"Ночь гнева"

Глава 8

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент, как раз тогда, когда на экране телевизора бесшабашный Джей из автомата обстриг крылья вконец спятившему ангелу Бартлби, что однозначно являлось не самым умным поступком.

Вообще-то кассета с фильмом «Догма», который в данный момент смотрели лежавшие в постели Олег и Оксана, ждала своего часа с месяц, не меньше. Ее Ровнину вручил Антонов, сопроводив данный поступок сразу двумя комментариями. Первый был «оборжался», второй «как они это на экраны там пустили — не понимаю». И да, еще в процессе просмотра Олег согласился и с первым доводом коллеги, и со вторым. Просто как-то года полтора назад Павла Никитична, пребывая в благодушном настроении, порассказала ему о том, как в годы войны она в только-только освобожденной Польше схлестнулась с очень серьезными спецами из Ватикана, которые хотели прибрать к рукам некий артефакт, связанный с католической церковью и припрятанный поляками в надежное место еще в 1939 году. Сутаны и капелло романо эти парни не носили, зато лихо обращались с огнестрельным и холодным оружием, крови ни своей, ни чужой не боялись и излишним миролюбием не страдали.

Наших было шестеро, их семеро, в итоге в живых осталось двое — тетя Паша с простреленным плечом и кривящийся от боли итальянец с резаной раной из числа тех, которые не вылечишь. Ну а из заброшенной каплицы, сиречь небольшого храма, где в короткой схватке сошлись волкодавы из армейской разведки и посланцы Ватикана, вышла она одна. Но перед тем сумела разговорить своего недавнего противника, пообещав ему легкую смерть в обмен на информацию. Тот, понимая, что лучше умереть от пули в лоб, чем несколько часов загибаться от боли среди трупов, пыли и ломаных лавок, немало ей порассказал о том, чем занимается специальная группа при папском престоле, как они обращают в пепел вампиров, жгут ведьм, выявляют алхимиков и изымают из оборота колдовские книги. Нет, в принципе, Павла Никитична до того, как ее отправили по стране лагеря пересчитывать, занималась приблизительно тем же, но вот другой пласт деятельности этого товарища ей очень не понравился. Оказывается, эти ребята еще бдели за тем, чтобы писатели, художники и прочие творческие личности ни в коем разе не кинули тень на святую католическую веру, при этом оковами морали они себя не стесняли, пуская в ход с несговорчивыми творцами любые средства, вплоть до самых кардинальных. Отдел, конечно, тоже не в белых одеждах ходил, но подобное никому и в голову прийти не могло.

Вот потому Олег и недоумевал, как за океаном сняли настолько умное и смешное кино, которое реально жестко обошлось с канонами католической веры. Ну и не очень завидовал его режиссеру, который за свою иронию и смелость теоретически мог огрести немало проблем.

Так вот — в самый кульминационный момент взял и зазвонил телефон.

— Вот кому неймется? — возмутился Ровнин, ставя фильм на «паузу». — Одиннадцать почти.

— С работы наверняка, — предположила Оксана. — Мне тоже и в десять вечера звонят, и в два ночи, и в пять утра. Кто-то заболел, выходи завтра на смену, пожалуйста. И не пошлешь ведь.

— Ну, это ты у нас добрая, а я запросто могу путевку выписать, — заверил ее оперативник и нажал кнопку с изображенной на ней зеленой трубкой. — Слушаю.

— Добрый вечер, Олег. — Голос главы ведьмовского ковена был доброжелателен настолько, что у Ровнина аж скулы свело. — Уж прости, что я так поздно. Как только узнала, что ты со мной пообщаться желаешь, так сразу и набрала. Чего, думаю, утра ждать? Ты же не в обиде?

— Марфа Петровна, — не менее елейно ответил Олег. — Конечно нет! Какие обиды?

— Не стану скрывать, удивилась тому, что ты про меня, старую, вспомнил. С чего бы?

— Ну, во-первых, какую же старую? — охотно пошел в предсказуемую донельзя словесную ловушку оперативник. Впрочем, его собеседница прекрасно понимала, что именно она сейчас услышит в ответ, так что здесь имела место обычная разминка двух игроков, пусть пока еще разных по классу и опыту. — Опытную, эффектную, знающую жизнь, но только не старую.

— Лесть, конечно, но слушать её приятно, — рассмеялась ведьма. — А во-вторых?

— Во-вторых, я вас и не забывал. Но тут какая штука — чем реже такие, как я, и такие, как вы, встречаются, тем лучше. Значит, все идет как надо, все в порядке. Разве не так?

— Не так, — возразила Марфа. — Позволю себе немного исковеркать народную мудрость, пожалуй — служба службой, а дружба дружбой. Между мной и тобой черная кошка не пробегала, с чего нам друг от друга носы воротить?

— И в мыслях не было! — надеясь, что его возмущение звучит максимально искренне, заявил Олег. — Да и потом, разве я давал повод усомниться в моей искренней симпатии и к вам лично, и к вашему ковену? А племяшка ваша? Или вот — кто на тормозах спустил серьезный, в общем-то, косяк прелестной, но жадноватой Ангелины полгода назад? Ну когда она порчу на банкира навела, да такую, что его чуть в гроб не загнала? Нет, понятно, что не со зла, на деньги польстилась, которые жена того кошелька на ножках ей заслала, но сути это не меняет. Да и вашего желания оказать мне помощь я не забыл. Ну, тогда, два года назад.

Олег был очень доволен. Упоминание о разговоре в машине, том, при помощи которого Марфа собиралась его поставить себе на службу, он пустил бы в ход непременно, но тут был нужен подходящий повод, такой, при котором это не смотрелось бы как прямым упреком, так и тонким намеком на толстые обстоятельства. Сейчас же все сложилось просто оптимально.

— Ангелина свое получила, — заверила его глава ковена, — даже не сомневайся. Ей еще лет пять в сельской глуши сидеть, воду из колодца носить и огород два раза в год лопатой перекапывать.

— Очень мудро, — одобрил ее слова Ровнин. — Физический труд облагораживает.

— И спесь хорошо сбивает. Но мы не о ней. Мои недотепы сказали, что ты в гости ко мне собираешься заехать? Я, если честно, не сильно им поверила, потому решила позвонить, проверить.

— С радостью заглянул бы на чай с пирожками, — скромно подтвердил Олег. — Конечно, если мое общество вам не в тягость.

— Ни в коем разе, — заверила его ведьма. — Единственное... Кавардак тут у меня. Не прибрано. Мне, как хозяйке, неловко будет гостя принимать.

Вот тут Ровнин чуть озадачился, не очень понимая — это Марфа его вежливо посылает куда подальше или кокетничает?

— Так я не прямо сейчас собираюсь, — произнес он. — А вот завтра...

— Ну, в конце концов, ты же не какую-то из моих девок сватать придешь, верно? — задумчиво заметила глава ковена. — А значит, и стесняться нечего. Так что заезжай, как время будет. Я завтра-послезавтра всю дорогу дома, так что встречу-привечу как положено. Где живу-то, помнишь?

— Само собой, — заверил ее Ровнин. — Даже не сомневайтесь.

На том оперативник и ведьма распрощались. Довольна ли была Марфа случившимся разговором — неизвестно, но вот Олега его результат полностью устроил.

— У нас одна старшая сестра есть, так говорят, что у нее дурной глаз, — сообщила Оксана, прижимаясь к мужчине. — Мол, она на одного интерна порчу навела за то, что от него Олеська из физиотерапии «залетела». Ну а он сразу: «Я не я, пиписька не моя».

— И что? — заинтересовался Ровнин.

— У парня этого все лицо чирьями пошло. Чего ни делал — все без толку, рожу точно червяки поели. Он после в другую больницу перевелся. И правильно, все равно ему у нас жизни не было бы.

— Ну да, ну да, — согласился оперативник. — Ты мне потом скажи, как эту вашу старшую сестру зовут. Мало ли что?

Надо заметить, что подруга Олега совершенно спокойно относилась к тем разговорам, которые она нет-нет да и слышала, точнее, к их содержанию, которое время от времени не вполне укладывалось в материалистическую теорию бытия. То ли потому, что ей было просто все равно, то ли потому, что родом она была из маленького поселка в Карелии. А это край непростой, и жители его ко многим вещам, лежащим за гранью обыденного, относятся не так, как обитатели, к примеру, средней полосы России.

— Лидия Санна ее зовут, — охотно ответила девушка. — Ты включай уже. Интересно ведь, чем все кончится?

В свете случившегося с Марфой разговора Олег собирался на следующий день в отделе для приличия засветиться, мол, вот он я, а после отбыть туда, где пышет жаром самовар и на блюде лежат пирожки с вареньем, прикрытые полотенчиком. Ну, может, еще перед уходом в деталях изложить Морозову и тете Паше вчерашний разговор с бывшим бандитом Ржавым. В принципе основной посыл беседы он до начальства донес, но, как известно, дьявол таится в мелочах. Да и уборщица с него живого не слезет, пока все до последнего услышанного слова из памяти не вытащит.

Но увы, планы людские всегда идеальны, но в итоге все определяет суровая реальность. И конкретно сегодня, в это солнечное воскресное утро, она порушила к нехорошей маме все замыслы Олега.

— Прикинь, прямо посреди улицы они их выпили — сначала одну, потом другую, — хмуро вещала Ревина, время от времени отхлебывая кофе из кружки, на которой довольно жутко выглядящий мальчик обнимал довольно страшненькую девочку, и все это сопровождалось надписью «Любовь — это когда говоришь то, что думаешь». — Даже не стемнело еще толком. Вот так взяли девчонку, к стенке дома приперли и четырьмя клыками её.

— В смысле?

— Один слева, другой справа, — пояснила Лена. — И все. До последней капли не осушили, конечно, но все равно кровопотеря оказалась критической. Умерла в машине.

— После в сквере другую девку так же оприходовали, — хмуро добавил Морозов. — На лавочке. И тоже не обращая внимания на то, что люди кругом. Выпили — и ушли.

— А самое грустное и невероятное то, что никто вокруг не понял, что происходит, — невесело продолжила Ревина. — Никто «караул» не кричал, милицию не звал. Народ просто привык к тому, что вокруг всякая хрень происходит. И сейчас все вокруг решили, что два мажора с легко доступной особой вот так развлекаются, да и все.

— Это как раз очень хорошо, — проворчала тетя Паша, тоже присутствующая в кабинете начальника отдела. — Нам только слухов о вампирах и живых мертвецах сейчас и не хватало.

— Им все равно никто не поверит, — невесело усмехнулся Морозов. — Ты, Павла Никитична, нынешние газеты и книги просто не читаешь. Там в каждой второй либо про призраков пишут, которые студенток в себя влюбляют, либо про оборотней, живущих в Капотне и сражающихся по ночам с вампирами.

— За границей вообще все сейчас верят в то, что есть целые академии, где магии учат, — добавила Ревина. — Мне подруга из Лондона звонила, так говорила, что все с ума словно посходили на эту тему. Там какая-то писательница несколько романов сочинила про паренька, который на мага пошел учиться. С волшебной палочкой, заклинаниями и всем таким прочим. И оборотни там тоже есть, и привидения, и все остальное. Она и у нас скоро должна выйти. На русском языке.

— Ведь хотела же до таких времен не дожить, — печально вздохнула уборщица. — Но нет, не повезло, не померла. Не простила меня Сациен до сих пор, вот потому всю эту ерунду и приходится выслушивать.

— Дело-то дрянь, — устало подытожил Морозов, — совсем дрянь. Нас давят со всех сторон, а мы ничего не можем сделать.

— Почему? — Олег закинул ногу на ногу и улыбнулся. — Можем. Да и по поводу происходящего есть у меня кое-какие мысли. Вчера озарило.

— Ну, поделись с нами, — заинтересовалась Павла Никитична. — Вдруг удивишь?

— Мне кажется, что тому или тем, кто вот этот бардак на улицах устраивает, мы, в смысле сотрудники отдела, вообще не нужны. Нет, что нас хотят убить чужими руками, лапами и клыками — несомненно, но в целом мы — сопутствующие потери. Не более того.

— Интересная версия, — отреагировала на услышанное уборщица. — Обоснуй.

— А что изменится, если нас не станет? — продолжил Ровнин. — Москва ночная вздохнет спокойно? Да нет. Покон все равно останется Поконом, он не на нас завязан. Да и потом — все знают, что даже если погибнут все сотрудники отдела, до последнего человека, то здание долго пустовать не будет. Придут другие, займут наши места, и все начнется снова. Так уже случалось. Вы же, Павла Никитична, мне сами рассказывали — и в 1740 году, когда Остерман пристегнул всех судных дьяков к делу Волынского, а после отправил их сибирские остроги пересчитывать, и в 1812, и после революции, и во время войны. Когда Наполеон из Москвы уходил, в отделе не то что сотрудников, но и самого здания-то не осталось, оно в большом пожаре сгорело. И ничего. Пришли новые люди, отгрохали новый дом, все пошло по-старому. Так что наши смерти ничего не изменят. Ну, разве что тем, кто нас сменит, по первости сложновато будет без наставников, конечно. Но и это временно.

— Плюс есть Титыч, Аникушка, архив, — добавила Ревина. — Помогут, подскажут.

— Ты продолжай, продолжай, — попросила уборщица, выражение лица которой сменилось со скептического на задумчивое. — Чего замолк?

— Архив... — поморщился Олег. — Вот тут ты почти в цель попала. Мне кажется, кто-то хочет добраться не до наших глоток, а до того, что находится здесь, в здании. Только не знаю, какая цель является приоритетной — хранилище или архив. И там, и там хватает ценностей на любой вкус. В хранилище артефакты, амулеты, колдовские книги, проклятые предметы. Да там чего только нет. В архиве куча документов, в которых хранятся такие тайны, которые многим долго живущим могут крепко карму попортить. Ясно, что желающих плеснуть туда бензинчика, а после факел бросить, хватает с избытком.

— Кстати, наши предшественники были уверены, что тогда, во время большого московского пожара, здание отдела полыхнуло не за компанию с остальным городским жилым фондом. Было мнение, что помогли ему сгореть, — добавила Веретенникова. — Да-да. Сухаревка вообще не очень сильно тогда пострадала, а от отдела одни угольки остались. И сотрудники при этом погибли.

— Вот только тогда кто-то очень умный и предприимчивый использовал сложившуюся ситуацию в свою пользу. А сейчас ее создают искусственно, как говорят в моем родном городе — лодку раскачивают.

— Как теория — вполне, — оценил идею Олега Морозов. — Странно, что я сам до этого не додумался. На поверхности ведь все лежит. Не факт, конечно, что дело обстоит именно так, но все равно обидно, что не сообразил.

— Потому что третью неделю спишь по два часа в день, — проворчала уборщица. — Еще чутка — и в дурку заедешь с нервным срывом. А что? Дело обычное. В восьмидесятом у нас парень один после Олимпиады три недели в здании, где ручек нет на дверях, провел. Вернулся улыбчивым, спокойным, в весе прибавил маленько. Одно плохо — с тех пор начал время от времени тихонько так смеяться, причем всякий раз непонятно по какой причине.

— Жуть какая, — нахмурилась Ревина. — Фу.

— Ты сказал, что еще у тебя есть мысли на тему, что с этим делать, — обратился к Олегу Александр Анатольевич. — Поделишься?

— Конечно, — кивнул тот. — Нам нужна показательная коллективная порка. Или карательная акция. Или недолгий, но большой террор. Именуй это как хочешь, тут главное не название, а смысл.

Морозов выслушал его, невесело улыбнулся, после достал из пачки, лежащей на столе, сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Я понимаю, что тебе все это слышать не сильно в радость, — продолжил Олег. — Но по-другому, боюсь, не получится. Я здесь уже три года, и все это время только и слышу «время такое, время сякое». Ну да, время изменилось, те, кто в городе ночью на улицы выходят, тоже, а отдел, выходит — нет.

— Что ты имеешь в виду?

— То самое, Саша, — жестко ответил начальнику Ровнин, подавшись чуть вперед. — Они думают, что мы боимся крови, что наше оружие только слово и факт. И наша первейшая задача доказать всем, что это не так. Что иначе все.

— Олег, я не понимаю, — помассировала виски Ревина. — Что именно ты предлагаешь?

— Резню, — вместо мужчины ответила Павла Никитична. — Так же?

— Именно, — кивнул Олег, — ее самую. Но не общую, а локальную. Направленную. И повод — вот он. Два трупа на Тверской — это ли не основание для возмездия всем вурдалакам города? Тех двоих ведь идентифицировать не удалось? Кто, что, из какой семьи?

— Нет, конечно, — кивнул Морозов, неотрывно глядящий на молодого коллегу.

— Да в городе сейчас столько гастролеров, что это мог быть кто угодно, — отмахнулась тетя Паша. — Что, впрочем, в данной ситуации очень хорошо.

— Чем? — уставилась на нее Елена.

— Тем, что мы можем за грехи тех двоих перебить все крупные семьи в городе, — с доброй улыбкой пояснил ей Ровнин. — Неважно, кто насвинячил. Вы одного корня, вот и ответите тоже все вместе.

— Не знаю, — побарабанил пальцами по столу Александр Анатольевич. — Правда не знаю.

— Слушай, я догадываюсь, о чем ты думаешь. — Олег тоже достал из пачки сигарету. — Уж поверь. Вот только Францев мне в свое время знаешь что сказал? «Когда кипяток через края кастрюли переливается, то нужна эдакая показательная казнь. То, о чем вся ночная Москва сначала будет долго говорить, а потом еще лет сто ежиться лишь при ее упоминании». Не поручусь за дословность, но клянусь, он так и сказал.

— Правильно все, — одобрительно кивнула Павла. — Я, признаться, давно ждала — кто первый это предложит?

— А сами чего? — удивилась Ревина. — Если думали на эту тему?

— Нет, ребятки, — качнула головой уборщица. — Нельзя мне подобные советы давать. Почему — неважно. Но нельзя.

— А участвовать в подобных забавах? — не удержался от легкой подначки Олег. — Тоже нельзя?

— Это нет. Такое мне никто не запрещал.

— Коллеги, все сказанное разумно и логично, — потушив сигарету в пепельнице, чуть повысил голос Морозов. — И я согласен с услышанным. Да и сам, что скрывать, о чем-то таком размышлял. Не думайте, что я совсем уж мышей-то не ловлю. Вот только как вы себе это представляете? Сколько нас, вам прекрасно известно, как и то, что мы в принципе с подобной задачей справиться не можем. Мне в главке подкрепление с какой формулировкой просить? «Для операции, целью которой является уничтожение столичных вурдалаков»? Что ты хихикаешь, Ревина? Было бы смешно, кабы не было грустно.

— Ну да, в двадцатые было проще, — подтвердила тетя Паша. — Вопросов задавали меньше, просто приказ выполняли — и все. Да и веком ранее, когда под Тверью волкодлаков разошедшихся не на шутку гоняли, тоже. По нашим нынешним меркам чуть ли не войсковую операцию провели под видом охоты. А теперь...

— Вон за той дверцей лежит черная записная книжка, — показал пальцем на сейф Олег. — В ней очень много телефонов. Какие-то из них зачеркнуты, они нас не интересуют. Но хватает и других, так сказать, действующих. Может, просто ими воспользоваться?

Возникшая накануне у Ровнина мысль, та, которую он только что изложил коллегам, на удивление быстро обросла в голове деталями, в какой-то момент превратившись в довольно стройный, на его взгляд, план, потому на каждый вопрос начальника у него имелся ответ. Кроме одного, который, правда, еще не прозвучал. Хотя, что скрывать, и тут варианты имелись, правда, из числа «коль пошла такая пьянка — режь последний огурец».

Что до записной книжки — в сейфе и правда имелась такая, черная, толстая и очень растрепанная. В ней содержались сотни телефонов, причем иные из них были аж пятизначные, в силу того что вести ее начал не Францев и даже не его предшественник Пиотровский. Большая часть из них, как верно заметил Морозов, была зачеркнута, это означало, что абонент в силу тех или иных причин более недоступен, но остальным позвонить было можно. И, по мнению Олега, в сложившейся ситуации даже нужно. Отделу требуется помощь, так у кого же ее просить, кроме как у тех, кто знает, как именно устроен этот мир.

Данные телефоны принадлежали людям из разных городов, которые так или иначе были связаны с работой, подобной той, которую выполнял отдел. В конце концов, он же не один такой на всю большую страну? Вернее, кое в чем он все же был уникален, потому что собственного здания с архивом и хранилищем более нигде не имелось, но и только. А так люди, которые по собственной воле взваливали на свои плечи такие же проблемы, как и сотрудники с Сухаревки, конечно, имелись. Они жили в разных городах, от Камчатки до Урала, тащили на себе этот воз, зачастую в одиночку, и считали, что так и должно быть. Потому что кто, кроме нас?

Олег не раз размышлял на эту тему, пытаясь понять, что этими людьми, да и им самим, движет — идеализм ли, тяга к романтике, которая не развеялась с годами, или что-то другое, но так и не нашел единственно верного ответа на этот вопрос. Возможно, что его просто не было как такового. Просто есть как есть, вот и все. В конце концов, иногда люди рождаются с изначальной склонностью к тому или иному виду деятельности, единственному, в котором могут полностью себя реализовать. Моцарт не мог не стать музыкантом, Пирогов — врачом, а он, Олег Ровнин, нашел себя здесь, на Сухаревке, в качестве оперативника, и ничем другим, пожалуй, больше заниматься в этой жизни не сможет. Даже при том условии, что своей смертью ему теперь точно не умереть. Вот и остальные, возможно, существуют по тому же принципу.

— Аргумент, — помолчав, кивнул Морозов. — Только и тут есть свое но. Ревина, не делай такое лицо. Я не пытаюсь доказать Олегу, что он предложил глупость, уж поверь.

— Я просто зевнула, вот и все, — возмутилась Елена. — Мне делать больше нечего, как Ровнина защищать. Тем более что на него никто и не нападает.

— Так вот, — продолжил Александр Анатольевич, — Олег, идея рабочая, да. Скажи, вот сколько, на твой взгляд, нам народу понадобится? Ну, если так, начерно?

— Человек пятьдесят-шестьдесят, — мигом ответил Ровнин, — больше не нужно. У нас нет цели вырезать вообще все вурдалачье поголовье Москвы, хотя бы потому, что она в принципе невыполнима. Всех не переловишь. Но есть три основных точки, принадлежащие московским семьям, вот их и накроем. Тем более что большая часть приезжих ближе к утру в их клубы и подтягивается.

— Разумно, — кивнула тетя Паша. — Более того — какая-то часть даже должна из Москвы целой уйти, чтобы новость о большой чистке по стране разошлась. Иначе чего ради всю эту карусель раскручивать?

— Разумно и резонно, — кивнул начальник. — И вот тут встает на первый взгляд вроде простой, но на деле определяющий вопрос: на какие шиши, господа сотрудники, мы это дело провернем? Полсотни человек! Их надо в Москву доставить, здесь расселить, какие-то суточные обеспечить, а после обратно отправить. Билеты, гостиницы... Это большие деньги, которых у нас просто нет. И взять их негде. Я уж не упоминаю о запросах, командировочных документах, которые придется оформлять, и прочей канцелярской чепухе.

Деньги, собственно, и были тем самым единственным моментом, который не укладывался в продуманную Олегом схему операции. Вернее, имелось у него одно предложение, которое могло бы данную проблему решить, но конкретно сейчас он его на обсуждение выносить не хотел. Просто потому, что не время. Плюс здесь нет тех, кто бы его идею мог не только одобрить, но и поддержать, например Баженова и Антонова. Ясно, что вариант «кто кого переорет» в этих стенах не работал никогда и работать не будет, но то, что Морозов не Францев, Ровнин понял давно. Не в смысле — один был титан, другой не пойми кто, нет. Просто Аркадий Николаевич если что решил, то после свою точку зрения не менял никогда, хотя и мог в той или иной ситуации проявить дипломатическую гибкость. А вот Сашу, если все по уму просчитать и по полочкам разложить, переубедить вполне возможно.

— Деньги — это всего лишь деньги, — встал со стула Олег и потянулся. — И потом — иногда миллион достать куда проще, чем полтинник на обед и сигареты. Сейчас важно другое — способны мы в принципе вписаться в вот такую тему? Речь идет не о том, чтобы одному вампиру башку отрубить, а о мини-геноциде. Последствия могут быть самые разные. И мы погибнуть можем, и те, кто на помощь приедет, и, что паршиво, гражданские тоже. Плюс отделу после может сверху крепко прилететь. Ясно же, что резня в центре города незамеченной не пройдет. То есть рисков куча. Но на мой взгляд, оно того стоит, поскольку в городе очень уж все хреново складывается. И дальше лучше не станет. Это как та беременность у школьницы — как ни надейся, а она сама не рассосется.

Морозов молчал, постукивая зажигалкой по столу, Ревина тоже.

— Надо с остальными поговорить, — перед этим как-то странно глянув на Ровнина, произнесла Веретенникова, — их мнение узнать.

— Если Славян скажет «нет», то я сильно удивлюсь, — усмехнулась Елена. — Как и Антонов.

— Вот в понедельник поговорим — и все узнаем, — припечатал ладонь к столу Александр Анатольевич. — Олег, у меня к тебе просьба — съезди к Ленцу. Может, он что расскажет про этих двоих? Вдруг они как раз в его клубе зависали? Глобальные планы передела столицы — это прекрасно, но текучку никто не отменял.

— Не вопрос, — прикрыв макушку ладонью левой руки, отдал ему честь правой Ровнин. — И потом еще кое-куда заскочу, лады? Надо мне по четверым убиенным в Воронове кое с кем пообщаться. Так что либо вернусь ближе к вечеру, либо отзвонюсь.

— Да, насчет этих бедолаг, — покивал Морозов. — Ты вроде про какую-то фотографию упоминал? Хоть покажи.

— Вот про эту. — Он протянул снимок, за последние двое суток побывавший в самых разных руках, начальнику. — Красота, а?

— Не то слово, — подтвердил тот, глянув на карточку и поморщившись: — Как их разделали-то, а? Павла Никитична, глянь. Сердце, горло, половые органы — все выдрали.

— Кто-то порезвился от души, — подтвердила уборщица, бросив взгляд на фото. — Но сразу скажу — это не нечисть и не нелюдь. На волкодлаков тоже можно не грешить.

— Мне то же самое уже сказали, — подтвердил Олег. — И еще — что это не ведьмы. От них, конечно, можно всякого ожидать, но здесь совсем уж перебор.

— А вот здесь не спеши, дружок, — покачала головой Павла Никитична. — Ты молодой еще, знаешь мало, видел еще меньше. Про Дару ты же слышал, думаю?

— Которая за городом живет и еще царя Гороха помнит? — уточнил Ровнин. — Ну да, есть такая. Но видеть ее не видел.

— Она, если у нее шлея под хвост попадет, человека так может разделать, что одни субпродукты останутся. Уж поверь. Да, если кому интересно — про хвост я упомянула не для красного словца. Она ведьма из старых, уверена, имеется он у нее. И пока его не отрубишь специально на то заговоренным клинком, шиш ее убьешь. Это тебе на будущее, вдруг пригодится.

— Спасибо. — Олег достал из кармана блокнот и ручку. — Знаний много не бывает.

— Что до этого фото — я подумаю. Есть у меня одна мыслишка. — Уборщица положила карточку на стол. — А ты, мил друг, убегать погоди. Ты давай-ка расскажи мне о своей беседе с этим... Как его...

— Ржавым, — подсказал Морозов.

— Вот-вот. Да в мелочах, максимально подробно. Слово в слово.