Сладкое создание

27



Алларион никогда всерьез не задумывался о собственной смертности, да даже о своем здоровье. Будучи фэйри, живущим долго и незнакомым с болезнями, подобные вещи обычно были далеки не только от его сознания, но и от сознания всех фэйри. Это было тревожное осознание — что он, однако же, умирал.

Так было до тех пор, пока его умная, изумительная, прекрасная Молли не вернула его к жизни.

В течение нескольких дней Алларион стал свидетелем того, что было ничем иным, как чудом. После нескольких укусов, чтобы сделать глоток ее крови, его собственная кровь полностью обратилась в темно-красный цвет, прямо как у нее. Его склеры побелели, десны и язык порозовели. Кожа утратила часть своей серой бледности, ее оттенок приобрел более мягкий сиреневый тон с розоватым румянцем здоровья.

Он не мог с собой поделать — в те первые дни его часто можно было застать стоящим обнаженным перед зеркалом, с изумлением наблюдающим за происходящей трансформацией.

Раннее зимнее утро ярко сияло в окнах, озаряя его фигуру сзади. Алларион сгибал руки и шевелил пальцами ног, наблюдая, как двигаются сухожилия под его лиловатой кожей.

Богини, в некотором смысле он с трудом узнавал мужчину, смотрящего на него из зеркала. То же лицо, те же волосы, те же конечности. И все же… это был не он.

Не только кровь Молли заменила его собственную, но в нем пробудился аппетит. Он больше не смотрел на еду и питье с равнодушием. Ароматы, доносившиеся из кухни, заставляли его живот урчать — что в первый раз стало для него тревожным знаком. Он прижимал руки Молли к своему животу, чтобы она могла почувствовать, но это лишь вызывало у нее приступ смеха.

— Ты проголодался, — сказала она ему. — Иди сюда, я приготовила обед.

И так Алларион пробовал все — и открыл для себя новое любимое занятие. Он поедал все, что Молли ставила перед ним, нравилось ему это или нет. Большая часть пришлась ему по душе, он наслаждался вкусами и текстурой еды. Ему нравилось коротать послеполуденные часы, стоя с Белларандом у кухонного стола, пробуя угощения, которые предлагала Молли.

Белларанд, безусловно, был прав насчет моркови — она была восхитительна. Как и картофель, который любила готовить Молли, запеченный в масле с чесноком. И тушеная зеленая фасоль с кабачками. И хрустящий хлеб, который она пекла, и сладкие угощения, которые она называла пирогами. А потом он узнал, что пироги могут быть и несладкими, начиненными овощами и рыбой — совершенно потрясающе. И напитки, о, напитки… он нашел вино очаровательным и полюбил мед так же сильно, как и предполагал, — его вкус слегка напоминал ему вкус Молли.

Все это означало, что даже всего за несколько дней его лицо изменилось. Пока он вертелся и поворачивался перед зеркалом, его ребра уже не так выпирали, позвоночник не был так резко очерчен. Скулы и линия челюсти, хотя все еще оставались более резкими, чем у человека, начали округляться. Он начал набирать плоть, уже не будучи тощим, а… здоровым.

Это было странно волнующее зрелище в зеркале. Ему нужно было смотреть на себя, чтобы поверить, чтобы увидеть не только то, как быстро он меняется, но и как быстро он принимает эти изменения.

Его магия по-прежнему искрилась внутри него, все еще была связана частично сформированными узами с поместьем, но он чувствовал, как меняется ее ткань. Молли добавила свой собственную нить в узор, преобразуя саму структуру и текстуру его магии. С их растущей связью он ощущал, как меняется его магия, но с ее кровью, текущей в его жилах, казалось, словно он разорвал последние остатки своей прежней жизни и мира. Теперь они были сплетены в самой ткани земли и присущей ей магии.

Очень скоро он наберется сил, чтобы покинуть поместье и забрать Равенну.

А причина этих изменений обвила его сзади руками, положив ладони на его торс. Дыхание Молли щекотало его плечо, пока ее пальцы скользили вверх и вниз по рельефу его живота, вычерчивая таинственные узоры на его коже.

— Посмотри, каким красивым ты становишься, — сказала она, выглядывая из-за его спины. В зеркале он видел лишь ее глаза и уголок озорного рта.

— Я всегда был красив, — ответил он ей, — я просто становлюсь еще прекраснее.

Он почувствовал улыбку на ее лице, прижавшемся к его спине.

— Согласна.

В зеркале он наблюдал, как эти стройные руки скользят вниз по его телу, едва касаясь плоскости живота над растущим возбуждением.

— Что же я совершила хорошего, чтобы заслужить такого красивого мужа? — прошептала она, принимая его в свою мягкую ладонь.

— Бесовка, — выдохнул он, внимание прикованное к двойственному ощущению: ее мягкое тело прижато к его спине, а руки ловко сжимают возбужденный член. — Мы оба знаем, что это мне повезло.

Она издала восхитительный вздох-гудение, ее дыхание опалило его позвоночник, пока руки слаженно двигались вверх-вниз по его стволу. Он не мог устоять перед ее ласками, особенно зная, какой страстной она бывает по утрам. Вскоре она довела его до полного возбуждения, ее движения были идеальны и точны, и его член истекал возбуждением.

Он восхищался ее эффективностью и не мог сдержать улыбки, видя, как успешно она научилась управлять его телом.

Голод к пище был не единственным аппетитом, что вырос в нем за эти дни.

О, нет. Как бы он ни желал еды, свою пару он жаждал куда больше. Она насыщала его так, как ничто иное прежде, наполняя его теперь бьющееся сердце потребностью столь жгучей, что он не желал отдаляться от нее более чем на несколько шагов. Если прежде он считал себя увлеченным или преданным, то это ничто по сравнению с тем, как он одержим теперь каждым ее чувством, мыслью и капризом.

Он наслаждался, наблюдая, как она играет с ним, но вскоре настало время насытиться.

Взяв ее руки в свои, он повернулся в кольце объятий, с улыбкой глядя на яркий румянец, заливший ее милые щеки. Подняв ее руки к своим плечам, он притянул ее к себе, наслаждаясь легким трением ее сосков о свою кожу. Они прочертили две линии по его телу, когда он опустился на колени и обхватил ее за ноги.

Она прыгнула в его объятия — оба они были уже более чем знакомы с этим движением. Алларион понял, что он счастливей всего, когда его пара в его руках, и он несет ее к постели.

Он опустил ее на уже смятые одеяла, перенеся на нее часть своего веса, когда их губы слились в этом совершенном танце. Это было столь же волнующе, как когда они танцевали по вечерам в гостиной, а клавесин играл веселую джигу. Их губы и языки двигались в унисон, покусывая и посасывая, пока Алларион не растворился в ней — именно так, как он хотел.

Когда он перекатился на бок и его рука начала скользить по ее мягкому телу, Молли раздвинула для него ноги. Она прикусила его нижнюю губу, когда его пальцы нашли ее теплую, влажную пизду, уже пульсирующую и готовую для него.

— Ты проснулась в таком состоянии? — спросил он ее.

— Мммм, — промурлыкала она, двигая бедрами под его пальцами. — Мне снился ты.

Алларион заурчал у ее губ, довольный этим. Он тоже видел ее во сне, желая всегда быть рядом с ней.

Сколько бы он ни вложил в это поместье, в этот дом, теперь его домом была его азай, его Молли. Он хотел быть только с ней. Она была его домом, его опорой, самым его сердцем.

Когда его губы скользнули вниз по ее шее, Молли повернула голову, предлагая лучший доступ к своему горлу. Алларион провел кончиком языка по покрытым коркой укусам, но двинулся дальше. Кожа была слишком воспаленной и красной, ей требовалось время, чтобы зажить.

Она издала звук замешательства, затем резко вдохнула, когда он наклонился, чтобы обвести языком ее левую грудь. Ее пристальный взгляд обжигал его своим жаром, когда он дразнил кончиком своего клыка ее набухший сосок.

У Молли перехватило дыхание, она прикусила губу, прежде чем кивнуть.

— Моя сладкая пара, — похвалил он.

Он наполнил рот ее грудью, в то время как его магия сконцентрировалась вокруг другой. Его язык щелкал и теребил сосок в противоположном ритме магии, и вскоре она уже извивалась на кровати под ним, двигая бедрами, чтобы ощутить больше давления его пальцев.

Тепло его магии сгустилось вокруг пальцев, полностью захватив их, когда он начал наполнять ее сначала двумя, затем тремя пальцами. Он слегка изогнул их, отыскивая и находя ту самую текстурированную область на верхней стенке.

Спина Молли выгнулась, ее ноги раздвинулись, в то время как лоно сжалось вокруг него. Ее пальцы зарылись в его волосы, и Аллариону не понадобилось дальнейших подсказок — он вонзил клыки в нежную плоть ее груди, продолжая ласкать языком сосок.

Потекла маленькая струйка крови, и он стал посасывать ее и сосок, яростными тягучими движения, заставлявшими ее стонать и хныкать Ее влагалище снова сжалось вокруг него, второй оргазм захлестнул ее волной.

Он никогда не устанет от ее тела. Его Молли была восхитительна во всех отношениях — не в последнюю очередь из-за того, что она могла испытывать оргазм многократно и почти без перерыва. Богини, он был самым удачливым фэйри на свете, и его долгом и удовольствием было выжать из нее как можно больше, прежде чем получить свое.

Пока он успокаивал языком проколы, а его магия собиралась вокруг них, чтобы убедиться, что кровотечение остановилось, он заменил пальцы членом. Он зашипел сквозь окровавленные клыки, входя внутрь, а отголоски ее оргазма волнами пробегали по ее телу.

Входя все глубже, он неумолимо двигался вперед до тех пор, пока не оказался полностью внутри нее. Окруженный своей Молли, Алларион склонил голову, чтобы завладеть этими пухлыми губами, покрывая ее нежными поцелуями, наслаждаясь блаженством ее тела. Он оставался бы так целый день, если бы мог — погребенный внутри своей пары, целуя ее нежно, пока солнце пересекает небосвод.

Однако из них двоих он был терпеливее.

В конце концов, ее маленькая пятка уперлась ему в поясницу.

— Хоть когда-нибудь сегодня, — поддразнила она его над ухом.

— Тогда позже, — прошептал он в ответ, приподнимаясь на локтях.

Молли рассмеялась, в ее глазах заплясали искорки веселья и утреннего солнца.

Прикусив губу, Молли игриво приподняла брови, сжав вокруг него мышцы. Богини, он был бессилен против нее, когда она делала это.

Он какое-то время сопротивлялся, каким бы храбрым воином-фэйри он ни был, но небольшие покачивания ее бедер и пульсирующая хватка влагалища одержали победу.

Напрягая ягодицы, Алларион задал неспешный ритм. Каждый толчок и отступление были даром, каждый звук, сорвавшийся с ее губ, — благословением. Он брал свою драгоценную пару лениво, жадно, ибо что знал так же уверенно, как знал, что его сердце бьется для нее, что он никогда не пресытится ею. Она была голодом, который невозможно утолить, потребностью, что никогда не притупится.

Поэтому, несмотря на то, что она ткнула его пяткой в спину и прорычала что-то распутное, он не торопился. Он наслаждался. Каждый день она возвращала его к жизни, и ему хотелось смаковать каждое мгновение.



На протяжении всей своей трансформации Алларион ловил себя на горько-сладком желании еще раз поговорить с Максимом. Он скучал по своему другу, и горечь утраты будет ношей, которую Алларион пронесет через все свои дни — но теперь, даже больше того, он чувствовал себя связанным с другом так, как не мог бы быть связан ни с одним другим живым фэйри.

Только Максим знал, что значит иметь человеческую пару. Биение сердца.

И принести это в жертву ради их ребенка…

Его уважение к другу лишь возросло. Зная теперь, что значит иметь азай, чувствуя, насколько глубоки его любовь и преданность к ней, он не знал, смог бы он позволить Молли сделать то, что сделала Эйн. Даже ради спасения их ребенка. Возможно, однажды Алларион познает глубинную радость иметь собственную дочь, которую можно лелеять и защищать, и тогда его взгляд и мнение изменятся, но сейчас он не думал, что есть что-то на этом свете, что он ценил бы больше жизни своей Молли.

Его драгоценная пара возлежала на его груди в их ванне, и он не мог удержаться, чтобы не наклониться и не поцеловать ее макушку. Ее мокрые, благоухающие волосы скользнули по его губам, дополняя шелковистую кожу под его руками.

Послеполуденный свет озарял их руки белым сиянием, пока они сидели, погрузившись в большую медную ванну. Утро, проведенное в любви и выпечке ягодных пирогов, заставило их остро нуждаться в мытье, и мало что доставляло ему большее удовольствие, чем купание с его Молли.

Сидеть с ней между своих ног, обладая доверием и привилегией мыть ее волосы, спину, руки и ноги, — все это наполняло его неизгладимым чувством покоя. Теплый пар, клубившийся вокруг них, ощущение ее гибких конечностей под его руками, мягкая, податливая манера, с которой она позволяла ему заботиться о себе, пропитывали его душу тем счастьем, о котором некоторые могут только мечтать.

Вымытые и чистые, они лежали вместе, пока их пальцы на руках и ногах не сморщились, наслаждаясь последним теплом воды. Снаружи сквозь окна сиял ясный, но холодный день, но внутри дымка ароматной воды и опьяняющего пара казалась отдельным миром.

Он наблюдал, как Молли нежно провела пальцем по внутренней стороне его руки, следуя за толстой веной к запястью.

— Ощущения сильно изменились? — тихо спросила она.

— И да, и нет, — он раскрыл ладонь, пока ее меньшая рука исследовала впадины между его пальцами. — Так многое меняется, и все же кое-что остается прежним.

Она задумчиво протянула:

— Только не расти выше. Мне нравится твой рост.

Алларион тихо рассмеялся, поджимая ноги, чтобы прижать ее ближе. Да, он тоже считал этот рост идеальным: таким, при котором удобно укрыть ее под подбородком, когда они лежали вместе, и таким, что позволял ей зарываться лицом в его грудь, когда они стояли рядом.

— Я никогда не думал… — он переплел их руки и с изумлением смотрел на кристальные капли, застывшие на их коже и отражавшие солнечные искры. — Я не думаю, что у фэйри всегда была черная кровь.

— Нет? — она приподняла голову, заглядывая ему в глаза. — Ты не думаешь, что это побочный эффект от того, что у тебя жена-человек?

— О, это безусловно так, — он поцеловал ее висок. — Максим тоже потерял черный цвет крови после свадьбы с Эйн. Я не знал как, он не говорил. Но… я не думаю, что вы с ней изменили нас. Скорее, вы восстановили нас.

— Разве ты не помнишь, что у тебя была красная кровь и сердце билось?

Алларион тоже так думал, но жизнь его была уже слишком долгой. Если он был таким с самого детства, то воспоминаний об ином у него не осталось. Его мать и другие фэйри, что были еше старше ее, хотя их и было мало, никогда не упоминали времени, когда фэйри жили с биением сердца. Он припоминал лишь редкие упоминания в древних сказаниях и текстах — о том, как сердце у фэйри «взлетало» или «колотилось». Но он всегда считал это метафорой, поэтической вольностью.

— Я не знаю. Не уверен, что вообще кто-то живой помнит такое. Но ведь наши сердца и желудки должны быть чем-то большим, чем просто рудиментами. Думаю, когда наша связь с землями фэйри и их магией укрепилась, мы забыли, как жить без магии.

Брови и губы Молли сомкнулись в задумчивости.

— Ты думаешь, чернота в твоей крови — это магия?

— Да.

— Но у тебя все еще есть твоя магия, верно?

— Есть. Она течет во мне, как и всегда, и все же… ощущается освобожденной. Это больше не моя жизненная сила, нет, но она по-прежнему неотъемлема.

Она медленно кивнула.

— Твой род — единственный, о котором я слышала, кто не ест. Все остальные должны есть хоть иногда. Я знаю, что ваш вид уникален, но это кажется нелогичным — быть настолько иными, если можно так сказать.

— Нелогично, — заверил он ее. — Чувствовать голод… это естественное состояние всей жизни. По какой-то причине, думаю, мой народ слишком полагался на магию. Возможно, все началось постепенно — использовать магию, чтобы утолить голод в тяжелые времена, чтобы поддержать движение крови во время болезни. Магия может так много, и мало кто устоит перед искушением применить ее, чтобы спасти себя или того, кого любит.

Не было ничего, чего бы он не сделал, чтобы уберечь Молли — с магией или без нее. Несчетное множество фэйри до него, вероятно, чувствовали то же самое к своим азай и семьям.

— Быть может, они даже использовали ее, чтобы продлить свои жизни, — задумчиво произнес Алларион.

Молли напряглась в его руках.

— Ты думаешь, без…?

— Со мной все будет в порядке, — сказал он. — Обещаю. Мы всегда жили куда дольше других существ. И хотя магия может продлевать жизнь, думаю, в конечном счете, за столь многие столетия, она убивает нас.

Не могло быть естественным — жить так долго, не питаясь, не имея сердцебиения. Вспоминая, как выглядел всего несколько дней назад, он казался почти скелетоподобным по сравнению со своим нынешним обликом.

Фэйри всегда были стройным, гибким народом, но, возможно, не настолько. По крайней мере, не до такой степени, в какой предстали теперь. Так многие были болезненно худыми, с выдающимися ребрами и впалыми щеками. В землях фэйри это считалось нормой, самой сутью их существа. Но, быть может… в течении жизни фэйри попросту умирали с голоду.

— Как Амаранта, — прошептала Молли.

Алларион глубоко вдохнул.

— Да.

Она использовала извращенную магию, чтобы продлить свою жизнь, чтобы разорвать цикл смены королев, — но, возможно, она была не первой. Быть может, ее поступки лишь обнажили гниль, копившуюся так давно.

Повернувшись на живот, Молли улеглась на него, обвив руками его талию. Он подтянул ноги, словно заключая ее тело в колыбель.

Фэйри были больны — отравлены собственной магией и королевой, отказавшейся уступить место в вечном круговороте. От величия этого осознания его пробрала дрожь, и он еще глубже соскользнул в воду купели.

— Не отчаивайся, — шепнула Молли ему в шею, чувствуя, куда уносятся его мысли. — Для твоего народа еще есть время. Один шаг за раз.

Алларион втянул в грудь глубокий вдох, обретая равновесие.

Да, только так и можно было двигаться. Шаг за шагом. Все не случилось в один катаклизм, но росло медленно, постепенно. И исцеление должно было быть таким же.

Пока же было достаточно просто быть здесь, исцеляясь в объятиях своей пары.



Их существование могло бы быть совершенным — если бы не землетрясения. Алларион слышал о афтершоках, что следуют за большими подземными ударами, и подумал, что, возможно, именно они сотрясают теперь эту землю. Вот только каждый из них становился все сильнее предыдущего.

Следующий толчок произошел среди ночи, когда он, дремавший, держал в объятиях спящую пару. Все мелкие вещи в комнате задрожали, а рев, словно катящийся из самой глубины, заставил кровать ходить ходуном.

Алларион накрыл Молли своим телом, укрыв от всего, пока тряска бесконечно долго не утихала. Она вскрикнула, когда предметы с грохотом попадали на пол, а дом жалобно затряс ставнями от страха.

Алларион направил свою магию в землю, ощущая основу и изгибы исконной магии, переплетенной с его собственной. Лес дрожал, сбитый с толку и испуганный происходящим. Все, что он знал — толчки приходили с юга.

Когда тряска наконец прекратилась, потребовалось время, чтобы успокоить Молли, а затем еще дольше — чтобы умиротворить сам дом. Черепица позвякивала в раздражении, и пока Молли убаюкивающе шептала ему, Алларион заново расставлял все упавшее, разбитое или сдвинутое.

На следующий день он обошел все поместье, и, кроме нескольких поваленных деревьев и рассерженной семьи бобров, у которых развалило плотину, повреждений оказалось мало. И за это следовало быть благодарным. Но все же холодок подозрения пробежал по его спине.

Второй толчок пришел через два дня, примерно через час после обеда.

Алларион поспешил в сад, спотыкаясь на дрожащей земле. Он нашел Молли на земле, упавшую на спину, с широко раскрытыми от изумления глазами.

Он хотел поднять ее, но она вместо этого потянула его к себе. И так, лежа на земле, они пережидали очередной удар.

Вокруг них кричали птицы, а кроны деревьев ходили ходуном. Те, что еще держали листву, сбрасывали ее разом, и тяжелые шишки сыпались сверху, словно колючие снаряды.

Воздух пронзил громкий треск, и они обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как огромная сосна задрожала, пока ее корни не сдались под натиском толчков. Ствол рухнул с оглушительным грохотом, ветви разлетелись, а в сад брызнуло облако земли.

Этот толчок длился мучительные двадцать ударов сердца, прежде чем отступить.

Сначала Алларион не сразу понял, дрожит ли еще мир — или только его собственное тело.

Затем вокруг воцарилась тишина.

Довольно! Белларанд обошел дом, тяжело ступая. Он царапнул землю рогом и забил копытами. Прекрати эти толчки!

Алларион был с ним полностью согласен. Только вот не знал, как это сделать. Все, что он понимал — толчки становились все сильнее. И все чаще.

— Такого никогда не бывало в Дарроуленде, — прошептала Молли, ее лицо побледнело.

Он ненавидел этот страх в ее глазах.

И еще сильнее ненавидел то, что не мог его остановить.