Патриот. Смута. Том 13

Глава 13

Проводив всю эту процессию наемников взглядом, я крепко задумался.

Какие перспективы и какие возможности я смогу почерпнуть для России из услышанного. Пока говорить сложно. Капитаны, это всего лишь проводники информации, а политики — граждане более сложные. Они больше понимают в выгодах, ресурсах, целях и возможностях их достижения.

Но именно они управляют ситуацией и именно с ними мне нужно будет говорить.

Это несколько иной уровень. Уровень моих бояр, только из иных стран. Людей с иным менталитетом. Но, я такое видел, с таким работал. В той, прошлой жизни.

Вздохнул, провел рукой по лицу, насупил брови.

По-хорошему нужно стравить одних и других — католиков и протестантов, север и юг, Габсбургов и тех, кто им противостоит. Занять выжидательную позицию и наблюдать. Манипулировать так, чтобы обе стороны истощились в войне как можно сильнее и получить больше. Это не моя война. Не война России и русского народа.

Но! На этом можно и нужно играть.

Причем, скорее против католиков, чем за них. Все идет, ведет меня к этому. Иезуиты несколько раз пытались меня прикончить. Главный враг Руси на текущий момент католическая Речь Посполитая. Союзник… Ну как союзник, скорее источник некоей помощи, партнер с положительной репутацией — шведы. Брать инженеров, мастеров, офицеров мне откуда-то нужно. А это более прогрессивные страны северной Европы.

Как все это будет совмещаться с православием моего народа? Сказать сложно.

Или принять идею того, что вера — это одно, традиции — другое, а развитие государства, экономика, военное дело — третье. Хм. А я же еще не избран Земским Собором. А уже такие повороты.

Богдан, возившийся рядом, вывел меня из задумчивости. Действительно дел очень много. А с полковниками иноземцами я поговорю в обед.

— Готовы, собратья?

Богдан и Абдулла кивнули. Пантелей прикорнул после ранней утренней вахты. Сопел, привалившись все к той же подводе.

Как-то уж больно не по-царски я воюю, путешествую.

Губ коснулась улыбка. Я поднялся, осмотрел своих телохранителей.

Казак проснулся, собирался и облачался, когда совершался этот прием наемников. А сейчас уже был вполне готов сопровождать меня. Татарин, сидя по-турецки, жевал кашу с совершенно спокойным видом, снаряженный и готовый. Два из трех. Да больше и не надо.

— Как отец? — Спросил я у Богдана.

— Должен жить. — Тот невесело улыбнулся. — Досталось ему крепко, рана серьезная и так, ссадин и порезов много иных. Но раз Войский зашивал, то с божией помощью…

Вот, уже и знак качества и доверия растет. Хорошо. Даже отлично я бы сказал.

— Выдвигаемся. — Проговорил я спокойно. Глянул на богатыря, повернулся к Ваньке. — Иван, организуй мне новый десяток при Афанасии Крюкове. До обеда договорись с нижегородцами. У них самый большой, самый толковый шатер во всем войске. Там будем с иноземцами говорить. Тренко мне туда к обеду и Серафима… — Подумал, добавил. — Пожалуй еще князя Трубецкого. Им вестовых с приглашениями разошли, на разговор. И француза моего найди. Куда-то он запропастился. С Луи де Роуэном вроде биться должен был. В одних рядах.

— Сделаю, все сделаю, господарь мой. — Закивал Ванька.

Я понимал, что всех полковников и так объеду, со всеми переговорю, но некая официальность приглашений на отдельный разговор быть должна. Можно, конечно, собрать всех, но лучше это сделать вечером, после дел насущных. Обсудить планы, обозначить их войску. А вот в обед говорить с полковниками о предложении наемных рот, на мой взгляд, лучше.

Мы выдвинулись втроем.

Не редутах работала посошная рать, рыли, формировали могилы, хоронили шляхту. Судя по всему, часть людей трудилась там ночью. Костры дымили, горели вовсю. Кто-то готовил на них пищу, кто-то вялил конину побитых лошадей. Мясо как — никак, в походе сгодится. Таком добру пропадать нельзя.

Бранное поле постепенно возвращалось в свой почти первозданный вид. Немного линий укреплений помято, перекопано по центру, а так, словно и не было здесь вчера лютой сечи. Трава поднималась. Птицы правда пока не пели, шум и запах пороха разогнал все зверье окрест. Только ветерок обдувал лицо.

Зато коней было видимо невидимо. Паслась животина, отдыхала.

Я взял заводного скакуна, как и мои телохранители. Боевой был утомлен и нагружать его еще сильнее казалось мне глупой затеей.

До обеда я с головой погрузился в работу.

Объехал все части лагеря, поговорил со всеми полковниками, выслушал доклады. В целом ситуация меня удовлетворяла. Безвозвратные потери были невысоки, общие, если не считать совсем легкораненых, которые либо уже, либо со дня на день вернутся в строй, были в зависимости от полка от десяти до двадцати процентов. Что говорило о напряженной, лютой сече с очень опасным врагом.

Исключений было два.

Первый — казаки Межакова проявили невероятную стойкость и выдержку, стоя на холме под накатывающими ударами шляхты. Скорее всего, потому что последнюю, самую напряженную часть боя с ними рядом был я сам. А при человеке, будущем царе, проявлять трусость и слабость, бежать с поля — дело небогоугодное. Потери среди этого полка были в районе половины от общего числа. Многие погибли, сам полковник, как я уже знал от его сына Богдана, в лазарете, но жив.

Кругом казачьим, по старинке, они пока что выбрали на должность бывшего есаула.

Я не препятствовал, хотя структура воинства должна быть перестроена на новый лад. В походе, после боя, пока что лучше чтобы люди сами принимали решения, раз могут и привыкли так делать. Казаки отличились в бою, понесли тяжкие потери. Поблагодарил за выполнение тяжелого дела и задумался, как бы их выделить.

Гвардию формировать, что ли?

Если так, то пока что у меня три претендента на гвардейские тысячи. Пикинеры Серафима, отлично зарекомендовавшие себя под Серпуховом. Казаки Межакова и мои легкие рейтары. Сотня Якова, да и те, кто влился в ряды конных аркебузиров.

Но пока поход и война, всем этим заниматься можно будет после разбора основных дел.

Вторым исключением стали люди младшего Голицына. Там потери были минимальны. Битва шла на Смоленской дороге между прудов ни шатко ни валко, а когда уже они ударили в едином порыве. Когда пехота в бой пошла, заходила в тыл тем, кто бился на холме, там лях дрогнул. Боя считай не принял. Но если учесть общие потери еще и старика Голицына, выведшего конницу на ляхов во фланг, то все становилось в рамках средних показателей.

Пока говорил с Андреем Васильевичем, смотрел на него пристально, отмечал, что напряжен он и грустен.

Получив сведения о состоянии отрядов, произнес:

— Соболезную, полковник мой, об утрате твоей. Василий Васильевич славный человек был. — Видел я, что ножны отца с саблей висят на его перевязи взамен своих. Их — то я вчера хорошо запомнил, когда прощался. Слуги успели передать.

Молодой воевода дернулся, уставился на меня.

— Господарь. Ты же был там. Скажи… Скажи мне, что он… Какие последние слова были?

— Саблю тебе передать хотел, вижу слуги дело сделали.

Тот кивнул, а я продолжил:

— Молился он и я с ним. Сказал, что рад, что ляха мы побили.

— Славным воином он был. — Лицо младшего Голицына посуровело. — Жаль, что… Жаль…

Опустил взгляд.

— И погиб славно. — Добавил я. — Если бы не его удар, во фланг резерву Жолкевского, тяжело бы нам пришлось.

Помолчали.

— Кто теперь конницу возглавит? Что я под Можайском собрал, а отец своими людьми московскими усилил?

Вопрос был сложный.

— Вечером совет проведу. Потери у нас есть. Часть войска здесь оставить придется, при части госпиталя. Иначе — то никак. Как мы к Смоленску с ранеными пойдем. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Подумаю и ты подумай. Ты этих людей знаешь хорошо.

— Сделаю.

Смотрел на него и чувствовал какую-то недосказанность. Решил прямо спросить.

— Что, винишь Войского за отца своего?

Тот встрепенулся, вскинул взгляд.

— Я… И да… И нет, господарь. Понимаю я, что в бою жертвовать приходится людьми и после боя тоже. Жизнь и смерть на войне, как грани монеты. — Помолчал немного, добавил. — Отец мой, человек в летах был. Рана. — Вздохнул, вспоминать это все ему явно было нелегко. — Рана страшная. Головой понимаю, а сердцем принять не могу.

— Понимаю, Андрей Васильевич. Все понимаю. — Я хлопнул его по плечу, по-отечески как-то. Он уставился на меня удивленно. А я подбирая слова и обдумывая, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего из прошлой жизни, добавил. — Я бы тоже горевал. Отец мой пал. И, как оказалось, убит был предательски. Тем, кто с ним служил вместе. Время такое. Время Смутное. Но, мы живы. Нам Русь из всего этого… — Кашлянул. — Из всего этого смутного времени вытаскивать. К славе.

— К славе. — Проговорил младший Голицын уверенно. — Память стариков силу нам молодым даст. Тут ты прав, господарь. Во всем прав.

Он чуть отстранился, перекрестился, поклонился мне. Произнес.

— Отец мне сказал верой и правдой тебе служить. Еще там, в Можайске. Сказал, что достойный ты человек, воин, боярин и… И наш царь будущий. — Улыбнулся довольно. — Его служба кончилась, теперь я за него.

— Добро.

Двинулся дальше. Ехал через лагерь, гудящий жизнью, обсуждающий вчерашнее. Люди чистили доспехи, у кого они были, поправляли снаряжение, подшивали, стирали, надраивали оружие. Готовилась еда и горячее питье. Жизнь продолжалась.

Завидев меня, служилые люди вставали, отрывались от дел, поднимались, кланялись. Слышал я за спиной речи о том, что не будь меня, не одолеть им ляхов. Что божье проявление случилось над полем. Что-то про солнца лучи, про звон колокольный над полем, про клин птиц в небе и образ Богородицы в облаках. Про мученика, что себя поджег и ляхов проклятых в ужас лютый поверг.

И несколько еще чудных историй.

Событие обрастало легендами и мифами.

Не очень понимал, о чем люди говорят, но все же семнадцатый век, его начало — это очень мистическое понимание происходящего. Каждое действие оно же богом может быть ознаменовано или дьяволом. И вот в победе вчерашней воинство мое видело явно некое божественное проявление.

Добрался я до Серафима. Хотел с ним поговорить до встречи с полковниками наемников. Романов в Филях под Москвой остался. А иного, кроме Серафима человека, сведущего в делах религиозных, нет. И, возможно, могущего помочь мне с пониманием взаимодействия с латинянами и протестантами.

Добрались мы до его части лагеря.

Здесь суеты и возни было прилично. Бойцы начищали кирасы, примеряли новое, видимо трофейное с ляхов, снаряжение. Слышался звон молотков, звуки начищаемой ткани. Приятно пахло кашей.

Завидев нас, бойцы падали ниц, кланялись и слышал я несколько странное:

— Царь… Государь наш… Царь батюшка едет…

Вроде в иных частях лагеря меня встречали вполне обычно и привычно уже. Хоть за глаза называли меня царем, но приняли игру в воеводу Руси и господаря. Понимали почему так. А тут, видимо тому виной происхождение большинства пикинеров. Все же они бывшие крестьяне, рать посошная, возможно некоторые холопы. Вот и кланяются… Или тут что-то более глубокое?

Мы двинулись внутрь их становища, мимо шатров, к установленному в центре на небольшом взгорке, большому деревянному кресту.

Там и нашелся Серафим Филипьев, полковник и бывший Воронежский настоятель монастыря.

— Здравствуй, отец! — Выкрикнул я, спешился.

Батюшка разговаривал с тремя своими бойцами, облаченными в кирасы, видимо сотники или даже повыше уже кто. Все же войско в управлении своем еще не переформировалось по новому образцу окончательно. Потери, поступление новых людей, неустоявшийся размер и количество офицеров.

— Здравствуй, господарь! Здравствуй, Игорь Васильевич! — Он осенил себя крестным знамением, махнул рукой этим троим, мол разговор окончен, двинулся мне навстречу. Трое поклонились низко-низко в самую землю и быстро ретировались куда-то по своим делам.

Дождался его. Он спустился, перекрестил меня, поклонился в пояс.

— Как люди твои? Довольны трофеями? Потери? Настроение?

— Господарь. — Он распрямился, улыбнулся. — Люди довольны, служат. Был от тебя человек, сказал, что на разговор меня зовешь. К нижегородцам на обед и на совет. Я-то собирался как раз, чтобы помолиться перед обедней. Да с людьми вон переговорил пока, приказы роздал. А оказалось, сам явился.

— Наш разговор приглашения не отменяет. Поговорить хочу о важном. Мнения твоего спросить.

Он нахмурился, лицо стало заинтересованным.

— Господарь. Я же простой человек с Поля. Монах. Ну что отец настоятель, в быту. И так вышло, что… Что полковник воинства твоего христолюбивого.

— Давай по порядку, Серафим. Как потери? Что люди?

Он вздохнул, пожал плечами.

— Потери, Игорь Васильевич, потери есть. Ляхи — то, не дети малые, и от стрельбы от огненного боя получили мы и от пик их… — Он погладил бороду, проговорил. — Даруй господи упокоение всем павшим в битве этой лютой. Прости их, грешных. А раненым, избавления от мук даруй. — Перекрестился, продолжил. — Полторы сотни с небольшим выбывших. Из них в лазарете чуть меньше сотни, но сколько вернется. — Он перекрестился вновь, возвел очи к небу, добавил. — Одному господу известно. Только ему заступнику нашему.

В целом все те же от десяти до двадцати процентов потерь. А ведь по ним била самая лучшая в мире на этот момент латная конница. А не дрогнули. Не побежали. А потом еще от огненного боя стояли, прикрывали стрельцов, терпели. Пока люди Воротынского по коннице били. Славные, достойные люди. Не зря их тоже в гвардию я думал записывать.

— Что по духу боевому?

— Что дух… — Он перекрестился, чуть голос понизил. — Дух святой над нами витает и каждый ощущает это. Бойцы, как услышали перезвон колоколов, как услышали грохот великий и увидели пыль над холмом, решили, что павший храм сам собой звонить начал. За чудо приняли, за знак. Духом — то воспряли. И ударили на ляха с удвоенной силой. Думаю не только мои, но и все, кто тут у редутов стоял. Тот и побежал, отступил в лагерь, а там уже…

— Участие принимал кто в… В разграблении и сожжении лагеря?

— Нет. — Серафим серьезно это сказал. — Нет, Игорь Васильевич. Мы воины христовы, мы не убийцы. Мы тут за веру православную стоим. За землю Русскую. У каждого крест на шее. — Помолчал, добавил. — Да, ляхи проклятые, много горя нам принесли, и они же латиняне, но… Небогоугодное дело совершилось. — Покачал он головой. — Не богоугодно так с теми, кто сдается.

— Да. — Я вздохнул. — И кто затеял его, поплатился.

Серафим встрепенулся, уставился на меня пристально.

— Казнил? А что рязанцы? Ждать беды? Они же отважно сражались. Ох отважно стояли.

— Нет, Серафим. Не я казнил. Господь покарал его. Или… Или злой рок, или сам он свою судьбу выбрал, тут… Тут не знаю. — Проговорил я спокойно. Все же понимал я причинно-следственную связь и не корил в душе своей Ляпунова. — Ранен Прокопий Петрович был тяжело и умер вечером поздним. У меня на руках, в лазарете у Войского. Говорил я с ним.

Повисло молчание.

— Не врут значит слухи. — Перекрестился батюшка через несколько долгих секунд. — Неисповедимы пути господа, господарь. Отважный был человек Прокопий Петрович. Хитрый, умелый и люди шли за ним. Тут ничего сказать плохого не могу про него. За веру православную он стоял. Крепко стоял. Но… Он же брата потерял?

Я кивнул в ответ.

— Месть ослепила старика. — Видно было, что тяжело воспринимает мой батюшка все эти дела. И само непослушание Ляпунова и его смерть. Подумал, уставился на меня, вопрос задал. — Кто же теперь над рязанцами — то встанет?

— Поглядим. Кандидатуры должны мне представить они свои. — Я сделал короткую паузу, перевел разговор в нужное мне русло. — Значит все у тебя в войске хорошо. Дальше воевать готовы?

Он вздохнул тяжело, перекрестился вновь.

— С божией помощью и под рукой твоей, господарь. Готовы в бой идти. В поход. Завтра поутру, коли прикажешь. Думаю я, если прикажешь, то люди эти в самое пекло пойдут. Поведешь в ад, двинутся туда. Там, как бог даст, но чертей побивать — то станут.

Уверен был в своих людях отец. Это хорошо.

— Нет, Серафим, в ад не надо. Но возможно… Возможно, придется на чужбине воевать. Что думаешь?

Он посерьезнел, уставился на меня. Приготовился слушать.

— Я за этим и пришел. Узнать твоего мнения, как человека православного, как воина и как монаха, отца настоятеля.

Серафим ответил медленно, подбирал слова. Понимал, всю ответственность ситуации.

— Вижу, мучает тебя этот вопрос. Я… Признаюсь, вижу я, что не так мудр, как ты. Хотя и прожил, вроде бы, поболе твоего, Игорь Васильевич. — Он говорил это с серьезным лицом, честно и откровенно. — Но, постараюсь помочь, если смогу. Словом, делом или чем нужно. Говори. Говори, господарь, а я чем смогу, как смогу, пособлю.