Легионер убивал ножом, экономил патроны. Артефактный клинок не знал усталости, как и он сам.

Шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый. Почти на крыше. Девятнадцатый этаж пустой. Двадцатый тоже. Лестница кончилась. Дверь на крышу впереди. Железная, закрыта.

Дюбуа подошёл, прислушался. За дверью голоса. Человеческие. Бенгальский язык. Рахман там, говорит с кем-то. Ещё двое с ним. Охрана.

Легионер проверил оружие. Vector заряжен, сто пятьдесят патронов осталось. Glock полный. Нож чистый. Гранаты — четыре осколочных, две фосфорных, три дымовых. Готов.

Он отступил на несколько шагов, разогнался, ударил ногой в дверь. Усиленный удар, сыворотка даёт силу. Дверь вылетела с петель, грохнулась на крышу.

Дюбуа вылетел следом, Vector наготове.

Крыша большая, бетонная, парапет по краям. Солнце било в глаза. Трое мужчин у противоположного края. Рахман — узнаваемое лицо, предателя не забудешь. Рядом двое гулей разумных, вооружены ножами.

Рахман обернулся, увидел легионера. Лицо исказилось — удивление, страх.

— Ты⁈ Как ты здесь⁈

Дюбуа шагнул вперёд, прицелился.

— Привет, капитан. Мы не закончили разговор.

Охранники бросились вперёд. Легионер выстрелил. Два выстрела, два трупа. Серебро в лоб. Они даже не добежали до середины крыши.

Рахман побледнел, попятился к краю. Руки поднял.

— Стой! Не стреляй! Я скажу всё! Что хочешь знать!

— Знаю, — ответил Пьер, подходя. — Ты скажешь. Потому что у тебя нет выбора.

Он ударил Рахмана прикладом в живот. Усиленный удар, капитан согнулся, упал на колени, задыхаясь. Легионер схватил его за воротник, потащил от края. Бросил на бетон, наступил ногой на грудь.

— Где Хафиз?

Рахман хрипел, пытался дышать.

— Я… я не знаю…

Дюбуа надавил ногой сильнее. Ребра хрустнули.

— Знаешь. Говори, пока живой.

— Хорошо! Хорошо! Восточный район! Старая фабрика у реки! Он там! С Лидером!

Легионер ослабил давление.

— Лидер тоже там?

— Да! Они вместе! Планируют следующую волну!

— Сколько гулей?

— Сотни! Может, тысяча! Элитные, разумные!

Пьер кивнул. Информация ценная. Восточный район, фабрика у реки. Хафиз и Лидер вместе. Идеальная цель.

— Хорошо, капитан. Ты полезен оказался.

Он поднял Vector, прицелился в голову Рахмана.

— Подожди! Ты обещал!..

— Я ничего не обещал.

Выстрел. Одна пуля, лоб. Рахман дёрнулся, затих. Кровь растеклась по бетону.

Легионер развернулся, пошёл к двери. Сыворотка всё ещё работает. Чувствует силу, скорость, ясность. Прошло минут сорок с момента укола. Ещё пять часов двадцать минут. Достаточно, чтобы добраться до фабрики, зачистить, найти патриарха, убить.

Он спустился вниз через высотку. Быстро, не встречая сопротивления. Все гули мертвы. Вышел на улицу, вернулся к БТРу. Завёл мотор.

Восточный район, старая фабрика у реки. Финальная точка.

Легионер поехал, не оглядываясь на высотку с трупом Рахмана на крыше.

Охота продолжается.

И добыча близко.

БТР катил по разбитым улицам Дакки на восток, к реке. Двигатель урчал ровно, гусеницы грохотали по асфальту, поднимая пыль и пепел. Дюбуа сидел за рулём, одной рукой держал баранку, другая лежала на Vector. Скорость сорок километров в час. Не спешил. Время было — нужно думать, анализировать, планировать. В легионе учили: спешка в бою убивает быстрее пули.

Сыворотка всё ещё работала на полную мощность. Ясность сознания пугающая — мысли бежали быстро, чётко, как строчки кода. Обострённые чувства ловили каждую деталь за окном: горящие дома, где пламя лизало ржавые балконы; трупы на улицах, раздутые на жаре, покрытые мухами и воронами; гулей, что бродили меж руин, как бездомные псы. Слышал вой сирен вдалеке, треск горящего дерева, крики где-то в глубине переулков. Город умирал в агонии, затянувшейся на третий день.

Легионер думал о Рахмане. Предатель, капитан полиции, агент Лидера. Мёртв теперь — пуля в лоб, кровь растеклась по бетону крыши высотки. Заслужил смерть. Заслужил медленную, болезненную. Но времени не было на пытки и справедливость. Быстро, эффективно, точка.

Но что-то не складывалось в картину.

Момент был, на крыше, секунда, когда Пьер подумал: а может, Рахман и есть Лидер? Может, вся эта история про загадочного европейца с серыми глазами — дымовая завеса? Легенда, придуманная, чтобы отвести подозрения? Может, сам Рахман управлял операцией — вербовал Хафиза, организовал эпидемию, дёргал за ниточки?

Но нет. Математика не сходилась.

Дюбуа анализировал холодно, методично. В легионе учили анализировать врага — поведение, решения, ошибки, слабости. Строить профиль. Рахман вёл себя не как лидер. Вёл себя как исполнитель среднего звена. Когда увидел легионера на крыше, испугался — настоящий, животный страх в глазах. Побледнел под смуглой кожей, попятился к краю, руки задрожали.

Настоящий лидер так не ведёт себя. Человек, организовавший падение двадцатимиллионного города, не испугается одного солдата с автоматом. Уверенный в своей силе, в плане, в контроле над ситуацией — он встретил бы спокойно. Может, с усмешкой. Может, с любопытством. Или с холодной яростью, но не с паникой.

А Рахман запаниковал. Заговорил сразу, выдал информацию почти без давления. «Хафиз на фабрике! Лидер с ним! Сотни гулей у реки!» — выпалил всё скопом, как только легионер прижал его ногой к бетону. Слишком быстро. Слишком легко. Сломался за двадцать секунд.

Настоящий лидер держался бы дольше. Торговался, угрожал, пытался перевернуть ситуацию. Или молчал бы насмерть, зная, что информация — единственная власть, что у него осталась. Рахман не сделал ничего из этого. Сдался мгновенно, вывалил всё, что знал. Потому что боялся. Боялся не Пьера с его автоматом — боялся провалить миссию. Боялся, что Лидер узнает: не справился, не остановил легионера, подвёл.

Значит, Лидер стоит выше. Рахман — пешка. Ценная пешка, командовал гулями на улицах, координировал атаки, наблюдал за развитием эпидемии, докладывал наверх. Но пешка. И убрать пешку — ничего не изменило. Орда всё ещё здесь. Гули всё ещё режут город квартал за кварталом. План продолжается без Рахмана, как часы продолжают тикать, когда вынимаешь одну шестерёнку из сотни.

Легионер свернул на проспект, более широкий. Справа тянулись трущобы — лачуги из кирпича, ржавого железа и надежды, что завтра будет лучше. Не будет. Слева промзона — заводы, склады, фабрики. Большинство заброшены лет десять назад, когда производство перекочевало в Китай. Теперь ржавеют, обваливаются, зарастают плесенью и забвением. Идеальное место для укрытия.

Лидер умён — выбрал промзону у реки осознанно. Подходы открытые, видно издалека, кто приближается. Фабричные здания крепкие, советский бетон и металл, построены на века, легко оборонять. Река Буриганга даёт пути отхода — лодки, плоты, в крайнем случае вплавь, хотя вода там отравлена так, что даже рыба сдохла двадцать лет назад.

Дюбуа думал о Лидере, выстраивая профиль. Высокий европеец, метр девяносто плюс. Серые глаза, холодные, как сталь. Всегда в перчатках и шарфе, говорил Хафиз на допросе. Скрывает кожу, личность, может шрамы или метки. Голос с европейским акцентом — британский? Немецкий? Французский? Неясно.

Организовал операцию масштабно: завербовал Хафиза год назад, дал знания некромантии, которые маг-самоучка никогда бы не нашёл сам. Обеспечил ресурсами — деньги, связи, прикрытие. Направлял создание трёх типов гулей — примитивных для массы, разумных для контроля, почти-людей для проникновения. Спланировал синхронные взрывы в пятидесяти высотках. Предусмотрел защиту для Хафиза — серебро не действует, магический щит. Завербовал Рахмана, засадил крота в полиции, использовал как глаза, уши и руки в городе.

Умный враг. Опасный. Планирует на годы вперёд. Но ошибки есть у всех, даже у гениев. Рахман — ошибка. Слишком слабое звено в цепи. Сдался за двадцать секунд, выдал местоположение финальной базы без пыток. Может, Лидер рассчитывал, что легионера остановят раньше — на подходе к городу, в толпе на площади, в высотке с сотней гулей. Но не остановили.

Сыворотка дала преимущество, которого никто не мог предсказать или просчитать. Скорость, сила, рефлексы сверхчеловеческие. Прорвался через всё, убил Рахмана, выбил информацию. Теперь знает, где искать финальную цель.

Пьер притормозил у остова сгоревшего автобуса, взял карту Дакки, развернул на руле. Изучал, прикидывал расстояния. Промзона у реки Буриганга, восточный район. Большая территория — километра два на три. Фабрик и складов штук пятнадцать, может двадцать. Какая именно нужна?

Рахман сказал: старая фабрика. Старых много, город индустриальный полвека был. Но если там Лидер с Хафизом и сотнями элитных гулей — нужно большое здание. Цеха, склады, подвалы для орды. Место, где можно спрятать армию мертвецов и не привлекать внимания.

Глаза легионера уперлись в обозначение на карте — текстильная фабрика №7, прямо у воды. Большая, по масштабу метров триста на двести. Три корпуса, подземные склады для сырья, собственный причал. Закрыта десять лет назад, когда владельцы обанкротились и сбежали, бросив рабочих без зарплаты. С тех пор пустует. Идеальное логово для того, кто не хочет привлекать внимания.

Дюбуа сложил карту, сунул в карман, поехал дальше. До фабрики километра три, может чуть меньше. Минут десять езды, если не нарваться на завал или засаду.

Сыворотка работала стабильно — пульс сто двадцать, ровный, мощный. Мышцы полны силы. Усталости ноль. Голова ясная, как после холодного душа. Ещё часов пять, может четыре с половиной. Достаточно, чтобы зачистить фабрику, найти цель, завершить миссию.

Но думать надо дальше, на два шага вперёд, как в шахматах.

Допустим, доберётся до фабрики живым. Что там? Сотни гулей, сказал Рахман перед смертью. Элитные, разумные, обученные. Вооружённые чем-то кроме зубов и когтей. Организованные в подразделения, с командирами, тактикой, координацией. Хафиз — превращённый маг, физически мощный, серебро на него не действует благодаря защите от Лидера. Сам Лидер — неизвестная величина, чёрная дыра в уравнении.

Может, тоже гуль, превращённый добровольно или по необходимости. Может, маг высокого уровня, некромант, управляющий ордой через ритуалы. Может, просто гениальный стратег-человек, который использует нечисть как оружие массового поражения, сам оставаясь в тени.

Один против сотен. Даже с сывороткой, даже с оружием на маленькую армию — шансы объективно хреновые. Но задача не в том, чтобы перебить всех до последнего. Задача — найти патриарха, убить его, проверить теорию старика-брахмана. Если теория верна — все гули упадут разом, связь оборвётся, тела рухнут, как марионетки с обрезанными нитями. Орда исчезнет за секунду. Город спасён.

Но кто патриарх — Хафиз или Лидер?

Легионер вспоминал слова брахмана под деревом в Силхете. Патриарх создаёт ветвь гулей, вкладывает часть своей силы, своей магии в первых заражённых. Контролирует через невидимую связь, как кукловод управляет марионетками за нити. Все гули в ветви привязаны к нему энергетически. Убей патриарха — убьёшь ветвь целиком.

Хафиз создавал гулей физически, это факт. Ритуалы, некромантия, заражения, превращения. Работал год, наплодил тысячи тварей трёх типов. Технически он создатель. Но знания откуда взялись? Дал Лидер. Силу для масштабной операции кто обеспечил? Лидер. Магическую защиту от серебра кто наложил на Хафиза? Тоже Лидер.

Значит, Лидер — источник. Хафиз — инструмент. Мощный, опасный, но всё же инструмент. Как Рахман был инструментом. Убить Хафиза — убить часть проблемы, может, даже большую часть. Но не решить проблему корневую. Гули не упадут все разом. Лидер создаст нового Хафиза через месяц, запустит новую волну, в другом городе или здесь же.

Убить надо Лидера. Он патриарх. Он узел, стягивающий тысячи нитей в один кулак.

Но что, если ошибка в логике? Что, если патриарх — всё-таки Хафиз, а Лидер просто спонсор, куратор, идеолог? Тогда убийство Лидера ничего не даст. Орда останется, Хафиз продолжит управлять ею. Придётся охотиться на мага-гуля, к которому серебро не липнет. Останется только артефактный нож от Лебедева. Подобраться вплотную к мощному гулю, окружённому сотнями таких же. Задача сложная. Может быть, невыполнимая даже с сывороткой.

Дюбуа сжал руль крепче. Неопределённость раздражала, как заноза под ногтем. В легионе цели всегда были кристально чёткие — вот этот человек с фотографии, вот это здание на карте, вот эта высота с координатами. Бери и делай. Здесь размыто, туманно. Два варианта цели, оба смертельно опасные. Выбрать неправильно — провал миссии, собственная смерть, город остаётся гулям.

Надо думать логически, отбросить эмоции и догадки.

Кто выигрывает от эпидемии больше всего? Хафиз? Нет, не похоже. Он маг-изгой, которого выгнали из мечети за ересь и эксперименты с запретными текстами. Озлобленный неудачник. Его завербовали, пообещали власть, знания, новый мир, где он станет великим. Он поверил, согласился, потому что другого шанса не было. Работал год как проклятый, создавал гулей, проводил ритуалы. Потом сам превратился в гуля — по своей воле или по плану Лидера, неясно. Теперь он тварь, управляемая инстинктами и чужой волей сильнее своей. Не похож на выгодоприобретателя. Похож на использованный инструмент, который скоро выбросят.

Лидер? Да. Европеец в Бангладеше — уже странно. Скрывает лицо, личность — ещё страннее. Даёт огромные ресурсы, знания, недоступные простым смертным. Планирует масштабно, на годы вперёд. Цель озвучил Хафизу: «новый мир». Что это значит конкретно? Мир, где нечисть правит открыто, а люди — скот или рабы? Утопия мёртвых, некрократия? Или что-то ещё более извращённое?

Пьер не знал мотивов до конца, и это бесило. Но знал точно: Лидер контролирует всю операцию. Через Хафиза, через Рахмана, через орду. Паутина власти с ним в центре. Все нити сходятся к нему. Убрать его — паутина разорвётся, развалится, схлопнется.

Легионер принял решение окончательное, на уровне инстинкта бойца. Цель — Лидер. Найти его в фабрике, убить любой ценой, проверить теорию брахмана на практике. Если гули упадут все разом — миссия выполнена, город спасён, можно умирать спокойно. Если не сработает, если теория неверна или патриарх не тот — план Б: искать Хафиза, резать артефактным ножом, пока тварь не сдохнет окончательно. Запасной план хреновый, но лучше хреновый план, чем никакого.

БТР выехал к промзоне. Здания заводов встали по обе стороны дороги — серые коробки из бетона, мрачные, как надгробия. Окна заколочены досками или выбиты начисто. Стены покрыты граффити, плесенью, копотью. Дорога стала совсем паршивой — ямы размером с колесо, трещины, обломки кирпича. Легионер сбавил до двадцати километров в час, чтобы не сломать подвеску.

Впереди река — видел тусклый блеск воды между корпусами. Чёрная, маслянистая, мёртвая вода. Буриганга — когда-то полноводная, чистая река, теперь клоака, куда заводы сливали отходы полвека подряд. Пахло химией, гнилью, разложением, смертью. Идеальное место для логова нечисти — даже воздух здесь мёртвый.

Ещё километр тряски по разбитой дороге. Дюбуа остановил БТР за остовом сгоревшего грузовика, заглушил мотор. Тишина накрыла мгновенно, давящая, липкая. Вылез из кабины, взял бинокль, залез на крышу БТРа. Осмотрелся методично, по секторам.

Справа, метров в трёхстах — корпуса фабрики №7. Три здания, длинные, приземистые, четырёхэтажные. Кирпич красный, потемневший от времени и копоти. Окна первых этажей забиты досками и металлом. У главных ворот, массивных, железных — фигуры. Гули. Легионер посчитал через оптику — двадцать три, стоят, как часовые на посту. Разумные, это видно по позам, по тому, как держатся. Не бродят бесцельно, не рычат. Охраняют вход дисциплинированно.

Переключил бинокль на другие корпуса, на крыши, на двор между зданиями. Везде гули. Сотни, как и предупреждал Рахман перед смертью. Патрулируют организованными группами по пять-шесть особей. Стоят на крышах, наблюдают. Бродят во дворе, но не хаотично — по маршрутам, как солдаты на обходе периметра. Настоящая армия. Обученная, дисциплинированная, укреплённая на позиции.

Штурмовать в лоб на БТРе — чистое самоубийство. Даже с сывороткой, даже с полным боезапасом. Просто задавят массой, разорвут броню голыми руками за несколько минут. Нужен другой подход. Тактика, а не лобовая атака.

Легионер спустился с крыши, сел на корточки за БТРом, обдумывал варианты.

Вариант первый: взрыв, огонь, хаос. Заложить C-4 у цистерны или склада с химикатами, если найдётся. Рвануть к чёрту. Пока гули мечутся, тушат, спасают себя — проскользнуть внутрь, найти Лидера в суматохе, убить, смыться до того, как толпа опомнится. План громкий, эффектный. Но Лидер не дурак. При первых признаках угрозы он эвакуируется — через реку, через подземные ходы, которые наверняка есть. Умный враг не ждёт, пока его убьют в собственном логове.

Вариант второй: скрытность. Медленнее, опаснее, но надёжнее. Пробраться внутри тихо — через реку, через канализацию, через чёрный ход. Найти Лидера без шума, убить бесшумно ножом, проверить теорию. Если гули упадут — прорыв к выходу проще, они будут мертвы. Если нет — искать Хафиза, резать его тоже.

Пьер выбрал второй вариант. Скрытность — его конёк ещё с легиона. Ночные рейды в Мали, проникновение на базы джихадистов, тихие убийства часовых. Он умел быть тенью.

Спрятал БТР за развалинами склада, замаскировал. Не идеально, но издали не заметят. Взял только необходимое снаряжение — Vector на грудь, три магазина серебряных патронов в подсумках. Glock на бедро, два магазина запасных. Артефактный нож на пояс, в ножнах. Четыре гранаты — две осколочных, одна фосфорная, одна дымовая. Медпакет компактный. Фонарь тактический. Рация, хотя толку от неё тут ноль. Рюкзак оставил — тяжёлый, громоздкий, ненужный. Налегке быстрее, тише.

Проверил время на часах — прошло два часа десять минут с момента укола сыворотки. Эффект стабильный, пульс сто двадцать, мышцы полны силы. Ещё три часа пятьдесят минут до отката. Более чем достаточно для скрытной операции.

Легионер пошёл к фабрике, но не прямо. Обходным путём, вдоль берега реки. Прятался за обломками стен, скелетами машин, грудами мусора. Двигался быстро, но бесшумно — сыворотка обострила координацию до предела, каждый шаг рассчитан, ни одного лишнего звука.

Солнце село окончательно, сумерки сгущались быстро, как всегда в тропиках. Без плавного перехода — день, потом сразу ночь. Легионер улыбнулся тонко. Темнота — союзник. Гули видят в темноте хорошо, лучше людей. Но он сейчас видит ещё лучше — сыворотка разогнала зрение до хищного. Различал детали в почти полной тьме, как сова или кошка.

В ночи он станет призраком. Невидимым, неслышимым, смертельным.

Дюбуа двигался к фабрике, и последние лучи заката окрашивали небо в кровавый красный, переходящий в фиолетовый.

Как предзнаменование конца.

Чьего — покажет время.

Глава 18

Легионер подошёл к фабрике с тыла, со стороны реки. Здесь охраны меньше — видел через бинокль раньше. Гули концентрировались у главного входа и в центральном дворе. Задний фасад выходил прямо к воде, старый причал гнил в чёрной реке. Окна первого этажа забиты досками, но небрежно, со щелями. Пролезть можно.

Он остановился за грудой ржавых бочек метрах в пятидесяти от здания. Присел, слушал, смотрел, анализировал. Сыворотка работала на пике — слух обострён до предела. Слышал шаги внутри фабрики, сквозь стены. Тяжёлые, неравномерные. Гулиные шаги. Считал — двое патрулируют первый этаж с этой стороны. Ещё голоса выше, второй этаж, может третий. Много голосов, накладываются друг на друга.

Ближайшие двое — цель. Убрать тихо, пробраться внутрь.

Дюбуа достал артефактный нож из ножен. Чёрный клинок, тридцать сантиметров, обоюдоострый. В темноте почти невидимый, поглощает свет. Профессор Лебедев делал его в Зоне, использовал аномальные материалы. Режет всё — плоть, кость, металл. Никогда не тупится. Идеальное оружие для тихой работы.

Легионер двинулся к зданию, пригнувшись. Скорость выше обычной, шаги бесшумные — сыворотка дала координацию балерины и силу атлета. Обогнул бочки, проскользнул вдоль стены склада, замер у угла. Слушал. Шаги внутри ближе. Один гуль подходит к окну, останавливается. Дышит — хриплое, влажное дыхание. Смотрит наружу, через щель в досках.

Пьер ждал, неподвижный, как статуя. Минута. Две. Гуль отошёл от окна, пошёл дальше по коридору. Шаги удаляются. Легионер рванул к стене фабрики, прижался к кирпичу. Нашёл окно, где доски прогнили сильнее всего. Просунул пальцы в щель, потянул. Доска поддалась, отвалилась с тихим скрипом. Замер, слушал. Внутри тишина, шагов нет поблизости.

Пролез в окно, бесшумно. Оказался в коридоре — узкий, тёмный, пахнет плесенью и мочой. Стены кирпичные, облупленные. Пол бетонный, мусор, стекло. Легионер ступал осторожно, избегая битого стекла. Видел в темноте отлично — сыворотка разогнала зрение. Различал каждую трещину в стене, каждый осколок на полу.

Шаги слева, приближаются. Гуль возвращается. Дюбуа прижался к стене, в нишу, где когда-то был пожарный шкаф. Спрятался в тени. Нож в правой руке, клинок вниз, готов к удару. Дыхание замедлил до минимума. Сердцебиение контролируемое, тихое.

Гуль вышел из-за угла. Разумный, в рваной одежде, серая кожа, жёлтые глаза светятся в темноте. Нёс в руке арматуру, оглядывался. Патрулирует, ищет угрозы. Прошёл мимо ниши, не заметил легионера. Метр до Пьера, полтора, два.

Легионер выскочил из тени. Три шага, бесшумных, быстрых. Левая рука схватила гуля за рот сзади, зажала, перекрыла дыхание. Правая рука с ножом — удар под рёбра, вверх, в сердце. Артефактный клинок вошёл как в масло, без сопротивления. Прошёл сквозь плоть, кость, органы. Вышел с другой стороны. Гуль дёрнулся, попытался закричать, но рот зажат. Пьер держал крепко, прижал к себе. Ещё один удар ножом, в основание черепа. Клинок вошёл в позвоночник, перерубил. Гуль обмяк мгновенно. Мёртв.

Легионер опустил тело на пол тихо. Вытер нож о рваную рубаху гуля. Посмотрел на труп — серая кожа темнеет, глаза гаснут. Разумный гуль, но умер как все. Один удар в сердце, второй в мозг. Гарантированная смерть.

Пошёл дальше по коридору. Шаги впереди — второй патрульный. Легионер ускорился, двигался как тень. Догнал через двадцать метров. Гуль стоял у двери, смотрел в щель, во двор. Спиной к Пьеру. Ошибка.

Дюбуа подошёл сзади, бесшумно. Шаг, два, три. Метр до цели. Гуль почуял что-то, начал оборачиваться. Поздно. Легионер ударил ножом в шею сбоку, под углом. Артефактный клинок перерезал сонную артерию, трахею, позвоночник. Одним движением. Голова гуля повисла на лоскуте кожи. Тело рухнуло. Кровь хлынула, но Пьер отступил, не замарался.

Два гуля, два трупа. Бесшумно, быстро. Легион учил хорошо.

Легионер двинулся в глубь фабрики. Коридор вёл к лестнице, широкой, бетонной. Поднялся на второй этаж. Здесь оживлённее — голоса, шаги, движение. Большой зал, бывший цех. Потолок высокий, балки ржавые, окна выбиты. Посередине зала — толпа гулей. Человек пятьдесят, может больше. Сидят, стоят, разговаривают. Разумные, организованные. Похоже на казарму или сборный пункт.

Обойти напрямую нельзя — заметят. Пьер осмотрелся. Слева — служебный коридор, узкий, ведёт вдоль стены зала. Окна в зал забиты досками, но есть щели. Можно проскользнуть параллельно, не входя в зал.

Двинулся по служебному коридору. Тихо, медленно. Слышал голоса гулей через стену. Говорят на бенгали, обсуждают что-то. Один смеётся — низкий, утробный смех. Другой рычит, недоволен. Третий командует — голос резкий, приказной. Командир, видимо.

Легионер прошёл мимо, не привлекая внимания. Коридор вывел к другой лестнице, в дальнем углу здания. Поднялся на третий этаж. Здесь тише, гулей меньше. Встретил одиночку — примитивного, зверя. Бродил по коридору, нюхал воздух, рычал тихо. Не патрулирует, просто бродит.

Дюбуа подождал, пока гуль отвернётся. Подошёл сзади, прыжок, нож в затылок. Клинок вошёл в основание черепа, в мозг. Гуль даже не успел зарычать. Упал, дёрнулся, затих. Легионер вытащил нож, вытер, пошёл дальше.

Третий этаж — длинный коридор с дверями по обе стороны. Бывшие офисы, склады. Большинство дверей открыты, внутри пусто. Одна дверь закрыта, оттуда доносятся голоса. Двое гулей, разговаривают. Пьер прислушался. Бенгальский язык, не понимает слов, но тон спокойный, обыденный. Отдыхают, видимо.

Легионер открыл дверь резко, бесшумно. Комната маленькая, бывший офис. Двое гулей сидят на ящиках, едят что-то. Человеческую плоть, по виду. Обернулись на шум двери. Глаза расширились. Пьер бросил нож в одного — артефактный клинок полетел, воткнулся в глаз, в мозг. Гуль упал. Второй вскочил, зарычал, бросился. Легионер встретил в движении — левая рука блокировала удар, правая выхватила Glock с бедра. Глушитель на стволе. Выстрел. Пуля в лоб. Серебро. Гуль рухнул.

Два трупа. Один выстрел — тихий, глушитель работает хорошо. Снаружи не услышат. Дюбуа подобрал нож, вытер, вернул в ножны. Вышел из комнаты, закрыл дверь.

Дошёл до конца коридора. Дверь массивная, железная. Ведёт в соседний корпус, через переход. Открыл осторожно, заглянул. Переход крытый, метров двадцать длиной. Пустой. Прошёл быстро.

Второй корпус. Здесь атмосфера другая — чище, организованнее. Стены покрашены недавно, пол подметён. Не похоже на руины. Похоже на штаб. Легионер насторожился. Значит близко к цели.

Коридор широкий, двери с табличками. Бенгальские буквы, не читает. Но одна дверь отличается — массивная, дубовая, новая. Резко контрастирует с остальными. Охраны у двери нет, но слышал голоса внутри. Двое, может трое. Говорят по-английски.

Один голос — низкий, хриплый. Хафиз, узнаваемый по допросу. Второй голос — холодный, с акцентом. Европейский, британский. Лидер. Нашёл.

Пьер подошёл к двери тихо. Прислушался. Разговор идёт о следующей волне атаки, о расширении на соседние города, о вербовке новых агентов. Лидер командует, Хафиз соглашается, докладывает цифры — сколько гулей готовы, сколько заражённых в процессе превращения, сколько агентов в полиции других городов.

Легионер попробовал дверь. Заперта. Замок крепкий. Взломать можно, но шумно. Или выбить плечом — сыворотка даёт силу, но грохот привлечёт внимание.

План изменился. Ждать, пока выйдут. Убить в коридоре, где свобода манёвра больше.

Дюбуа отступил в соседнюю комнату, дверь приоткрыл, ждал. Нож в одной руке, Glock в другой. Готов к бою.

Ждал десять минут. Разговор за дверью закончился. Послышались шаги, щелчок замка. Дверь открылась. Вышел Хафиз — высокий, мощный гуль в рваном костюме. Серая кожа, жёлтые глаза, но в них разум. Следом — Лидер.

Пьер увидел его впервые. Высокий, метр девяносто пять. Худой, угловатый. Плащ серый, перчатки кожаные, шарф закрывает нижнюю часть лица. Волосы седые, коротко стрижены. Глаза серые, холодные. Лицо европейское, острые черты. Возраст неопределённый — может пятьдесят, может семьдесят.

Они пошли по коридору, разговаривали. Легионер вышел из комнаты бесшумно. Пошёл за ними, метрах в десяти. Тень в тени. Ждал момента для удара.

Хафиз обернулся внезапно. Почуял. Жёлтые глаза уставились на Пьера. Зарычал.

— Ты! Как ты здесь⁈

Лидер обернулся тоже. Увидел легионера. Лицо не изменилось, без эмоций. Только глаза сузились.

— Интересно, — сказал он.

Хафиз зарычал — низко, утробно, звук нечеловеческий. Тело его начало меняться на глазах. Мышцы вздулись под серой кожей, порвав остатки костюма. Спина изогнулась, позвоночник хрустнул, вытянулся. Руки удлинились, пальцы стали когтями — чёрными, изогнутыми, острыми как бритвы. Челюсть выдвинулась вперёд, зубы выросли, клыки по пять сантиметров. Глаза жёлтые расширились, зрачки стали вертикальными, змеиными.

Превращение заняло секунды три. Хафиз больше не выглядел как человек, даже как обычный гуль. Это была тварь — два с половиной метра ростом, мускулистая, звериная. Кожа серая, но теперь покрыта чем-то похожим на чешую. Пасть оскалена, слюна капала на пол, шипела, прожигая бетон. Ядовитая.

— Ты не должен был сюда приходить, солдат, — прорычал Хафиз. Голос изменился, стал глубже, с утробным рокотом. — Здесь твоя смерть.

Дюбуа не ответил. Переложил артефактный нож в правую руку, Glock в левую. Пистолет бесполезен — серебро не действует на Хафиза, защита Лидера держит. Но на всякий случай. Нож — единственное, что может убить эту тварь. Надо подобраться вплотную, полоснуть по жизненно важным органам. Сердце, мозг, позвоночник.

Хафиз бросился первым. Скорость чудовищная для такой массы — пять метров за секунду. Когти выставлены вперёд, пасть разинута. Легионер увернулся влево, прыжок в сторону, тело смазалось. Сыворотка дала рефлексы, каких у обычного человека нет. Когти Хафиза просвистели в миллиметрах от лица, полоснули воздух.

Пьер ответил ударом ножа — снизу вверх, под рёбра. Артефактный клинок вошёл в серую плоть, глубоко. Но Хафиз даже не дрогнул. Рявкнул, развернулся, ударил когтями в ответ. Легионер заблокировал левой рукой, пистолет принял удар. Glock вылетел, покатился по полу. Сила удара чудовищная — Пьера отбросило на три метра, в стену. Спиной врезался в кирпич, воздух выбило из лёгких.

Хафиз не дал опомниться. Прыжок, ещё пять метров. Когти нацелены на горло. Дюбуа перекатился вбок, когти впились в стену, прошли сквозь кирпич как сквозь картон. Легионер ударил ножом в бок твари, два раза, быстро. Клинок входил легко, резал плоть. Но раны затягивались мгновенно. Серая кожа пузырилась, срастались края порезов. Регенерация мощная, почти мгновенная.

— Бесполезно, солдат! — прорычал Хафиз, вырывая когти из стены. — Лидер дал мне силу! Я бессмертен! Ты не убьёшь меня!

— Посмотрим, — выдохнул Пьер, отступая.

Тварь атаковала снова. Серия ударов когтями — левой, правой, левой, правой. Быстро, яростно. Легионер уворачивался, блокировал ножом, отступал по коридору. Искал слабое место, брешь в защите. Хафиз силён, быстр, регенерирует. Но не неуязвим. Всё живое имеет слабости. Мозг, позвоночник, сердце — если разрушить полностью, не останется времени на регенерацию.

Удар когтями сверху, рубящий. Пьер отступил, удар прошёл мимо, когти вспороли пол. Бетон треснул. Легионер использовал момент — шаг вперёд, удар ножом в шею. Артефактный клинок вошёл глубоко, полоснул по сонной артерии, почти перерезал. Кровь хлынула, чёрная, густая. Но рана затягивалась на глазах. За две секунды полностью зажила.

Хафиз заржал, торжествующе.

— Видишь⁈ Бесполезно! Сдавайся! Может, я убью тебя быстро!

Дюбуа не ответил. Думал, анализировал. Сыворотка разогнала мозг, мысли бежали быстро. Регенерация мощная, но не безграничная. Требует энергии. Если нанести достаточно повреждений за короткое время — перегрузить систему восстановления. Или ударить в мозг — центр управления телом. Разрушить мозг полностью — регенерация не поможет.

Проблема — добраться до головы. Хафиз защищает её инстинктивно, держит выше, подальше от ножа. Надо отвлечь, создать брешь.

Легионер атаковал сам. Рывок вперёд, удар ножом в живот, глубоко. Клинок вошёл по рукоять. Пьер провернул, вспорол внутренности. Кишки вывалились, серые, дымящиеся. Хафиз зарычал, ударил когтями по лицу. Дюбуа отклонился, но не полностью. Когти полоснули по щеке, содрали кожу, кровь потекла. Больно, но не критично. Сыворотка блокирует боль частично.

Он отскочил назад, Хафиз схватился за живот, засунул кишки обратно. Рана затягивалась, плоть срастались, но медленнее. Регенерация замедляется. Энергия уходит. Надо продолжать давить.

Легионер атаковал снова, не давая передышки. Удар ножом в ногу, по бедру, перерезал мышцы. Хафиз качнулся, но устоял. Ответил ударом когтями, дикий взмах. Пьер нырнул под руку, полоснул ножом по рёбрам, три раза подряд. Кости затрещали, сломались. Тварь завыла, развернулась, ударила другой рукой. Легионер заблокировал предплечьем, удар тяжёлый, кость в руке треснула. Но держит.

Он ударил ножом снова, в грудь, пять раз подряд. Колол быстро, яростно. Серая плоть превратилась в лохмотья. Рёбра торчали наружу. Сердце видно — бьётся, чёрное, мощное. Дюбуа полоснул по нему ножом. Артефактный клинок вспорол орган пополам.

Хафиз заорал, упал на колени. Сердце остановилось. Но тварь не умерла. Регенерация пошла, сердце срастается, восстанавливается. Десять секунд, и снова заработает.

Легионер не дал времени. Это момент — Хафиз на коленях, голова опущена, защита ослабла. Дюбуа рванул вперёд, два шага, прыжок. Взлетел, колено вперёд. Удар коленом в морду твари, снизу вверх. Хафиз откинулся, голова запрокинулась. Открыл висок.

Пьер развернулся в воздухе, удар ногой — боковой, круговой, усиленный сывороткой. Пятка ударила в висок Хафиза. Вся сила тела, вся инерция, вся мощь сыворотки в одном ударе. Хруст. Череп треснул. Кость вошла в мозг.

Хафиз замер. Глаза жёлтые потускнели. Пасть приоткрылась, слюна потекла. Тело дёрнулось, конвульсия. Потом обмякло. Рухнуло на пол, тяжело, как мешок с мясом. Не двигается.

Дюбуа приземлился рядом, тяжело дышал. Смотрел на тварь. Хафиз лежал, неподвижный. Голова под неестественным углом, висок продавлен, кость торчит осколками. Из трещины в черепе сочится чёрная жидкость — мозговая ткань. Регенерация не работает. Мозг разрушен, центр управления мёртв.

Легионер поднял нож, ударил в затылок Хафиза, для верности. Артефактный клинок вошёл в основание черепа, в ствол мозга. Провернул. Хафиз дёрнулся последний раз, затих окончательно.

Мёртв.

Пьер выпрямился, вытер нож о плащ твари. Щека саднила — царапина от когтей, глубокая. Предплечье болело — трещина в кости, но не перелом. Рёбра целы, броня держала. Устал — первый раз за время действия сыворотки почувствовал усталость. Бой был тяжёлым. Хафиз мощный противник. Но не непобедимый.

Легионер обернулся. Лидер стоял в конце коридора, где стоял всё время. Не двинулся с места. Не помог Хафизу. Просто наблюдал, руки в карманах плаща. Лицо спокойное, без эмоций. Только глаза серые смотрели внимательно, оценивающе.

— Впечатляюще, — сказал Лидер ровным голосом. — Хафиз был моим лучшим созданием. Ты убил его за три минуты. Не ожидал.

— Он был инструментом, — ответил Дюбуа, сжимая нож. — Ты его использовал и бросил. Даже не попытался помочь.

— Зачем? Он проиграл. Слабые умирают. Сильные живут. Естественный отбор.

— Философ хренов.

Лидер усмехнулся тонко.

— Не философ. Прагматик. Хафиз выполнил задачу — создал орду, запустил эпидемию. Дальше он не нужен. Ты оказал услугу, убив его. Теперь не придётся делать самому.

Пьер шагнул вперёд, нож наготове.

— Ты патриарх. Ты создал эту ветвь гулей. Убью тебя — они все падут.

Лидер наклонил голову, как птица, изучающая добычу.

— Интересная теория. Откуда узнал? Да, я патриарх. И все они связаны со мной. Убьёшь меня — они умрут.

— Тогда всё просто.

— Просто? — Лидер рассмеялся. Тихо, холодно. — Ты думаешь, я позволю тебе подойти? Ты устал, ранен. Я свеж и бодр, вооружён магией, которой ты не понимаешь. Шансы не в твою пользу, солдат.

Дюбуа не ответил. Просто пошёл вперёд, медленно, уверенно. Нож в руке, глаза на цели. Устал? Да. Ранен? Да. Шансы хреновые? Да. Но миссия не завершена. Патриарх жив. Надо убить. Цена не важна.

Лидер вздохнул, достал руки из карманов. Снял перчатки, бросил на пол. Руки бледные, длинные пальцы. На ладонях — символы, вырезаны в плоть, светятся тусклым зелёным светом. Магические руны.

— Как скажешь, солдат. Умри, раз хочешь.

Он поднял руки, начал читать заклинание. Слова непонятные, гортанные. Воздух задрожал, сгустился. Легионер почувствовал давление, как перед грозой. Что-то плохое надвигается.

Надо атаковать сейчас, не дать закончить заклинание.

Пьер рванул вперёд, на максимальной скорости сыворотки.

Финальная схватка началась.

Глава 19

Легионер пробежал метров пять, когда Лидер закончил заклинание. Руки с зелёными рунами сомкнулись, хлопок. Волна вырвалась из ладоней — зелёная, полупрозрачная, светящаяся. Энергия чистая, концентрированная. Полетела на Пьера со скоростью пули.

Дюбуа попытался увернуться, но поздно. Волна накрыла его, ударила в грудь. Не физический удар — магический. Прошла сквозь броню, будто её нет. Ударила в тело, в кости, в органы. Энергия обожгла изнутри, как кислота в венах. Легионер закричал, не сдержался. Боль чудовищная. Сыворотка блокирует физическую боль, но магическую — нет.

Его отбросило назад, метров на десять. Пролетел по воздуху, врезался в стену спиной. Кирпич треснул от удара. Рухнул на пол, на колени. Тело дрожало, мышцы спазмировали. Нож выпал из руки, звякнул по бетону. Дышал тяжело, хрипло. Лёгкие горели, как будто вдохнул огонь.

Лидер стоял, опустил руки. Улыбался тонко, холодно.

— Видишь? Магия против стали. Магия всегда побеждает.

Пьер попытался встать, руки не слушались. Дрожали, слабые. Сыворотка всё ещё работает, но магия Лидера подавила эффект частично. Чувствовал себя как после марш-броска на сто километров. Усталость навалилась разом.

Лидер достал из-за пазухи свисток. Серебряный, маленький, изящный. Поднёс к губам под шарфом. Свистнул. Звук высокий, пронзительный, но игривый. Как зов пастуха собакам. Эхо пошло по коридорам фабрики.

Ответом был грохот. Тяжёлые шаги, множество. Доносились снизу, с первого этажа. Поднимались по лестнице, всё ближе. Стены дрожали от тяжести. Что-то огромное идёт.

Из лестничного проёма вылезла тварь.

Гуль, но не обычный. Огромный. Три метра в холке, может больше. Тело массивное, мускулистое, как у гориллы, но больше. Руки длинные, касаются пола, пальцы толстые, когти как сабли. Ноги короткие, согнутые, но мощные. Голова маленькая относительно тела, приплюснутая, глаза жёлтые тупые, пасть разинута, клыки торчат. Кожа серая, толстая, как у носорога. Двигается на четырёх лапах, как зверь.

Следом вылезли ещё двое таких же. Три гуля-гиганта. Заполнили коридор, едва проходят. Головами задевают потолок, балки скрипят.

Лидер указал на Пьера рукой.

— Возьмите его. Живым, если сможете. Мёртвым — тоже подойдёт.

Гули зарычали. Звук низкий, утробный, вибрировал в костях. Двинулись вперёд, медленно. Тупые, это видно по глазам. Нет разума, только инстинкт. Но опасны — масса, сила, броня из толстой кожи. Обычное оружие не пробьёт.

Дюбуа схватил нож с пола, поднялся на ноги. Качнулся, но устоял. Сыворотка восстанавливала силы, медленно. Эффект магии Лидера ослабевал. Но времени мало — гиганты уже в десяти метрах.

Драться здесь нельзя. Коридор узкий, манёвра нет. Окружат, раздавят массой. Надо бежать, заманить в более открытое пространство. Использовать скорость против размера.

Легионер развернулся, побежал в противоположную сторону. Коридор вёл в большой зал, бывший цех. Там пространство, балки, оборудование. Можно использовать.

Гиганты погнались. Грохот тяжёлых шагов за спиной, стены дрожали. Быстрые для своего размера, но медленнее Пьера на сыворотке. Он выигрывал расстояние — пятнадцать метров, двадцать.

Выбежал в зал. Огромный, метров пятьдесят на тридцать. Потолок высокий, балки металлические, ржавые. По периметру — станки, прессы, конвейеры. Всё заброшено, покрыто пылью. Окна выбиты, лунный свет льётся через проёмы. Видимость хорошая.

Легионер оценил обстановку за секунду. Балки под потолком — можно запрыгнуть, если разбежаться. Станки — укрытия. Конвейер — узкий проход, гиганты не пролезут. Прессы — тяжёлые, если обрушить на гуля, может раздавит.

Гиганты ввалились в зал, все трое разом. Заревели, увидели добычу. Разделились — один пошёл прямо на Пьера, двое обходят по флангам. Тупые, но инстинкт охоты есть. Окружить, зажать, убить.

Дюбуа побежал вправо, к станкам. Первый гигант бросился следом. Пять метров разгона, прыжок, лапы вперёд. Полетел на легионера, хотел раздавить. Пьер скользнул под станок, низкий перекат. Гигант врезался в станок, металл взвизгнул, погнулся. Тварь застряла, рычит, пытается освободиться.

Второй гигант справа, атакует. Взмах лапой, когти полоснули горизонтально. Дюбуа подпрыгнул, ухватился за балку над головой, подтянулся. Когти прошли под ногами, впились в стену. Легионер оттолкнулся от балки, перелетел через голову гиганта, приземлился за спиной. Ударил ножом в шею, сзади. Артефактный клинок вошёл глубоко, но тварь не упала. Кожа толстая, мышцы мощные. Рана неглубокая для такой массы.

Гигант развернулся, ударил лапой. Пьер откатился назад, удар прошёл мимо. Лапа раздавила конвейер, железо смялось как фольга.

Третий гигант слева, идёт медленно, блокирует отход. Окружают. Легионер побежал к прессу — огромная машина, тонн пять весом. Механизм наверху, плита стальная. Гигант погнался, грохот шагов. Пьер забежал за пресс, остановился. Тварь ворвалась следом, лапы раскинуты, хочет схватить.

Легионер прыгнул вверх, на корпус пресса. Ноги от сыворотки сильные, выпрыгнул на три метра. Забрался на верх машины. Гигант внизу, рычит, тянется лапами вверх. Не достаёт. Слишком высоко.

Дюбуа посмотрел на механизм пресса. Плита наверху держится на гидравлике, старой, ржавой. Можно обрушить. Ударил ножом по трубке гидравлики. Артефактный клинок разрезал металл, масло хлынуло. Плита накренилась, посыпалась. Легионер спрыгнул, откатился в сторону.

Плита рухнула на гиганта. Пять тонн стали. Удар сверху, на голову. Череп треснул, кости проломились. Мозги брызнули на пол. Гигант рухнул, придавленный, не двигается. Мёртв.

Один убит. Остались двое.

Первый гигант освободился из станка, ломая металл. Второй подошёл сбоку. Оба атакуют одновременно. Прыгают на Пьера, с двух сторон. Легионер рванул вперёд, между ними. Проскользнул в щель, миллиметры от когтей. Гиганты столкнулись друг с другом, грохнулись, рычат.

Дюбуа побежал к балкам. Разгон, прыжок, ухватился за нижнюю балку. Подтянулся, перебрался на верх. Балки под потолком, метров шесть над полом. Гиганты не допрыгнут. Он побежал по балке, как по канату. Сыворотка дала равновесие акробата. Балка узкая, пятнадцать сантиметров, но держится уверенно.

Гиганты внизу бегут следом, рычат, подпрыгивают. Не достают. Злятся. Один ударил лапой по опоре балки. Металл задрожал, но держит.

Легионер добежал до середины зала, остановился. Осмотрелся. Балка идёт дальше, но впереди разрыв — метра три. Перепрыгнуть можно, но рискованно. Внизу гиганты ждут, если упадёт — конец.

Надо убить их отсюда, сверху. Достал гранату — осколочную, Ф-1. Выдернул чеку, бросил вниз, на первого гиганта. Граната упала на спину, между лопаток. Взрыв. Осколки пошли во все стороны, в кожу твари. Гигант заревел, но не упал. Кожа толстая, осколки застряли, не прошли глубоко. Ранен, но живой.

Вторую гранату — фосфорную. Бросил на второго гиганта. Взрыв. Белый огонь разлился по телу. Фосфор горит при тысяче градусов, прожигает всё. Кожа твари задымилась, обуглилась, запахло жареным мясом. Гигант завыл, метался по залу, пытался стряхнуть огонь. Но фосфор не тушится. Горел, пока не прожёг до костей. Тварь рухнула, горящая. Дёргалась, потом затихла. Мёртв.

Остался один — раненый осколками, злой. Бьёт по опоре балки, где стоит Пьер. Методично, яростно. Металл гнётся, заклёпки вылетают. Ещё три удара, и балка рухнет.

Легионер не дал времени. Разбежался по балке, набрал скорость. Прыжок вперёд, через разрыв. Три метра в воздухе, тело вытянуто. Приземлился на следующую балку, устоял. Побежал дальше, к стене. Балка упёрлась в стену, оттуда идёт вниз металлическая лестница, пожарная.

Дюбуа спустился быстро, как обезьяна. Гигант повернулся, увидел, побежал. Дистанция метров двадцать. Легионер посмотрел вокруг — у стены цистерна, старая, ржавая. Надпись выцветшая — «Легковоспламеняющееся». Бензин или растворитель.

Идея пришла мгновенно. Он подбежал к цистерне, ударил ножом по корпусу. Артефактный клинок пробил металл, жидкость хлынула. Желтоватая, пахнет керосином. Легковоспламеняющееся точно.

Гигант близко, метров пять. Пьер отбежал в сторону, достал последнюю гранату — осколочную. Выдернул чеку, кинул в лужу керосина у цистерны. Граната упала, взрыв. Искры, огонь.

Керосин вспыхнул мгновенно. Огненная волна пошла по луже, к цистерне. Цистерна взорвалась. Грохот оглушительный, пламя взметнулось к потолку. Ударная волна снесла всё вокруг — станки, конвейеры, обломки. Гиганта подбросило, швырнуло об стену. Огонь охватил тушу. Тварь горела, орала, билась. Но не могла встать, ноги сломаны, спина переломана взрывом. Горела минуту, потом затихла. Обугленная туша, дымящаяся. Мёртв.

Три гиганта убиты.

Дюбуа стоял у противоположной стены, закрывая лицо рукой от жара. Огонь бушевал в центре зала, пожирал всё. Дым густой, чёрный, поднимался к потолку.

Легионер оглянулся. Лидер стоял у входа в зал, наблюдал. Лицо всё ещё спокойное, но в глазах мелькнуло что-то. Удивление? Уважение? Гнев? Неясно.

— Впечатляюще, — повторил он. — Мои лучшие охотники. Убил их за три минуты. Ты действительно выдающийся солдат.

Пьер не ответил. Тяжело дышал, пот лил ручьями. Усталость накрыла волной. Сыворотка работает, но эффект слабеет. Прошло часа четыре, может больше. Скоро закончится. Надо добить миссию, пока есть силы.

Он шагнул к Лидеру, нож в руке. Тварь ещё жива. Патриарх ещё стоит.

Надо закончить это.

Лидер посмотрел на легионера, на нож в его руке, на решимость в глазах. И рассмеялся. Тихо сначала, потом громче. Смех холодный, металлический, эхом пошёл по залу. Смеялся долго, запрокинув голову. Потом оборвал резко, посмотрел на Пьера.

— Ты правда думаешь, что можешь убить меня? Обычным ножом? Даже если он артефактный? Даже если ты усилен сывороткой? — голос звучал насмешливо, с издёвкой. — Ты убил моих слуг. Хафиза, гигантов, сотни гулей по пути сюда. Молодец. Но они были инструменты. Расходный материал. Я — создатель. Я — источник. Я — сама смерть, воплощённая в плоти.

Он шагнул вперёд, в свет от горящей цистерны. Пламя отбрасывало тени на его фигуру. Лидер поднял руки, начал стягивать шарф с лица. Медленно, театрально. Ткань упала на пол.

Лицо открылось.

Пьер увидел его полностью в первый раз. Не человеческое. Кожа бледная, мертвенно-серая, натянута на кости так туго, что череп просвечивает. Скулы острые, нос почти отсутствует, провалился. Губ нет, рот — щель, за которой видны зубы, жёлтые, острые. Глаза серые, но не человеческие. Светятся изнутри, бледным холодным светом. Мертвецкие глаза.

— Я умер двести лет назад, — сказал Лидер ровно. — В Лондоне, от чумы. Но не принял смерть. Изучал некромантию полвека до того. Знал секреты, запретные тексты, ритуалы. Превратил себя в нежить до того, как тело окончательно остыло. Стал личом. Бессмертным. Вечным.

Он снял плащ, бросил на пол. Под плащом — костюм, но старый, викторианский. Расстегнул рубашку, сорвал. Грудь открылась.

Дюбуа увидел и похолодел.

Грудная клетка видна сквозь кожу. Рёбра торчат, белые, обтянуты лишь тонким слоем мёртвой плоти. Сердца нет. Вместо него — кристалл. Зелёный, светящийся, размером с кулак. Филактерия. Душа лича заключена в кристалл, спрятана в груди. Пока филактерия цела — лич неуязвим, бессмертен. Разрушь филактерию — лич умрёт окончательно.

Лидер улыбнулся — страшная улыбка, оскал без губ.

— Ты понял? Убить меня можно, только разрушив это. Но попробуй дотянуться.

Он начал меняться.

Тело исказилось, заскрипело. Кости ломались, перестраивались. Плоть отвалилась кусками, осыпалась с костей как сгнившая ткань. Упала на пол, лужи серой жижи. Остался скелет. Но не человеческий.

Кости росли, вытягивались, утолщались. Позвоночник удлинился, добавились новые сегменты. Рёбра разрослись, превратились в броню, сплелись между собой. Череп расширился, челюсть отвалилась, выросла заново — вдвое больше, с клыками как сабли. Руки удлинились, пальцы стали когтями — костяными, острыми, полуметровыми. Ноги искривились, стали звериными, с дополнительными суставами.

Рост увеличился стремительно — два метра, два с половиной, три, четыре. Скелет вырос до размеров гиганта. Кости белые, полированные, блестят в свете пламени. Но не мёртвые кости. Живые, в каком-то смысле. Двигаются плавно, без скрипа. Магия пронизывает их, зелёные руны светятся на поверхности — древние символы, вырезаны в кость.

На месте глаз в черепе — огни зелёные, яркие, холодные. Смотрят на Пьера, оценивают. В груди, меж рёбер — филактерия, кристалл зелёный, пульсирует в такт, как сердце. Защищена рёбрами-бронёй, плотно сплетёнными. Не достать просто так.

Вокруг скелета пошёл холод. Температура упала мгновенно. Дыхание Пьера превратилось в пар. Огонь от цистерны заколебался, потускнел. Магия Лидера высасывала тепло, жизнь, энергию из воздуха.

Трансформация закончилась. Лидер стоял перед легионером. Четырёхметровый костяной голем. Мега-лич. Скелет, облечённый в некромантскую мощь двух веков. Руки-когти опущены, готовы к бою. Череп наклонён, смотрит вниз на Пьера, как на насекомое.

Голос пошёл из черепа, но не из челюстей. Откуда-то изнутри, из филактерии. Гулкий, глубокий, многослойный. Как будто говорят несколько голосов одновременно.

— Теперь ты видишь, кто я есть. Не человек. Не гуль. Лич. Некромант высшего порядка. Двести лет я изучал смерть. Контролировал её. Стал её хозяином. Орда гулей в Дакке — моё творение. Одно из сотен, что я создал за века. Города падали передо мной. Королевства рушились. Армии умирали и вставали под моей волей.

Лидер поднял руку-коготь, указал на легионера.

— А ты — солдат. Смертный. Усиленный сывороткой, да. Но временно. Я вижу, эффект слабеет. Ещё час, и ты рухнешь. Станешь слабым, беззащитным. А я вечен. Я не устаю. Не чувствую боли. Не знаю страха.

Дюбуа стоял, смотрел на костяного гиганта. Нож в руке казался игрушкой против этого. Сыворотка действительно слабела. Чувствовал, как мышцы наливаются свинцом, как дыхание становится тяжёлым. Ещё часа полтора, может два, и откат начнётся. Превратится в развалину, не способную держать оружие.

Но миссия не завершена. Патриарх жив. Стоит перед ним, четыре метра некромантской мощи. Филактерия в груди — цель. Разрушить её, убить лича, оборвать связь с ордой. Спасти город.

Или умереть, пытаясь.

Легионер сжал нож крепче. Посмотрел в зелёные огни глаз лича.

— Может, ты и вечный, — сказал он хрипло. — Может, я и умру. Но попытаюсь.

Лич рассмеялся. Звук гулкий, костяной, эхом пошёл по залу.

— Благородно. Глупо. Но благородно. Что ж, солдат. Умри с честью. Я позволю тебе попытаться.

Он шагнул вперёд. Пол задрожал под весом костяного тела. Когти-руки подняты, готовы разорвать легионера пополам.

Дюбуа отступил, оценивал врага. Четыре метра роста, броня из костей, филактерия защищена. Физически неуязвим почти. Магия мощная, волны смерти могут убить за секунду. Скорость неизвестна. Но масса большая — значит, инерция. Медленнее поворачивается, медленнее реагирует.

План простой: уворачиваться, изматывать, искать брешь. Добраться до филактерии. Ударить ножом в кристалл. Разрушить. Убить лича. Закончить это.

Просто в теории. В практике — почти невозможно.

Но легионеры делают невозможное. Их этому учат.

Пьер перехватил нож, держа клинок вперёд. Вдохнул, выдохнул. Собрался.

Лич шагнул ещё раз, ближе. Метров пять между ними. Поднял руку-коготь, замахнулся.

Финальная битва началась.

Огонь бушевал в зале, отбрасывая тени. Две фигуры — маленькая и огромная — сошлись в смертельном танце.

Исход неизвестен.

Но решится здесь, сейчас, в пламени и дыме горящей фабрики.

Глава 20

Лич шагнул вперёд, пол содрогнулся. Костяная нога оставила трещину в бетоне. Поднял руку-коготь, пальцы растопырились — пять костяных лезвий по полметра длиной. Замахнулся, удар сверху вниз. Скорость чудовищная для такой массы.

Дюбуа откатился влево, коготь впился в пол где он стоял секунду назад. Бетон взорвался осколками, яма глубиной в полметра. Легионер не остановился, побежал к ближайшему станку. Лич развернулся, следил зелёными огнями глаз. Вторая рука, взмах горизонтальный. Коготь пронёсся на уровне груди Пьера. Легионер нырнул под удар, скользнул по полу. Коготь разрезал станок пополам, металл взвизгнул, половины грохнулись.

Пьер вскочил за спиной лича, рывок вперёд. Три метра за секунду, прыжок, артефактный нож вперёд. Целился в рёбра, где филактерия. Клинок ударил в кость. Вошёл на сантиметр, застрял. Ребро лича не обычная кость — магией пропитана, прочная как сталь. Артефакт режет многое, но это сопротивляется.

Лич развернулся резко, быстрее чем ожидал Пьер. Рука-коготь ударила в бок легионера. Удар тяжёлый, бронежилет принял, но силу не погасил. Пьера отшвырнуло метров на пять, пролетел, врезался в стену. Спиной ударился, рёбра треснули. Боль пронзила грудь, острая, жгучая. Сыворотка блокировала частично, но не полностью. Упал на колени, кашлянул. Кровь на губах. Внутреннее повреждение. Лёгкое задело, может. Рёбра точно сломаны, два-три.

Лич шёл медленно, не спешил. Череп наклонён, огни глаз смотрели с любопытством.

— Больно, солдат? Это только начало. Ты чувствуешь смерть? Она рядом. Касается тебя холодными пальцами.

Дюбуа встал, шатаясь. Нож всё ещё в руке. Сплюнул кровь, вытер рот. Дышать больно, каждый вдох как нож в груди. Сыворотка слабела стремительно. Чувствовал, как сила уходит, как мышцы наливаются тяжестью. Ещё час активности, может меньше. Надо действовать быстрее.

Он рванул вправо, к балкам под потолком. Разбег, прыжок, ухватился за нижнюю балку. Подтянулся, рёбра завопили болью. Игнорировал. Забрался на балку, побежал по ней. Балка узкая, метров шесть над полом. Лич внизу повернулся, следил. Поднял руки, начал читать заклинание.

Пьер не дал закончить. Спрыгнул с балки, прямо на череп лича. Четыре метра падения, вес тела плюс инерция. Приземлился на голову костяного гиганта, ноги на темени черепа. Ударил ножом в глазницу, где зелёный огонь. Клинок вошёл глубоко, артефакт прошёл сквозь магический огонь. Огонь мигнул, потускнел.

Лич заревел. Звук нечеловеческий, вибрация прошла по костям. Тряхнул головой, Пьера сбросило. Легионер полетел, перевернулся в воздухе, приземлился на ноги. Колени подогнулись, боль в рёбрах вспыхнула снова. Упал на бок, перекатился, встал.

Лич схватился за череп, где глазница. Огонь в левом глазу погас. Правый горел ярче, компенсируя. Череп повернулся к Пьеру.

— Ты повредил меня. Первый за сто лет. Впечатляюще. Но недостаточно.

Он взмахнул рукой, не касаясь. Волна магии вылетела, невидимая, но ощутимая. Ударила Пьера в грудь. Не физическая сила — некромантская энергия. Прошла сквозь броню, в тело. Холод разлился по венам, ледяной, жгучий. Сердце замедлилось, пропустило удар. Дыхание остановилось на секунду.

Легионер упал на колени, задыхался. Сердце снова забилось, неровно. Пульс скачет — сто двадцать, сто, восемьдесят, сто сорок. Сыворотка пытается компенсировать, но магия сильнее. Руки дрожали, нож почти выпал. Схватил крепче, зубы стиснул.

Не здесь. Не так. Не сейчас.

Встал снова, шатаясь. Лич подошёл вплотную, метра три между ними. Наклонился, череп на уровне груди Пьера. Огонь правого глаза горел яркий, изучающий.

— Ты упорный. Редкое качество. Большинство ломаются после первой волны. Ты встал три раза. Четвёртый раз встанешь?

— Встану, — прохрипел Дюбуа. — Сколько надо.

Лич рассмеялся костяным смехом.

— Посмотрим.

Ударил когтём, прямой удар как копьё. Пять костяных лезвий нацелены в грудь Пьера. Легионер отклонился, но медленнее чем раньше. Сыворотка почти кончилась. Коготь задел плечо, прошёл сквозь броню, вспорол мышцу. Кровь брызнула, горячая. Боль острая, но отдалённая. Адреналин заглушал.

Пьер использовал близость. Шагнул внутрь дистанции, под руку лича. Ударил ножом в рёбра снова, в то же место. Артефактный клинок вошёл глубже, на три сантиметра. Кость трещала, но держала. Нужно больше силы, больше ударов.

Лич отдёрнул руку, ударил другой. Пьер увернулся частично, коготь полоснул по спине. Броня треснула, лямки порвались. Бронежилет свалился, остался в одной лямке. Легионер сбросил его, мешает. Остался в тактической рубашке, мокрой от пота и крови.

Легче без брони. Быстрее.

Он побежал вдоль стены, лич преследовал. Удары когтями, один за другим. Пьер уворачивался, но каждый раз на миллиметры. Энергия кончалась. Сыворотка умерла. Работал на чистом адреналине, ярости, нежелании сдохнуть здесь.

Впереди горящая цистерна, огонь бушевал. Пьер побежал к огню. Лич не остановился, шёл следом. Жар не беспокоил костяного гиганта — плоти нет, гореть нечему. Легионер обежал цистерну, схватил обломок арматуры с пола. Три метра длиной, металл, тяжёлый.

Развернулся, метнул арматуру как копьё. Целился в рёбра, где трещина от ножа. Арматура полетела, ударила точно. Вошла в трещину, застряла. Ребро треснуло сильнее.

Лич остановился, посмотрел на арматуру в груди. Выдернул, бросил.

— Ты пытаешься пробиться к филактерии. Умно. Но бесполезно. Броня из рёбер магическая. Ты не пробьёшь.

— Пробью, — выдохнул Пьер.

Он подобрал с пола обломок стальной балки. Тяжёлый, килограммов тридцать. Обычно не поднял бы одной рукой. Сейчас поднял на ярости. Разбежался, замахнулся, ударил балкой по рёбрам лича. Удар с размаху, вся сила в один момент.

Ребро треснуло, осколок отлетел. Брешь в броне. Филактерия видна за рёбрами, зелёный кристалл пульсирует. Близко. Так близко.

Лич зарычал, ударил обеими руками. Пьер попытался увернуться, но слишком медленно. Когти сомкнулись на груди, сдавили, подняли в воздух. Легионер завис в метре над полом, зажат костяными тисками. Дышать не мог, рёбра трещали под давлением. Нож в руке, но руки прижаты к телу. Не взмахнуть.

Лич поднёс Пьера к черепу, огонь правого глаза горел в сантиметрах от лица.

— Конец, солдат. Ты боролся хорошо. Но проиграл. Умри.

Давление усилилось. Рёбра ломались, одно, два, три. Лёгкие сжались, воздуха нет. Зрение плыло, темнота наползала с краёв. Пьер слышал собственное сердце — бьётся неровно, замедляется. Сто ударов, восемьдесят, шестьдесят.

Умирал.

Но не сдался.

Ярость вспыхнула, последняя, отчаянная. Не здесь. Не так. Миссия не завершена. Жанна ждёт. Команда верит. Миллионы жизней на кону.

Он вырвал правую руку из хватки, невозможным усилием. Кожа содралась о кости когтей, мышцы порвались. Но рука свободна. Нож в руке. Одна секунда. Один удар.

Дюбуа ударил ножом вверх, в нижнюю челюсть черепа. Артефактный клинок вошёл под углом, прошёл сквозь кость, в череп, в пустоту где когда-то был мозг. Провернул, вспорол кость.

Лич взревел, разжал когти. Пьер упал, рухнул на пол. Воздух ворвался в лёгкие, болезненный, жгучий. Кашлял, задыхался, кровь шла горлом. Внутренние органы повреждены, рёбра сломаны, плечо вспорото.

Но жив. Ещё жив.

Лич отступил, тряс головой. Челюсть повисла на обрывках кости. Череп треснут. Огонь глаза мигал. Магия давала сбой.

Пьер пополз к личу. Ноги не работали, что-то сломано в позвоночнике. Тащил себя руками, по локтям. Нож зажат в правой руке, не выпускал. Десять метров до лича. Девять. Восемь.

Лич восстановился, череп зарос костью заново. Магия регенерировала повреждения. Он посмотрел вниз, на ползущего легионера.

— Ты всё ещё жив? Невероятно. Но хватит.

Поднял ногу, костяную, массивную. Занёс над Пьером. Удар раздавит голову, как орех.

Дюбуа увидел нависшую ногу. Смерть в секунду. Мысли замедлились. Время растянулось.

Не успеет увернуться. Ноги не работают. Умрёт здесь, сейчас. Миссия провалена. Город погибнет. Жанна останется одна.

Нет.

Ярость взорвалась последней вспышкой. Ярость не на лича. На смерть. На судьбу. На несправедливость мира где хорошие люди умирают за плохих.

Он перекатился вбок, нога лича ударила в пол где была его голова. Бетон треснул. Пьер подтянулся, схватился здоровой рукой за ногу лича. Подтянул себя вверх, по костяной ноге как по лестнице. Зубы стиснуты, боль вопила в каждой клетке. Игнорировал.

Забрался на бедро лича. Лич попытался стряхнуть, ударил рукой по собственной ноге. Пьер уцепился, держался. Поднялся выше, на таз, на рёбра. Брешь в броне, где ребро сломано. Видел филактерию, зелёный кристалл в сантиметрах.

Лич схватил его рукой, пытался сорвать. Пьер вонзил нож в руку лича, артефакт прошёл сквозь костяные пальцы. Лич разжал хватку, взревел.

Легионер дотянулся до бреши в рёбрах. Просунул левую руку внутрь, схватил филактерию. Кристалл обжигал, холодом и жаром одновременно. Магия некромантии пульсировала, пыталась оттолкнуть. Пьер держал, не отпускал.

Поднял правую руку с ножом. Последний удар. Вся сила, вся ярость, вся воля жить.

Ударил артефактным клинком в филактерию.

Клинок вошёл в кристалл. Зелёный свет вспыхнул ослепительно, заполнил зал. Звук высокий, пронзительный — вой тысячи голосов разом. Кристалл треснул, паутина трещин разошлась по поверхности.

Лич закричал. Не рычание, не вой. Крик. Человеческий, отчаянный, полный ужаса.

— Нет! Нет! Двести лет! Не так! НЕ ТАК!

Дюбуа провернул нож. Кристалл расколот пополам. Зелёный свет погас, вспыхнул, погас окончательно. Филактерия разрушена.

Лич замер. Огонь в правом глазу мигнул, потух. Кости задрожали, затрещали. Магия, связывающая скелет, исчезла. Тело лича начало распадаться. Рёбра отвалились, посыпались на пол. Руки рассыпались, костяные пальцы раскрошились. Ноги подломились, таз рухнул.

Пьер упал вместе с рушащимся скелетом. Удар о пол, жёсткий, болезненный. Вокруг осыпались кости, как дождь. Череп лича покатился, остановился в метре от Пьера. Пустые глазницы смотрели в никуда. Челюсть шевельнулась, последний раз.

— Как?.. Ты… смертный…

Потом тишина. Кости неподвижны. Лич мёртв. Окончательно, бесповоротно. Душа развеяна, филактерия разрушена. Двести лет существования кончились.

Дюбуа лежал среди костей, дышал хрипло, поверхностно. Каждый вдох пытка. Рёбра сломаны, лёгкие повреждены, позвоночник треснут, плечо вспорото, кровопотеря огромная. Умирал медленно.

Но жив. И миссия завершена.

Патриарх мёртв.

Легионер закрыл глаза, слушал. Тишина в зале. Потом издалека — звуки. Грохот, как будто что-то падает. Много чего. По всей фабрике. По всему городу.

Гули падают. Все разом. Связь оборвалась. Теория брахмана верна.

Дакка спасена.

Пьер усмехнулся, кровь пошла из губ. Больно. Так больно. Но хорошо. Сделал что должен. Цена высокая, но справедливая. Одна жизнь за миллионы.

Математика простая.

Он лежал, дыхание замедлялось. Сознание плыло, темнота наползала. Видел Жанну, как улыбается. Слышал её голос: «Приходи завтра, принеси шоколад». Видел Шри-Ланку, пляж, океан. Мечта, которая не сбудется.

Жаль.

Но хотя бы попытался.

Глаза закрылись. Тьма накрыла.

Последняя мысль перед забытьем: «Выполнено».

Легионер Пьер Дюбуа, позывной Шрам, лежал неподвижно среди костей мёртвого лича в горящем зале текстильной фабрики.

Жив или мёртв — неясно.

Но миссия завершена.

Город спасён.

Остальное — неважно.

Тьма была тёплой, комфортной. Боль отступила, ушла куда-то далеко. Пьер плыл в темноте, невесомый. Хорошо здесь. Тихо. Спокойно. Можно отдохнуть. Так устал. Двадцать лет войны, легион, 28 отдел, бесконечные миссии. Устал. Хватит.

Но что-то тянуло обратно. Звук. Далёкий, приглушённый. Гул. Низкий, ритмичный. Вертолёт? Не может быть. Никто не знает где он. Команда в Силхете, за сто пятьдесят километров. Помощи не будет. Сказали же — без поддержки, без эвакуации.

Но звук приближался. Гул громче, явственнее. Лопасти режут воздух, характерный хлопающий ритм. Военный вертолёт. Тяжёлый. Чинук, может, или Блэкхок.

Легионер попытался открыть глаза. Веки тяжёлые, свинцовые. Разлепил с усилием. Свет. Тусклый, красный. Пламя где-то горит. Зал. Фабрика. Кости вокруг — останки лича. Всё правильно. Он здесь. Лежит среди костей. Жив ещё, значит.

Гул вертолёта прямо над зданием. Потом затих, не исчез — сел на крышу или во дворе. Минута тишины. Потом шаги, много шагов. Сапоги по бетону, быстрые, уверенные. Голоса, английский, команды короткие.

— Второй корпус, большой зал! Тепловизор показывает один живой, слабый сигнал!

— Быстрее! Датчики показывают критическое состояние!

— Медик вперёд, носилки готовьте!

Шаги ближе. Дюбуа попытался повернуть голову, боль вспыхнула в шее. Не смог. Лежал, смотрел в потолок. Видел балки, дым, тени от пламени.

Фигура склонилась над ним. Мужчина, форма военная, нашивка 28 отдела на плече. Лицо закрыто маской, очки тактические. Посветил фонарём в глаза Пьера.

— Дюбуа! Слышишь меня⁈

Пьер попытался ответить, но голос не работал. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Выдавил хрип.

— Жив… миссия… выполнена…

Медик повернулся, крикнул через плечо:

— Жив! Сознание угнетённое, дыхание поверхностное! Кровопотеря огромная! Нужна реанимация немедленно!

Ещё трое прибежали. Один медик, двое бойцов. Медик опустился рядом, раскрыл сумку. Второй медик начал осмотр — руки быстрые, профессиональные, прощупывали тело Пьера.

— Множественные переломы рёбер, левое лёгкое коллапс, подозрение на пневмоторакс! Перелом ключицы, рваная рана плеча! Внутреннее кровотечение вероятно!

Первый медик достал шприц, большой, воткнул в плечо Пьеру. Укол жёг. Адреналин, наверное. Или морфин. Боль притупилась моментально, тьма отступила. Сознание прояснилось немного.

— Давление семьдесят на сорок, падает! Пульс сорок восемь, нитевидный! Начинаю инфузию!

Игла в вену на руке, капельница. Жидкость холодная пошла в кровь. Физраствор, восполнить объём. Второй медик резал рубашку ножницами, оголял грудь. Приложил электроды к груди, аппарат запищал.

— ЭКГ показывает аритмию! Нужна стабилизация!

— Вкалываю атропин! Готовьте дефибриллятор на всякий случай!

Ещё укол. Пьер чувствовал руки на теле — перебинтовывали плечо, накладывали шину на рёбра, осторожно поворачивали набок. Боль вспыхивала и гасла под морфином. Всё казалось далёким, нереальным.

— Дренаж лёгкого! Держите!

Что-то острое вошло между рёбер, сбоку. Резкая боль пробилась сквозь морфин. Легионер застонал. Трубка в груди, слышал как воздух свистит наружу. Дренаж. Убирают воздух из плевральной полости, чтобы лёгкое расправилось.

— Дышать легче стало?

Пьер кивнул едва заметно. Да, легче. Воздух идёт полнее.

— Хорошо. Держись, солдат. Вытащим тебя.

Носилки подкатили. Четверо бойцов подняли Пьера осторожно, переложили на носилки. Привязали ремнями, чтобы не соскользнул. Накрыли термоодеялом, серебристым. Капельница на стойке над носилками.

— Двигаем! Быстро, но аккуратно! Не трясти!

Понесли. Четверо по углам носилок, медик рядом, следил за капельницей и аппаратом ЭКГ. Вынесли из зала, по коридору, вниз по лестнице. Медленно, осторожно, не тряся. Пьер смотрел в потолок, видел как проплывают балки, провода, трубы.

Вынесли на улицу. Воздух ночной, влажный, пахнет гарью и рекой. Небо чёрное, звёзды яркие. Вертолёт стоит во дворе фабрики — Чинук, двухвинтовой, тяжёлый. Задняя рампа опущена, внутри свет, медицинское оборудование.

Внесли в вертолёт, закрепили носилки на полу. Медик подключил капельницу к дополнительным мешкам — физраствор, кровезаменитель. Второй медик поставил кислородную маску на лицо Пьера. Кислород пошёл, чистый, холодный. Дышать стало ещё легче.

— Всё, загружены! Взлетаем!

Рампа поднялась с гидравлическим шипением, закрылась. Двигатели взревели, вертолёт задрожал, оторвался от земли. Пошёл вверх, резко, Пьера прижало к носилкам. Потом выровнялся, пошёл горизонтально. На север, к Силхету.

Легионер лежал, смотрел в потолок вертолёта. Лампы мигали, оборудование гудело. Медик сидел рядом, проверял показатели на мониторе.

— Давление восемьдесят на пятьдесят, стабилизируется. Пульс шестьдесят два, ритм восстанавливается. Дыхание ровное. Молодец, боец. Держишься.

Пьер попытался говорить, маска мешала. Медик снял её на секунду.

— Гули… упали?

Медик кивнул, улыбнулся устало.

— Все. Разом. По всей Дакке. Тысячи трупов просто рухнули как подкошенные. Мы видели с вертолёта, пролетали над городом. Это ты сделал? Убил патриарха?

— Лич… разрушил филактерию… теория работает…

— Ебать ты даёшь, Шрам. Один против лича. И победил. Легенда теперь. Весь отдел говорит только об этом.

Медик вернул маску на лицо.

— Отдыхай. Полтора часа до базы. Там тебя в госпиталь, операционную. Хирурги уже готовятся. Вытащат, не бойся.

Пьер закрыл глаза. Усталость накрыла волной. Морфин тянул в сон. Но слышал ещё голоса в вертолёте.

— Командование в Силхете подтверждает — эпидемия прекратилась мгновенно. Все гули мертвы. Дакка свободна. Миллионы спасены.

— Этот псих сделал невозможное.

— Не человек. Легионер. Они другие.

— Да уж. Жанна в госпитале узнала, что его нашли. Рыдала от счастья. Говорит, убьёт его сама, если он сдохнет.

Медик засмеялся тихо.

— Любовь, значит. Хорошо. Будет за что жить.

Пьер услышал и провалился в темноту. На этот раз не страшную, не холодную. Тёплую, спокойную. Сон, не смерть. Заслуженный отдых.

Вертолёт летел на север, сквозь ночь. Двигатели гудели ровно, монотонно. Медики сидели, следили за показателями. Пульс стабильный, давление держится. Пациент стабилизирован, доживёт до госпиталя.

Внизу под вертолётом проплывала Дакка. Город горел ещё местами, но гули не двигались. Лежали везде — на улицах, в домах, на крышах. Тысячи трупов. Мгновенно павших, когда оборвалась связь с патриархом.

Эпидемия кончилась за секунду.

Одним ударом ножа.

Одним легионером.

Через час сорок минут Чинук сел на базе ООН в Силхете. Рампа открылась, медицинская бригада ждала с каталкой. Перегрузили Пьера быстро, повезли в госпиталь. Операционная готова, хирурги в масках и перчатках.

Маркус, Ахмед, Коул стояли у входа в операционную. Смотрели как везут Шрама — бледный, в крови, обмотанный бинтами. Но жив.

— Ёбаный псих, — пробормотал Маркус, вытирая глаза. — Вернулся. Сукин сын вернулся.

Жанна сидела на скамейке у операционной, рука забинтована, но она сама выздоровела. Увидела носилки, вскочила. Подбежала, схватила Пьера за руку.

— Идиот! Я же просила не умирать!

Дюбуа открыл глаза на секунду, увидел её. Рыжие волосы, зелёные глаза, слёзы на щеках. Улыбнулся слабо, сквозь маску.

— Шри-Ланка… жду…

Потом его увезли в операционную. Двери закрылись. Красная лампа зажглась — операция началась.

Жанна стояла у дверей, рука прижата к губам. Плакала тихо.

Маркус положил руку ей на плечо.

— Выживет. Такие не умирают. Слишком упрямый.

— Должен выжить, — прошептала она. — Обещал. Шри-Ланку обещал.

Операция длилась шесть часов. Хирурги работали без перерыва — собирали рёбра, зашивали лёгкое, останавливали внутреннее кровотечение, восстанавливали разорванные мышцы. Переливали кровь, вводили антибиотики, стимуляторы.

Красная лампа погасла. Хирург вышел, снял маску.

— Стабилен. Критический период прошёл. Будет жить.

Жанна выдохнула, ноги подкосились. Села на скамейку, закрыла лицо руками.

Маркус похлопал хирурга по плечу.

— Спасибо, док. Хорошая работа.

— Не за что. Он крепкий. Видел многих, кто умирал от меньших ран. Этот — железный. Плюс сыворотка в крови помогла. Регенерация ускоренная. Ткани срастаются быстрее обычного. Недели две в госпитале, потом реабилитация месяц. Но выкарабкается.

Легионер Пьер Дюбуа, позывной Шрам, лежал в реанимации под капельницами и аппаратом ИВЛ. Дышал ровно, спокойно. Сердце билось стабильно. Показатели в норме.

Жив.

Миссия завершена.

Дакка спасена.

Орда уничтожена.

Лич мёртв.

И он вернулся.

Против всех шансов, против смерти, против судьбы.

Вернулся.

Потому что обещал.

Потому что легионеры выполняют клятвы.

Всегда.

ЭПИЛОГ: ШРИ-ЛАНКА

Океан был теплым, как парное молоко. Волны накатывали лениво, с шипением пены на белом песке. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Пальмы качались на ветру, шелестели листьями. Пахло солью, кокосами, цветами франжипани.

Пьер лежал на шезлонге под навесом из пальмовых листьев. Босиком, в шортах, футболка где-то потерялась. Кожа загорела за неделю, шрамы побледнели на смуглом фоне. Новый шрам через всю грудь — от операции, длинный, ровный. Врачи хорошо зашили. Рёбра срослись. Плечо зажило. Двигался свободно, почти без боли. Сыворотка Лебедева творила чудеса.

Жанна лежала рядом, на соседнем шезлонге. Купальник бирюзовый, простой. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок. Веснушки на носу и плечах проступили ярче от солнца. Рука забинтована не была — шрам от укуса гуля остался, тонкий, светлый. Носила как напоминание. Выжила. Повезло.

Она пила кокосовое молоко через трубочку, смотрела на океан. Улыбалась тихо, расслабленно. Первый раз за месяцы Пьер видел её вот такой — без напряжения в плечах, без настороженности в глазах. Просто счастливой.

— Знаешь, — сказала она, не поворачивая головы, — я могла бы привыкнуть к этому.

— К чему? — Пьер прихлебнул пиво из бутылки. Местное, лёгкое, освежающее. Львиное, называется.

— К ничегонеделанию. Лежать, загорать, плавать, есть морепродукты. Никаких гулей, некромантов, гигантов. Никакой крови. Просто океан и ты.

Пьер повернул голову, посмотрел на неё.

— Звучит скучно. Через неделю начнёшь проситься на миссию.

Жанна засмеялась, звонко.

— Наверное. Но сейчас не прошу. Сейчас мне хорошо.

Она протянула руку, не глядя. Пьер взял её ладонь в свою, сжал легко. Кожа тёплая, мягкая. Жанна сжала в ответ.

Они молчали, слушали океан. Волны накатывали, откатывались. Чайки кричали вдали. Где-то играла музыка — из бара на пляже, метров в пятидесяти. Регги, спокойное, ритмичное.

— Ты читал сообщения от Маркуса? — спросила Жанна через минуту.

— Читал. Поздравляет с выздоровлением. Говорит, командование дало премию. Двойную зарплату за Дакку.

— Заслужил. Спас миллионы жизней.

Пьер усмехнулся.

— Спас тех, кто выжил. Половина города мертва. Не такой уж и успех.

— Половина жива. Без тебя умерли бы все и зараза пошла бы дальше. Это успех.

Он пожал плечами. Не любил говорить об этом. Дакка осталась позади, в памяти, рядом с другими миссиями, другими городами, другими трупами. Архив, закрытая папка. Не забыть, но и не ковыряться.

Жанна перевернулась на бок, посмотрела на него. Зелёные глаза серьёзные.

— Правда не хочешь поговорить?

— О чём?

— О том, что ты чуть не умер. Дважды. Хафиз тебя чуть не разорвал. Лич чуть не раздавил. Ты видел смерть так близко.

Пьер допил пиво, поставил бутылку на песок.

— Видел. Не первый раз. Не последний, наверное.

— Боялся?

— Нет. Некогда было. Адреналин, сыворотка, ярость. Боялся не успеть. Боялся, что миссия провалится. А сам умереть — нет, не боялся.

Жанна помолчала, кусала губу.

— Я боялась. Когда узнала, что ты поехал один. Когда связи не было часов десять. Когда Маркус сказал, что твой маячок перестал передавать. Думала, всё. Потеряла тебя. Только нашла и сразу потеряла.

Пьер сел, повернулся к ней полностью.

— Извини. Не хотел, чтобы ты волновалась.

— Идиот, — она ткнула его пальцем в грудь, аккуратно, не задевая шрам. — Конечно волновалась. Я же не робот. Люблю тебя, дурака.

Сказала просто, без пафоса. Как констатацию факта. Небо голубое, вода мокрая, я люблю тебя.

Пьер посмотрел ей в глаза, долго. Потом наклонился, поцеловал. Медленно, нежно. Губы солёные от океана, тёплые. Она ответила, рукой обхватила его шею, притянула ближе.

Целовались минуту, может больше. Потом отстранились. Жанна улыбалась, счастливая.

— Я тоже тебя люблю, бельгийка, — сказал Пьер тихо. — Даже если не говорю этого, как ты часто. Знай это.

— Знаю. Показываешь делами. Вернулся живым. Это главное.

Они легли обратно на шезлонги, держась за руки. Солнце опустилось ниже, тени стали длиннее. Прохладнее стало, но всё ещё тепло. Комфортно.

— Маркус ещё писал что-то? — спросила Жанна. — Кроме поздравлений?

— Да. Упомянул новые задачи. Говорит, отдел получил сигналы из Восточной Европы. Румыния, кажется. Или Венгрия. Что-то про оборотней.

Жанна приподняла голову, заинтересовалась.

— Оборотней? Серьёзно? Думала, это сказки.

— Гули тоже были сказками. Личи тоже. Оказалось, реальность. Почему не оборотни?

— Справедливо. Что там случилось?

Пьер вспоминал сообщение.

— Деталей мало. Несколько деревень, люди пропадают или находятся разорванными. Свидетели говорят про больших зверей, волков, но не обычных. Ходят на задних лапах иногда. Атакуют без страха. Местная полиция бессильна, пули не действуют.

— Классические ликантропы значит. Серебро нужно?

— Наверное. Если верить легендам. Но это не точно. Можем приехать, а там окажется стая бешеных волков. Или генетические мутанты. Кто знает.

Жанна задумалась, грызла трубочку от кокоса.

— Когда миссия?

— Не сказал точно. Через месяц, может два. Сначала разведка, подтверждение угрозы. Потом формируют команду. Нас могут позвать, могут других послать.

— Хочешь поехать?

Пьер пожал плечами.

— Работа есть работа. Если позовут — поеду. Но не рвусь. Сейчас хочу здесь быть. С тобой. Добить отпуск до конца.

— У нас ещё неделя, — улыбнулась Жанна. — Давай не будем думать про оборотней пока. Они подождут. А мы поплаваем, поужинаем, выпьем вина. Как нормальные люди на отдыхе.

— Мы не нормальные люди, — усмехнулся Пьер.

— На этой неделе — нормальные. Притворимся. Ради эксперимента.

— Ладно. Попробуем.

Они встали, пошли к воде. Песок под ногами мягкий, тёплый. Зашли в океан — вода по колено, по пояс, по грудь. Тёплая, прозрачная, видно дно. Рыбки плавают, мелкие, серебристые.

Жанна нырнула, вынырнула с смехом, волосы мокрые прилипли к лицу. Пьер брызнул в неё водой. Она ответила, началась игра. Брызгались, смеялись, гонялись друг за другом по мелководью. Как дети. Как люди без войны за спиной.

Потом плавали дальше, метров на пятьдесят от берега. Ныряли, смотрели на кораллы, на рыб. Жанна показывала — смотри, морская звезда. Пьер показывал — смотри, скат. Океан был полон жизни, яркой, разнообразной. Не смертью пахнуло здесь, а жизнью.

Вернулись на берег когда солнце село окончательно. Стемнело быстро, как всегда в тропиках. Звёзды высыпали, густые, яркие. Млечный путь тянулся полосой. На пляже зажгли факелы, тёплый свет отбрасывал тени.

Они сидели за столиком на террасе бунгало. Их бунгало — маленький домик на сваях, метрах в двадцати от воды. Снимали на неделю. Дешёвый, простой, но уютный. Кровать большая, москитная сетка, вентилятор на потолке. Всё что нужно.

Ужин принесли — жареная рыба, рис, овощи, салат из папайи. Вино белое, сухое. Ели медленно, разговаривали о ерунде. Жанна рассказывала про Брюссель, про детство, про мать, которая пекла вафли по воскресеньям. Пьер рассказывал про легион, про марш-броски в Гвиане, про товарищей, с кем служил. Не про бои, не про смерти. Про обычное. Про жизнь между войнами.

— Знаешь, — сказала Жанна, допивая вино, — если эти оборотни окажутся реальны, будет сложнее чем с гулями.

— Почему?

— Гули тупые. Даже разумные — предсказуемые. Атакуют, кусают, всё просто. Оборотни умные. Люди, которые превращаются. Днём ходят среди нас, ночью убивают. Не отличишь пока не поздно.

— Как с Рахманом, — кивнул Пьер. — Предатель среди своих.

— Именно. Плюс если они обращают укусом, как говорят легенды, может быть эпидемия. Один оборотень укусит десять человек, те укусят сотню. Через месяц — тысячи ликантропов. Хуже чем Дакка.

Пьер задумался.

— Надо будет изучить до миссии. Легенды, мифы, исторические случаи. Серебро точно нужно. Может, вольфсбан — аконит, ядовитое растение. Говорят, оборотни его боятся.

— И ты веришь в магию теперь? — улыбнулась Жанна. — После лича?

— Приходится. Видел слишком много, чтобы не верить. Двести лет назад сказал бы — чушь. Теперь знаю — реально. Магия существует. Нечисть существует. Мы с ней воюем. Это работа.

Жанна протянула руку через стол, накрыла его ладонь.

— Странная у нас работа. Охотиться на монстров. Рисковать жизнью ради людей, которые даже не узнают что их спасли.

— Но правильная, — Пьер сжал её руку. — Кто-то должен. Почему не мы?

— Почему не мы, — согласилась она. — Но сейчас — отпуск. Монстры подождут. Мы здесь, живые, вместе. Это важнее.

Они посидели ещё, допили вино. Потом пошли в бунгало. Душ — холодная вода, приятная после жары. Легли в кровать под москитной сеткой. Вентилятор гонял воздух, было прохладно. Жанна прижалась к Пьеру, голова на его груди, рука на животе. Слушала как бьётся сердце — ровно, спокойно. Жив. Рядом.

— Шри-Ланка хорошая точка для отдыха мечты, — прошептала она сонно.

— Хорошая, — согласился Пьер, гладя её по волосам.

— Приедем ещё? После оборотней?

— Приедем. Обещаю.

— И после следующей миссии?

— И после следующей.

— И когда состаримся? Выйдем на пенсию?

Пьер засмеялся тихо.

— Наёмники не уходят на пенсию. Умирают в бою или спиваются. Но попробовать можно.

— Попробуем, — Жанна зевнула. — Лет через двадцать. Купим дом у океана. Будем ловить рыбу, пить кокосы, смотреть на закаты.

— Звучит как план.

— Хороший план.

Она засыпала, дыхание замедлялось, ровное, глубокое. Пьер лежал, смотрел в потолок. Вентилятор крутился, лопасти мелькали в темноте. За окном шумел океан, волны накатывали, откатывались. Ритмично, бесконечно.

Легионер думал. Об оборотнях в Румынии. О том, что Маркус соберёт команду. О том, что позовут снова. Об опасности, крови, боли. О том, что может не вернуться. Как чуть не случилось в Дакке.

Но думал и о другом. О Жанне рядом, тёплой, живой. О Шри-Ланке, где можно просто быть. О доме у океана через двадцать лет. О том, что есть за что жить, не только за что умирать.

Это меняло всё. Раньше миссия была всем. Выполнить и умереть, если надо. Легионерская философия. Теперь была причина вернуться. Причина беречь себя. Причина побеждать и выживать.

Жанна.

Он поцеловал её в макушку, обнял крепче. Она пробормотала что-то во сне, улыбнулась.

Пьер закрыл глаза. Завтра будет новый день. Океан, солнце, покой. Ещё неделя рая. Потом реальность вернётся — оборотни, миссии, война с тьмой.

Но сегодня — только это. Тепло, счастье, любовь.

Легионер Пьер Дюбуа, позывной Шрам, заснул под шум океана в объятиях женщины, которую любил.

И впервые за двадцать лет снились не кошмары.

Снилась Шри-Ланка. Белый песок, тёплая вода, рыжие волосы на солнце.

Снился дом у океана.

Снилось будущее.

И оно было светлым.