Сладкое создание

3



Несколько месяцев спустя

Лето пролетело, и ранняя осень принесла Молли множество хлопот. В Дундуран хлынул поток яблочного урожая, наступало ключевое время года, когда все таверны и пивные заключали контракты с сидровыми пивоварнями на следующий год.

Между этим, помощью в управлении таверной и шитьем новой одежды для девятилетней Рори, предпоследней из дядиного выводка, переживавшей уже третий скачок роста в этом году, у Молли буквально не оставалось свободной минуты. Она любила это время года — торги с пивоварами, совещания с другими владельцами питейных заведений. Воздух становился прохладнее, делая атмосферу в таверне менее удушливой, да и зимние сорта эля нравились ей куда больше летних.

Леди Эйслинн и лорд Хакон только что вернулись из поездки к его сородичам на юг — в какой-то далекий орочий город, который Молли даже представить себе не могла, — и настроение в городе стало почти таким же праздничным, как во время свадьбы.

С возвращением наследницы и приближающимися праздниками урожая Дундуран готовился к веселью. Молли уже записалась в замке и у мэра Догерти в качестве дополнительной помощницы на нескольких предстоящих мероприятиях.

Воодушевление от тех нескольких монет, заработанных на свадьбе наследницы, грело ее все эти месяцы. Она с нетерпением ждала новых возможностей. Еще несколько таких дней — и у нее накопится достаточно, чтобы…

Ну, она еще не решила, для чего именно. Но что-то важное. К следующему году.

Одна только мысль о предстоящих переменах, о чем-то, что будет принадлежать только ей, заставляла Молли буквально порхать между столиками, обслуживая сегодняшних посетителей. Даже привычная полуденная скука не могла омрачить ее настроения. Эти скромные сбережения означали новую жизнь — ее собственную.

Наконец-то она станет хозяйкой своей судьбы.

Жизнь Молли представляла собой череду хаотичных испытаний. В десять лет она потеряла обоих родителей во время страшной эпидемии, опустошившей окрестные деревни Дундурана. Сама Молли тоже тяжело заболела, и в те дни она порой жалела, что не последовала за родителями в загробный мир — какая может быть жизнь у изуродованной шрамами сироты?

Дядя Бром, младший брат матери, взял ее к себе, но это сложно было назвать милосердием. Городской шум, особенно гомон таверны, долго оставался для нее пыткой. До переезда она никогда не видела пьяных, а в первую же ночь столкнулась сразу с шестерыми. Столько людей, запахов и звуков — первые две недели она почти не спала.

Дядя Бром ожидал, что она будет работать. Как только Молли немного освоилась, он заставил ее носить заказы, убирать столы и мыть посуду. О том, что ей положено учиться, она узнала лишь когда кто-то донес на Брома в городской совет, и он был вынужден отправить ее в школу с другими детьми.

Молли надеялась обрести друзей, как в деревне, но оказалась безнадежно отсталой. Дети дразнили ее за деревенский акцент, с ужасом разглядывали следы оспы на руках и ногах, кричали, что она их заразит. Школу она быстро возненавидела, но продолжала ходить — лишь бы не быть в таверне.

Тело Молли сформировалось раньше, чем у других девочек. Грудь округлилась, бедра стали шире — и внезапно все мальчишки захотели с ней общаться. Сначала ей нравилось их внимание, а игра с ними научила ее выманивать монеты у старших посетителей таверны. Наблюдать, как это злит других девочек, доставляло своеобразное удовольствие, и Молли не стеснялась.

Главное, что она усвоила за это время — нужно знать границы. Для каждого мужчины эта черта была разной: переступив ее, они считали себя вправе прикасаться. Для кого-то достаточно было простого подмигивания, для других — доброго слова. Она также поняла, что ненавидит, когда ее хватают. Большинство не церемонились — лезли сразу, хватая все, что могли, пока не получали отпор. Так Молли развила в себе инстинкт самосохранения.

Именно этот инстинкт заставил ее однажды ночью бодрствовать, насторожившись. Когда в глухой тьме скрипнула дверь, и она узнала тяжелую поступь дяди, Молли действовала. Брошенный в темноте кинжал рассек рукав его рубахи.

Убирайся и больше не смей сюда заходить, прошипела она в темноту.

И он послушался. Слава судьбам, больше он не пытался.

Ее дядя был трусом до мозга костей. Именно это она ненавидела в нем больше всего. Как и многие трусы, он был задирой, получавшим удовольствие от издевательств над теми, кто слабее. К несчастью, природа наградила его толикой обаяния и в молодости — привлекательной внешностью, что позволило ему далеко продвинуться.

И завести пятерых детей.

Только ради них Молли и терпела дядю. Раздражало ли ее, что всякий раз, когда очередная жена или любовница Брома в отвращении уходила, забота о детях ложилась на нее? Конечно. Но Брайан, Нора, Мерри, Рори и Уна не выбирали себе отца. А они давали Молли подобие семьи. Именно из-за них три года назад она не уехала из Дундурана с мужчиной, клявшимся в любви.

Когда школа закончилась, и ей грозили бесконечные дни в таверне с дядей, она примкнула к компании старших подростков. Они приняли ее, и какое-то время ей казалось, что она наконец-то нашла свое место. Они показали ей все потайные уголки города, даже пробрались как-то в замок Дундуран, чтобы посмеяться над разодетыми богачами на банкете. Они воровали и научили воровать ее, убеждая, что это их законная доля — забытой городской молодежи. Благодаря этим годам она научилась открывать замки, обчищать карманы и выбирать победителя на скачках.

В те годы Молли готова была на все ради друзей — лгать, воровать, причинять боль. И делала это. Она была в одном шаге от тюрьмы, но это не имело значения. Они были ее семьей.

Она думала, что любит их лидера — Финна. Он обещал ей лучшую жизнь, твердил, что они заслуживают большего.

Но со временем в этой идиллии появились трещины. Их бунтарство стало напоминать прокисшее пиво. Финн слишком часто приходил с извинениями после ночи с очередной девушкой. В конце концов, закон настиг его — Финна изгнали из Дундурана. Он заявил, что они отправятся в столицу Гленна и добьются успеха, но Молли не смогла заставить себя уйти.

Маленькие кузены и таверна нуждались в ней.

Это решение казалось правильным, и тоска по Финну и остальным оказалась не такой сильной, как она предполагала. Хотя спустя три года сожаления иногда возвращались.

Какой была бы ее жизнь в Гленна? Определенно выходящей за стены таверны.

После ухода друзей мир Молли сжался до размеров кабака. Она любила это место по-своему и радовалась встречам с завсегдатаями. Но дети взрослели. Таверна ветшала, несмотря на все ее усилия. Дядя Бром с возрастом становился все угрюмее, не желая смириться с потерей былой привлекательности и обаяния.

Внутри нее зрело беспокойное чувство — предчувствие, что скоро наступит время действовать. Что именно делать, она не знала. Когда — тоже. Лишь ощущала, что перемены близки, и когда придет момент — она поймет.

Твердость характера и пышные формы открывали перед ней многие двери, а теперь к этому добавился и аккуратный мешочек с монетами для будущих начинаний.

В тот день она буквально порхала между столиками, вызвав недоуменное ворчание Брома. Казалось, чем счастливее она была, тем мрачнее становился он — еще один повод радоваться жизни.

Когда она обернулась к новому посетителю, сердце Молли бешено заколотилось.

Фэйри стоял в дверях, его высокая фигура застыла в обрамлении янтарного света заката. Темный плащ, ниспадающий с невероятно широких плеч, развевался за ним, пока он медленно шагал внутрь.

Дыхание Молли застряло в горле.

Алларион. Так его звали. А его единорога — Белларанд. Он сам рассказал ей это, конечно, но лишь после многочисленных визитов в таверну. Хотя она выяснила эти детали гораздо раньше, расспрашивая людей в других пивных, у колодцев и у общественных прачечных.

Судьба, как глупо испытывать такой трепет при его появлении, словно он ночной призрак. Эти черные глаза и острые клыки должны были пугать ее.

После Финна она не чувствовала влечения к мужчинам, решив, что они того не стоят. Мужского внимания ей хватило на всю оставшуюся жизнь.

И все же, когда эти нечеловеческие глаза устремились на нее, Молли почувствовала это всем существом.

Улыбнувшись, она поприветствовала его и пригласила пройти к его привычному столику в дальнем углу.

Он быстро становился завсегдатаем таверны, появляясь каждые несколько дней на протяжении всего лета. Каждый раз Молли пыталась разговорить его чуть больше, хотя он, казалось, был вполне доволен, просто наблюдая из своего угла.

Она не понимала, как ему не становится скучно просто сидеть с напитком, который он никогда не пил, но все же была рада его присутствию. Остальные посетители вели себя образцово, когда он был здесь — никаких драк с переворачиванием столов или перепалок на повышенных тонах, и все покидали заведение сразу после последнего звонка. Идеально.

— И с чем бы вы хотели сегодня посидеть? — пошутила она. — У нас новый сидр и только что прибывшая бочка красного вина прямиком из Энделина.

— Мед, пожалуйста. Мне нравится его аромат.

Молли прикусила щеку, чтобы не улыбнуться слишком широко. Он почти всегда заказывал мед.

— Сейчас принесу, — сказала она, подмигнув. С этим загадочным фэйри она пока не нашла ту грань, которую можно было бы осторожно переступить.

Пожалуй, я бы даже не возражала, если бы это он схватил меня, мелькнуло у нее в голове, когда она уже собиралась уходить.

— Одну минуту, мисс.

Неизменно вежлив, как всегда. Она широко раскрыла глаза, моргнув в его сторону. Судьба, у нее перехватило дыхание от нетерпения услышать его просьбу.

— Я хотел бы поговорить с вашим дядей, когда ему будет удобно.

Брови Молли почти добрались до линии волос от удивления. Зачем ему понадобился Бром? Они говорили, кажется, всего один раз, когда дядя интересовался, что привело фэйри в его заведение. Но, поняв лишь, что с Алларионом дела шли даже лучше обычного, он снова засел за стойкой, по обыкновению оставив Молли всю работу.

— Конечно, — прочистила она горло, скрывая изумление. — Я сейчас скажу ему.

— Благодарю.

Ей показалось — или нет? — что в этих темных глазах промелькнуло тепло, и новый трепет пробежал по ее спине, пока она шла к стойке.

Что же ему нужно от Брома?



Старик заставил Аллариона ждать несколько часов. Учитывая все, что он узнал об этом довольно неприятном человеке, в этом был смысл — попытка доказать свое превосходство и взять верх.

Не то чтобы Аллариона это волновало. У него было время, было терпение. И, что важнее всего, был план.

Он спокойно ждал, наблюдая, как Молли управляется с таверной и ее посетителями.

Можно было бы ревновать к тому, как другие мужчины пялятся на нее, но она мастерски дозировала их внимание — ровно настолько, чтобы получить больше заказов, а значит, и монет. Это было тонко, но Алларион уже изучил ее приемы, восхищаясь стратегией. Она постоянно двигалась — танцевала между столиками с грацией обученной танцовщицы, никогда не задерживаясь подолгу ни на одном гостя. И все же, как хорошо знал Алларион, когда ее сияющая улыбка обращалась к тебе, это заставляло чувствовать себя центром вселенной, солнцем на небе.

Его тело буквально вибрировало от напряжения желания. С каждым днем и каждой неделей его терпение таяло, а жажда лишь усиливалась. Да, у него было время, было терпение, но чем дольше Алларион жил среди людей, тем острее ощущал, как иссякают оба этих ресурса.

Он хотел ее. И наконец, после месяцев насыщения новой земли своей магией, у него появился дом, куда он мог бы ее привести.

Конечно, в поместье еще предстояло много работы. Но достаточно комнат были готовы, достаточно магии вложено в дом и землю, чтобы он мог с уверенностью привести сюда азай. Она станет ключом к завершению его связи с поместьем, и с каждым визитом в таверну Алларион становился все нетерпеливее — он жаждал видеть ее на своей земле, в своем доме, в своей постели.

Наблюдение за ней этим вечером лишь сжало его желание в тугой узел в груди.

Ее живость, ее искрящаяся энергия наполняли таверну, заставляя ее сиять ярче, чем светильники и центральный очаг. Мысли о том, как она наполнит такой же энергией его пустующий дом, заставляли клыки Аллариона странно ныть. Его взгляд скользнул к ее шее, где толстая вена пульсировала в такт ее движениям — она танцевала между столиками, балансируя с тяжелыми подносами и неся по нескольку кружек в каждой руке.

Видимо, он не настолько стар, чтобы не восхищаться безупречными формами, и, как всегда во время визитов, его взгляд невольно задерживался на соблазнительных изгибах и игривых движениях ее груди. Однако затем взгляд скользил выше, к шее, и клыки снова начинали ныть… Это было странно. Даже тревожно.

Алларион желал Молли всеми возможными способами — включая, как выяснилось, и укус. Хотя в прошлом это могло бы его обеспокоить, сейчас он был фэйри с ограниченными возможностями и безграничным желанием. Его судьба решилась в тот день, когда он увидел ее у колодца.

Кружка с янтарной жидкостью грохнулась на стол, расплескав содержимое. Алларион поднял взгляд и увидел, как дядя тяжело опускается на стул напротив.

Это был крупный мужчина, некогда мускулистый и сильный. Широкие плечи все еще выдавали былую мощь, но живот обвис над ремнем. Густая борода и копна волос, когда-то золотисто-рыжие, теперь прорезались сединой, а румяные щеки почти скрывали веснушки. От бороды пахло элем, который он потягивал весь вечер, обслуживая посетителей, но, несмотря на это, его глаза оставались ясными и голубыми, как летнее небо.

Алларион склонил голову в положенном приветствии.

— Мастер Данн.

Мужчина хмыкнул в ответ.

— Будешь жаловаться на кружку, которую так и не выпил?

Он даже не взглянул на нетронутый мед. Не было нужды объяснять, что фэйри не нуждаются в еде и питье, или что он заказывает мед лишь потому, что его аромат напоминает медовый запах Молли.

— Нет, жалоб нет. Я хотел сделать вам предложение.

Интерес в глазах Данна вспыхнул мгновенно, хотя он пытался это скрыть.

— И какое же? Хочешь стать совладельцем таверны?

— Я хочу жениться на вашей племяннице.

Алларион ожидал шокированного молчания, но Данн лишь усмехнулся и сделал долгий глоток эля.

— Ты, да и все кто тут есть, — пробормотал он в кружку.

— Возможно. Но я намерен преуспеть там, где другие потерпели неудачу.

Проницательный взгляд Данна оценивал его через край кружки.

Алларион ожидал долгих переговоров. Насколько он понимал человеческие обычаи, жених должен был обсуждать такие вопросы с главой семьи. Он бы предпочел поговорить напрямую с Молли, но Алларион уважал местные традиции.

Данн поставил кружку на стол, зацепив ногтем за ручку.

— И что тебя так привлекло? — спросил он. — Наследница, конечно, уже занята, но между ней и моей Молли полно других девок.

— Это я расскажу самой Молли. Но будьте уверены, я испытываю к ней глубочайшее восхищение. Именно ее я желаю.

— Восхищение, ага-а, — Данн похлопал себя по груди и усмехнулся, вызывая у Аллариона ярость своим похабным намеком.

Бармен, беспечно не замечая, как опасным образом меняется настроение фэйри, откинулся на спинку стула, и его борода расплылась в ухмылке.

— Ты не первый, кто приходит за ее рукой.

— Я предлагаю ей дом, земли, обеспеченную жизнь. Я посвящу себя ей и буду верен.

Его слова, казалось, позабавили мужчину.

— Предложение от фэйри. Никто не поверит. Но… — он поднял руки, будто сдаваясь, — должен сказать то же, что и остальным. Она отрабатывает здесь долг. Еще лет пять, как минимум.

Ноздри Аллариона дрогнули. Он не мог учуять ложь — по крайней мере, среди множества других запахов в таверне. Данн говорил это с полной уверенностью, и… это звучало правдоподобно. Кабала, работа на погашение долга — вот почему такая живая и яркая Молли привязана к этой захудалой таверне.

Она, конечно, вдыхала в это место жизнь, наполняла его теплом и весельем, но даже ее сияющие улыбки не могли скрыть потертые ножки стульев и сколы на кружках. В городе было множество куда лучших таверн, где Молли могла бы зарабатывать больше.

— Вы сделали должницей собственную родственницу?

Данн пожал мясистыми плечами:

— Нужно было ее проучить. Девчонка была дикаркой. Должна научиться платить по долгам.

— Сколько?

Губы Данна дрогнули.

— Видишь ли, тут все не так просто. Дело не только в долгах. Она помогает управлять заведением и присматривает за малышами. У меня их пятеро, а я уже слишком стар, чтобы за ними гоняться. Да и не слепой же я — знаю, что это она привлекает сюда народ. Найти новую девку с такими же формами будет ой как непросто, и…

— Сколько?

На этот раз Данн даже не пытался скрыть довольную усмешку — он явно ждал, когда Алларион прервет его именно этим вопросом.

Алларион позволил мужчине думать, что тот выигрывает эти… переговоры. Правда же заключалась в том, что у фэйри, в отличие от людей, было время — но пять лет теперь казались слишком долгим сроком. Ни Равенна, ни он сам не могли ждать так долго.

Он не был в отчаянии — пока нет. И не хотел доводить себя до этого состояния.

Поэтому он был готов ускорить процесс. Долги, родственные узы — для Данна важно было лишь одно, и Алларион готов был это предложить.

Он заплатит любую цену за Молли.

Данн назвал ожидаемо баснословную сумму.

— Хорошо, — согласился Алларион. — Я удваиваю сумму. В качестве компенсации ее потери вам и вашим детям.

Дядя откинулся на спинку стула, моргая от недоверия. Аллариону наконец удалось по-настоящему шокировать его.

— Она тебе настолько нужна? Она?

Алларион подавил раздражение.

— Да, — из кармана плаща он достал бархатный мешочек с монетами. — Половина сейчас, остальное — завтра, после свадьбы.

Это было поспешно, но ему нужно было возвращаться в Скарборо — и он не собирался покидать Дундуран без невесты.

Глаза Данна округлились при виде мешочка и звоне монет. Он не бросился хватать его, что слегка удивило Аллариона, но его кадык затрясся, а зрачки расширились.

— Мы договорились?

Мужчина очнулся от оцепенения.

— Организовать свадьбу за день невозможно. Завтра никак не…

— Завтра, — твердо сказал Алларион, положив руку рядом с кошельком. — Это мое условие.

Данн кивнул.

— Ладно. Мы можем устроить рукобитие¹. Я скажу ей сегодня после закрытия. Приходи завтра днем.

— Отлично.

Алларион поднялся, и Данн, быстрый как гадюка, схватил монеты. Губы его дрогнули в чем-то среднем между смешком и выражением недоверия.

— Я вернусь на рассвете.

Дядя рассеянно кивнул седеющей головой, все внимание приковав к тяжести мешочка в руках.

Скрывая отвращение, Алларион удалился от стола. Пора было уходить, пока триумф не вскружил ему голову.

Она моя.

Его женщина. Его азай.

Наблюдать, как другие мужчины пялятся на нее, сейчас было бы выше его сил.

Прежде чем выйти, он поймал ее взгляд. Она стояла у стойки, любопытные глаза метались между ним и дядей. Между бровей залегла тревожная морщинка, и потребовалась вся его многовековая выдержка, чтобы не пересечь зал и не разгладить ее большим пальцем.

Скоро ей не придется ни о чем беспокоиться. Он даст ей все, чего она только может пожелать.

Алларион склонил голову — прощальный жест и знак уважения к своей будущей азай, как того требовал обычай.

Вновь встретив ее взгляд, он, сам того не желая, отпустил магию, позволив ей пронестись через всю таверну и нежно коснуться ее мягкой щеки. Ее губы приоткрылись от удивления, а на шее участился пульс.

Его клыки ныли почти так же сильно, как и член.

Ты моя.