Патриот. Смута. Том 13

Глава 10

Наличие посошной рати сильно помогало не только в подготовке к бою, но и после него.

Я бы даже сказал, очень сильно.

Под Серпуховым, несмотря на то, что я организовал людей среди бойцов и мы обучили их вместе с Войским действовать по оказанию первой помощи прямо на поле, а также выносить раненых уже после боя, все же на деле это было не быстро. Сейчас раненых было больше. И людей для работы требовалось больше.

Вот и пригодились.

С интендантскими, небоевыми и тыловыми службами в войсках семнадцатого века все было весьма не просто. Точнее до ужаса не организовано.

Поэтому русский мужик из посошной рати затыкал дыры.

Да, это были рабочие руки формата — «принеси. подай, иди дальше, не мешай», но даже такие пригодились. Мои «медбратья», обученные и тренированные в оказании первой помощи, не отвлекались на транспортировку. Не понадобилось части войска оставаться на месте боя, силами служилых людей работать с ранеными. Что и позволило мне окружить лагерь шляхты почти всеми оставшимися силами. А это многого стоило. Тактически мобильность, которой не обладает противник, веский довод. Хотя потери, конечно же, у нас имелись, из-за организованной мед помощи и моих военных хитростей, мы смогли снизить их количество.

Надеюсь, хирурги и весь медицинский корпус Войского отработает хорошо и снизится у нас смертность. Каждый человек важен и нужен. Им Русь отстраивать.

Добрались мы. Коней оставил на берегу озерца с Афанасием Крюковым и его людьми. Приказал отдыхать.

Сам с телохранителями двинулся смотреть, как все устроено, работает ли, не филонит ли кто-то из вновь принятых на службу во врачеватели. Не пытается ли гнуть свое и указывать тем, кто получил незаменимый опыт работы. Да, я не был медиком и хирургом, но понимание базовой организации рабочего процесса очень сильно продвинуло познания Войского. Под Смоленском все это было отработано и сейчас должно сработать еще лучше. Дать более высокий результат. Как это говорится — КПД. А еще я передал ему и сотням служилых людей, тех самых медбратьев, познания в тактической медицине и базовое понимание строения человеческого тела.

Выбил из голов всю ту мистическую, алхимическую чушь, что тело состоит из четырех жидкостей и надо поддерживать их баланс. Банально объяснил про костную систему, систему артерий и вен, строение организма и как он функционирует. И, что самое важное, что делать, если что-то физически повреждено.

Выдал минимальную базу по дезинфекции.

Банальное кипячение воды и инструментов с использованием хвои уже повышали процент выживаемости в разы. Меньше заражений, меньше повторных ампутаций, быстрее идет процесс заживления. И многие тяжелые ранения не становятся смертельными.

Да, проникающие раны в живот я не мог научить лечить. Не мог рассказать, как проводить внутриполостные операции. Но кое-что передал, а там уже местные медики подхватили.

Шел, по сторонам смотрел.

Лазарет не то место, куда идешь с улыбкой на лице и довольной рожей. Нет, здесь боль, смерть, страдания. Особенно в первые часы после боя, когда идут операции, когда приносят еще живых людей и приходится выбирать, кого спасать.

Но работало все, как я видел, вполне хорошо. Можно даже сказать — отлично, если учесть в каких условиях и с какой стартовой базой приходилось работать.

Мой четкий приказ был не тратить время на тех, кого спасти очень сложно. Независимо от его «места». Лечить, резать, шить, перевязывать тех, кого можно спасти. Весь упор делать на них. По факту раны средней тяжести, чтобы вытащить пациента, первоочередные. Легкие подождут, а тяжелые, как не прискорбно это признавать, отнимут слишком много времени. Леча одного, можно потерять троих в очереди. Так нельзя. Цена человеческой жизни, она кратна другим. Если на чаше весов спасание одного или двоих, выбор зачастую очевиден.

Осмотр и быстрое принятие решения — залог успеха. И так загрузка огромная.

Двигался неспешно, старался не мешать работе. Осматривался по сторонам.

Унылые, усталые, полные боли и страдания лица. Стоны, крики, стенания. Снующие мимо работяги из посошной рати и утомленные полевые медики, погруженные с головой в спасение жизней.

На удивление, служилые люди при виде меня, все равно старались как-то приосаниться, подтянуться. Кто мог стоять, имел легкие ранения и ждал более качественной перевязки, даже вставали. Кто имел силы, кланялись. Остальные кивали или пытались это сделать. Замолкали, терпели боль. Смотрели на меня, словно на пришедшего к ним ангела. Некую последнюю надежду на исцеление.

Мог ли я их спасти? Конечно же нет. Поддержать — да.

Зачем я пришел сюда?

Все просто. Я пришел сказать им спасибо. Тем, кто отдал свое здоровье ради победы, ради нашей общей победы, ради земли, ради Руси, ради истории и тех, кто придет вслед за ними. Ради новых поколений все эти люди потеряли свое здоровье. По моему слову они пошли в бой и сделали очень тяжелую, смертельно опасную работу. Выстояли, справились.

Я шел и говорил негромко:

— Спасибо. Спасибо братцы. Спасибо вам. — Смотрел на них и тяжело было на сердце. Все же видеть чужую боль это не сказка и не подарок. Это сложно. Но должен я был разделить с ними эту боль. Дать понять им, что я здесь, я с ними. И когда вел в бой и когда ранены они. Не ушел, не покинул. Ведь они, люди служилые. Они сила моя и опора.

Люди, что суетились, таскали раненых, помогали, тоже реагировали. Все также посошная рать при виде меня замирала. Кланялись, не смели, казалось, даже дышать.

Я говорил им тоже:

— Спасибо, собратья… Работайте, сотоварищи… Лечите… Не отвлекайтесь…

Это удивляло их, поражало. Глаза расширялись, на лоб лезли от услышанного, но слова мои вселяли им надежду, давали силу и веру в то, что сражаются они за что-то лучшее.

Если люди военные более-менее понимали, что я все же не то, чтобы царь. Или даже не так — не совсем царь, или царь странный. Знатный, но себя царем не считающий. Воевода, человек достойный, великий, но… В новых традициях мир видящий, если так можно выразиться. Привыкли они к чудаковатости моей и простому отношению к людям служилым. Ну а бывшие холопы и крестьяне просто впадали в какой-то благоговейный ступор. А когда проходил, начинали работать с двойным усердием.

Именно для этого я и пришел.

Я должен был показать им — я, их будущий царь, тот, кого они выберут — с ними. Я вел их в бой. И я пришел разделить их боль и их страдания. Может они уже не смогут нести службу и осядут в своих поместьях. Может от ран погибнут. Не переживут ночи после боя и не встретят нового рассвета. Но многие запомнят это, расскажут другим.

То, что я был с ними в тяжелый час — много стоит. И эта цена очень важна для меня и для них.

Нам еще ляхов добивать и шведов гнать. А потом… Я вздохнул. Потом нам страну поднимать.

Пройдя через лазарет, обойдя его, я начал возвращаться. У меня не было плана идти и мешать Войскому. Лезть в его дела, если все и так хорошо работает. Кому-то еще из его людей советовать под руку. Принимать участие в операциях смысла не видел никакого. Пускай занимаются и не отвлекаются. План был более простой — присутствие, соучастие, сопереживание.

Кто-то молился, кто-то постанывал.

Тяжело им всем здесь было.

— Царство боли. — Проговорил Богдан, идя подле и смотря по сторонам. Перекрестился. — Спасибо господь, что сберег. Спасибо.

— Да, оказаться здесь… — Прогудел задумчиво Пантелей. — Не хочу. Хотя и вижу… Я же Якова как-то после боя, когда он… Еще давно. Здесь — то теперь все иначе. Там, как выжил наш подьячий из Чертовицка, ума не дам. Грязными тряпками, не каленым, не кипяченым железом тогда его… А тут.

Да, выдал он мне базу, от которой мурашки по спине пошли. Яков был удивительным человеком. Весь изломанный и избитый не смирялся и не желал давать хворям, болезням и ранам ни единого шанса. Рвался же с нами, насилу в Москве остался. И, понимал я, многие на Руси, такие же как он. Через тяготы прошли, через беды и изломаны были, но стояли и только тверже становились.

— Господарь. — Услышал я знакомый голос, выводящий меня из тягостных раздумий.

Повернулся.

Это был Шереметев Фёдор Иванович. Горячий московский боярин, что на выручку мне пришел в монастырском подворье и в том храме, где ляхи стену обрушили. Рука его была перевязана, висела на подвесе. Кафтан и доспех сняты. Одет в рубаху свежую. Лицо бледное, истощенное. Видно, что крови много потерял.

— Как ты? — Подошел к нему.

Бойцы, что рядом, кто сидел, кто лежал, кивали, кланялись, шептались. Слышал я, двигаясь мимо них.

— Господарь… Господарь пришел… Сам… Сам царь к нам…

Кто мог, крестился даже, смотрел на меня.

— Я-то. — Невесело хмыкнул полковник мой. — Я-то, господарь, неплохо. Жить буду. В бой может пока не смогу. Но… — Уставился на меня. — Скажи, что там ляхи?

Говорить мне про происходящее не очень хотелось. В деталях.

— Лагерь штурмом берем. Рязанцы и наемники на приступ пошли.

— М-да… — Он почесал бороду здоровой рукой. — Рязанцам крепко досталось. Слышал брата Ляпунова убили. Или… Не нашли пока. Не очень я понял.

— Прокопий говорит, убили. — Я склонил голову в скорбном жесте.

— Мстит значит, Ляпунов. — Нахмурился Федор. — А немцы за добычей.

— Так и есть.

— Эх, жаль Жолкевского не я схватил. — Он криво улыбнулся, резко переводя беседу. — В такой заварушке малой и ранен. Но. — Лицо его посуровело. — Все лучше, чем старик Голицын.

— А что с ним?

— Ранен, тяжело. — Вздохнул Шереметев. — Спина перебита и требуха… Черт… — Он мотнул головой, сморщился. — Сам Войский смотрел, сказал… — Кашлянул, перекрестился.

— А где он?

Я как-то инстинктивно задал вопрос. Попрощаться бы. Если позвоночник сломан, то считай уже полутруп, а с открытой раной в живот, да еще и в таком возрасте преклонном. Войский, уверен, не раз подумал, прежде чем отказать в работе. Все же князь, боярин, но… Если не спасти, то зачем время терять, которое можно на других потратить, у которых шансов побольше.

Тяжело такие решения принимать. Очень тяжело.

А в условиях местнической схемы еще и опасно. Но…

— Так, где он? — Переспросил я.

— Да вон там. — Махнул здоровой рукой боярин, указывая направление в импровизированном лазарете. — Там со своими. Пара слуг к нему примчались из лагеря. Несколько бойцов, по моему четверо остались. Войский позволил. Сказал… Сказал сам не сможет, но если на то воля божья, то… То пускай сами. Ночь переживет, может и…

Он воззрился на меня. Мы вдвоем понимали, не жилец старик. С такими ранами не выживают.

— Пойду. Слова благодарности скажу.

— Господарь. — Шереметев уставился на меня. Лицо его вмиг стало серьезным. — Я… Я тоже сказать хотел тебе…

— Чего, Федор Иванович?

— Да… — Протянул он. — Думал я нехорошо. Думал, что молод ты. А лезешь так. Высоко лезешь. И род твой, думал… Ты прости меня… Прости меня, дурака. — Он вскинул взгляд полный искренней веры. — Ты нам такую победу даровал. Ты, мыслю я, господом самим нам послан. Почему спросишь? — Начал он распаляться. — Почему? А как поверить мы могли месяц назад, год, что вот так, в поле мы ляха побить сможем. Да какого ляха? Лучшие хоругви на нас вышли. Сам Жолкевский Станислав. А разбили. В плен взяли…

— Мертв он. Мертв Жолкевский. — Проговорил я спокойно.

— Мертв? — Чуть смешался Федор, но тут же улыбнулся. — Да и туда ему, упырю дорога. Не будет землю нашу топтать. — Он перевел дыхание. Уставился на меня, перекрестился. — Так я что… Спасибо тебе за надежду. За то, что под знаменем твоим ниспослал нам господь одолеть такого врага сильного. Спасибо.

— Тебе спасибо. — Я положил руку ему на здоровое плечо. — Если бы ты вовремя не пришел со своими людьми. Тяжело бы нам стало. Совсем.

— Дело ратное.

Распрощались и я отправился искать старого боярина, старшего Голицына.

Это оказалось не сложно. Василий Васильевич и его люди располагались на краю лазарета. Здесь лежали те, кому помочь уже были не в силах. Доходили он. Не пережить многим, почти всем, кто здесь был, ночи после битвы. Только вот вокруг старика прилично легко раненых было, которые сильно выделяли место.

Уставились на меня люди, когда шел я к ним.

Один парень вперед рванулся было, но другой, более опытный воин, удержал его.

— Господарь. — Все же проговорил негромко тот, что стремился ко мне. — Господарь вели…

— Молчи. — Процедил сквозь зубы тот, что постарше. — Не знаешь ты о чем просишь.

Тот резко повернулся, уставился на сотоварища своего.

— Где он? — Спросил я спокойно, но со скорбью в голосе.

— Там. — Указал пожилой боец с перебинтованной рукой. — Там мы его положили, на краю, чтобы дышать полегче было. Там князь доходит. Молится и мы все… С ним.

— Спасибо.

Двинулся дальше и через шагов двадцать приметил в череде раненых, посеченных, смотрящих на меня людей, его. Двое слуг на костре грели воду. Удивительно, здесь такого не было ни у кого. Все приготовления к операциям, все бинты, перевязки были организованы ближе к озерцу. Там стирали. А таскали чистую воду из родников, что в озеро впадали чуть севернее. Там она холодная была, но ключами тремя прямо из-под земли била. Чистая.

А здесь получался свой мини лазарет.

Подошел, навис. Глаза Голицына были закрыты.

Двое слуг, увидев меня, переглянулись. Я махнул им, мол работайте, не отвлекайтесь. Вы дело делаете важное, богоугодное, а я так. Посмотреть, поболтать. Взглянул на раненого. Лицо бледное, искаженное болезненной гримасой. Дышит тяжело, пот градом льется. Доспех снять у слуг все же вышло. Уверен, это причинило сильные муки. Хоть и перевязали Василия Васильевича, видно было, что рана очень серьезная. Кровавые потеки на бинтах в районе живота.

— Что? — Тихо спросил я.

— Пика навылет пробила, господарь. — Проговорил один из слуг, подошедший и севший рядом с боярином. Отер ему лоб, смочил губы.

Не смотрел он мне в глаза, понимал, что не лечить я пришел, а проводить его хозяина в мир иной. А я… Я удивлен был сверх меры. Насквозь! Пикой! Как он еще жив — то. Это же…

— Лях его пикой ударил в сердце, но отбил господин и… Прямо в живот. И его из седла выбило. — Слуга перекрестился. — Помолись с нами.

— Кто? — Прохрипел внезапно старик. — Кто?

И как сил хватало еще жить? Смотрел я на него и диву давался невероятной стойкости людей того времени. Именно на их выносливости, их силе духа, их немыслимых, проходящих через пот, боль, кровь, лишения, свершениях строилось государство наше. Русь становилась Россией, ширилась и обретала новые территории, называлась Империей и двигалась к славе своей.

На таких, как Яков, как Василий и многих, тысячах, десятках тысяч иных, таких же.

— Господин, лежи. Тяжко совсем. Лежи.

— Кто? — Не унимался, хоть и говорил с хрипом и придыханием Голицын. — Сын? Андрюшка.

— Нет, старик. Это я. — Проговорил участливо. — Игорь. Игорь Васильевич.

— Игорь. — Лицо его начало меняться. От болезненной гримасы приобрело какие-то несколько устрашающие черты улыбки. — Игорь. А славно мы ляхов — то…

Он засипел, казалось сейчас закашляется, но с такими повреждениями каждый кашель причинял бы ему невероятные страдания. Вдох, выдох. Усилие. Голицын старший открыл глаза, уставился на меня полным боли и страдания взором. Собрался с силами.

— Ухожу я. Но спокоен… Помолись… Помолись Игорь Ва… Васильевич. И сына моего… — Он зашевелил рукой, словно искал что-то. Скорее всего эфес сабли или рукоять кинжала, чтобы попросить передать.

Я сел на одно колено перед этим видевшим много битв и много славы человеком. Он не раз водил войска в битву. Не раз сражался с врагами. Но это поле стало последним для него.

— Дайте ему саблю. — Приказал я резко.

Слуга заозирался, подскочил. Миг и в руку умирающего легла рукоять его доброго оружия. Пальцы сдавили последним усилием, сжали. И некая детская радость, истинное счастье сменила гримасу лютой боли на лице.

— Спасибо. — Простонал, с трудом выдавил из себя старик. — Спасибо. Ты… Ты… Береги…

Я положил руку ему на плечо, уставился в уже невидящие глаза. Понимал, что уходит он. Последние слова почти в беспамятстве говорил этот человек.

— Отче наш… — Шептал он. — Наш… Иже… Иже еси на… — Голос затихал. — На небеси. Святится имя… Имя… И царство твое… — Старик дернулся, зубы скрежетнули. — Царство придет на эту землю… Придет… Игорь Васильевич.

Рука его ослабла. Смерть пришла за ним.

Смотрел на этого человека и казалось, ветерок по спине прошелся легким дуновением. Будто коснулся кто-то вначале ладони, что лежала на плече этого славного боярина, потом по руке провел, по моей, а потом и вовсе на плечо возложил.

Смерть сама порой приходит к тем, кто достоин в последний миг ощутить ее.

Или… или это просто выдумки. Ведь когда видишь сотни смертей, померещиться может многое.

Я уставился на слугу, замершего напротив. Видел, что слезы наворачиваются на глазах у этого человека.

— Надо сыну сообщить. — Проговорил я. — Надо передать клинок, саблю эту, как память. Это много стоит.

— Да, господарь. Мы… — Он хлюпнул носом. — Мы…

Я поднялся, проговорил:

— Сегодня молиться будем и поутру тоже. За всех, кто пал. За каждого, кто землю Русскую собой прикрыл, от ляха защитил.

Повернулся. На меня смотрел Богдан, явно ждал. За ним толокся какой-то еще парнишка. Вроде бы один из вестовых.

— Чего? — Спросил.

— Господарь. Ляпунова везут. — Проговорил мой казак.

От автора:

Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство — убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве — https://author.today/reader/574465