Кромешник. Том 3 (СИ)

Глава 21

Я шагнул в сторону дальней секции, туда, где стеллажи начинали срастаться с тьмой, и лампы под потолком уже не столько освещали, сколько обозначали факт своего существования тусклым, желтоватым мерцанием.

— Наталья Петровна, — вполголоса бросил я, — следите за Сидоровым, а то ещё увяжется за мной. Не хотелось бы, чтобы местная обитательница напугала нашего лейтенанта до усрач… до икоты.

— Если что, я могу немного его ослабить, отправив в обморок, заодно перекушу немного, — невинно отозвалась Голицина, продолжая висеть под потолком, — но могу вдохновляюще постонать.

— Только попробуйте, — буркнул я, — Не нужно наводить ужас на сотрудников ОАР, нам ещё с ними работать.

Секция, куда я направился, отличалась от остальных не только полутьмой. Я мгновенно почувствовал, что даже сам воздух в этой части архива оказался пропитан печалью и безысходностью.

Конечно, никто этого заметить не мог, кроме меня. Стоило зайти на более тёмную половину, как я ощутил щемящее чувство тоски. Видимо, Навья, обитающая здесь, транслировала мне свои чувства.

Пыльный запах бумаги сменился сладковатой затхлостью. Следы Нави всегда пахли одинаково, где бы они ни прятались: на кладбище, в старом доме или в полицейском архиве. Впрочем, я к этому привык, потому что уже давно имел дело с призраками.

До моего слуха донеслось едва слышное рыдание, и чем ближе я подходил, тем явственнее становился плач. Он был не громким, не истеричным, а уставшим, тихим, как если бы кто-то плакал уже столько лет, что просто разучился делать это в полную силу.

— Ну, здравствуй, — сказал я в пустоту между стеллажами, — Хватит прятаться, я тебя всё равно увижу.

Ответом стало движение слева. Я шагнул в проход между двумя стеллажами, и там, в нише, едва освещённой одинокой лампой, заметил скорчившуюся, полупрозрачную фигуру.

Женщина стояла у стола, на котором валялись раскрытые папки, словно их только что кто-то перебирал. Точнее, не стояла, а висела в нескольких сантиметрах над полом. На ней было одето простое выцветшее платье со старомодными застёжками, волосы собраны в не тугой пучок. Лицо я разглядеть не сумел, его контуры оказались размыты дымкой, так бывает, когда Навьи не получают достаточно жизненной энергии для своего существования. Четко различались только глаза, которые оказались тёмными, глубоко посаженными и очень живыми для мёртвой женщины.

Рядом с ней, прямо на краю стола, лежала толстая папка, перетянутая резинкой. Из-под обложки виднелся уголок фотографии.

Навья, слава Моране, была не агрессивной, во всяком случае, мне так показалось. Я не чувствовал жадного голода, только бессилие и усталость, как от человека, который слишком долго страдал и ничего не мог с этим поделать.

— Живой человек, новый. Не знаю такого, — тихо произнесла женщина, — Впрочем, какая разница? Всё равно меня никто не видит, даже этот смешной Артём, пусть и чувствует моё присутствие, знает, что я здесь, но не видит.

Голос у неё был обычный, немного хриплый, без затянутых пауз.

— Я вижу, — отозвался я, подходя ближе, — Меня зовут Алексей, я Кромешник, тот — кто ходит по Кромке, между миром живых и мёртвых.

Навья резко повернула голову, вглядываясь в меня, словно пыталась понять, правду я говорю или нет.

— Кромешник, — медленно повторила она.

— Ага, — подтвердил тихо, стараясь не спугнуть призрака, — Я тебя и вижу, и слышу, и даже знаю, что ты тянешь жизненную силу из Артёма Павловича.

Туман, из которого состояло лицо женщины чуть дрогнул, заколыхался, изменяя форму. Если бы она была жива, я бы сказал, что ей стало стыдно, но я не обольщался, зная, что мёртвым стыд не ведом.

— Он сам… — тихо начала она и осеклась, — Он позволил. Ему нужны были дела, нужны ответы, а мне — силы.

— Взаимовыгодное сотрудничество, — хмыкнул в ответ, — Только вот такими темпами, ты бедолагу скоро в гроб загонишь.

Я подошёл к столу и аккуратно подтянул к себе папку. Женщина следила за каждым моим движением, не отводя глаз. Мои пальцы ухватились за край торчащей из папки старой фотографии, и я вытащил её наружу.

На снимке была Навья, это я понял по фигуре и выразительным, темным глазам, в которых плясали смешливые искорки. Рядом с ней стоял мальчишка лет пяти, со взъерошенными вихрами и улыбкой до ушей. Судя по внешности — это были мать с сыном. Они находились на детской площадке. Позади виднелись качели, песочница и желтый, кирпичный дом с облупленной штукатуркой.

А вот и привязка, даже искать не пришлось.

— Как тебя зовут? — спросил я, хотя уже прочитал имя на обложке папки, где синим по желтому было написано: — «УБИЙСТВО ГРАЖДАНКИ АННЫ С. БОКАРЕВОЙ И ЕЁ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО СЫНА».

— Анна, — почти шёпотом ответила Навья, — А это… — взгляд её метнулся к фотографии, — мой Сашенька.

В эту же секунду рядом с женщиной шевельнулась тень, которую я раньше не заметил. Она уплотнилась, и передо мной начал формироваться силуэт маленького мальчика.

Он был гораздо тусклее, чем мать, как будто уже наполовину растворился на той стороне, глаза его оказались закрыты, или мне так показалось.

Присмотрелся. Это уже был не призрак, а всего лишь остаточный слепок души мальчишки, его крохотная часть.

— Сашенька спит, — торопливо пояснила Анна, — он почти ушёл. Я не даю ему… полностью, — в голосе Навьи прозвучала едва теплящаяся надежда, — Если я держу его тут, то он… он же живой, да?

Я выдохнул, чувствуя, как горлу начал подбираться комок.

Как объяснить матери, пусть и призрачной, что её ребёнок, так же, как и она, уже давно мёртв. Не поверит, будет стоять на своём до конца, бороться за псевдожизнь сына.

В эту минуту я понял, что Анна не просто привязана к фотографии. Она зацепилась за мёртвого ребёнка, удерживая его душу в Яви. Женщина оставалась здесь не из-за незавершённого дела, а потому — что пыталась спасти мальчика, хоть и не осознавала, что спасать уже некого.

— Анна, — произнёс спокойно, не пытаясь смягчить удар, хотя в душе творился полный переполох, — Твой сын мёртв, уже давно, то — что ты держишь здесь, пустая оболочка. Его дух давно ушёл туда, где ему положено быть.

Навья сжалась, как будто я её ударил.

— Не смей так говорить! — воскликнула она, — Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь! Сашенька жив!

— Анна, — мой голос прозвучал мягко, но в то же время твёрдо, — Ты можешь мне не верить, но твой малыш в другом месте, там — где ему хорошо и тепло, вот только… — я на минуту замолчал, — Немного грустно.

— Почему? — на автомате спросила призрачная женщина.

— Ему не хватает своей мамы. Саше не хватает тебя.

Навья залилась слезами.

— У-ууу! — разнесся по всему архиву протяжный стон, уверен, что его услышали и Куницын, и Сидоров.

Надеюсь, никто из них не ломанётся сюда и не спугнёт призрака.

Если поначалу я собирался развеять дух, который здесь обитал и наводил страх на сотрудников ОАР, то теперь, просто хотел помочь несчастной женщине обрести покой.

Навья замолчала, так же резко, как до этого взвыла.

На секунду в архиве стало так тихо, что я услышал, как скрипнула за моей спиной доска пола от осторожных шагов.

Не повернулся, не видел смысла, и так сейчас узнаю, кто именно из двух сотрудников ОАР, находящихся в архиве, набрался смелости и пришел в дальнюю секцию.

Скорее всего, это не Сидоров.

Я угадал, ровно через минуту за спиной послышался тихий голос:

— Алексей? — несмело окликнул меня Куницын. — Что у вас тут происходит?

Артём Павлович стоял на границе яркого света переходящего в тусклый. Плечи мужчины были напряжены, руки сжаты в кулаки. В его взгляде не было страха, скорее опасение и беспокойство, но беспокоился он не за себя и не за меня.

— Проходи, чего встал, — произнёс я, — Знакомься, это Анна Бокарева, Навья, которая тянет из тебя жизненную энергию.

Куницын вытаращил глаза, оглядываясь по сторонам и пытаясь разглядеть призрачный силуэт, но не смог этого сделать.

Сотрудник Отдела аномальных Расследований развёл руками и глянул на меня с растерянным выражением лица.

— Я знаю, что Анна здесь, но не вижу, просто чувствую.

— Чувствуешь?

— Да. Ощущаю её боль, тоску, безысходность. Это как… словно тебя опустили под воду, ты пытаешься выплыть, но не можешь. Нет возможности сделать глоток воздуха, словно тебя тянет всё глубже и глубже.

— Даже так, — протянул я задумчиво.

— Просто у меня очень высокая степень эмпатии, но не по отношению к людям.

— О-как, интересно, но ты не ведьмак.

— Не в полном смысле этого слова.

Ещё раз присмотрелся к Куницину. Действительно, мужчина ведьмаком не являлся, но что-то в нём имелось, то — что отличало его от обычного человека и эмпатия здесь была не при чём.

Ладно, с этим разберусь позднее.

— М-да, хреново с такой-то чувствительностью. Почему не дистанцируешься? Зачем в архиве целыми днями пропадаешь?

— Так жалко её. Я уже давно выяснил, что за призрак у нас завёлся. Может, моё присутствие облегчит Анне страдания. Вдвоем ведь не так тоскливо.

— А то — что она у тебя энергию тянет, это так… ерунда? Артем Павлович, ты себя в зеркало видел? Краше в гроб кладут.

— Я не тяну, — тихо всхлипнув, возразила Навья, — Он сам делится, чтобы я могла, — она запнулась, — чтобы мы могли быть вместе с сыном.

— Я добровольно, — упрямо поджал губы Куницин, — Должен же кто-то ей помочь.

— Помог, — проворчал я, — Ещё полгода и хладный труп.

— Не правда, — не согласилась со мной призрачная женщина, — Я мало беру, совсем чуть-чуть, он же не жалуется.

— Анна, — произнёс я спокойным, ровным тоном, — Ты знаешь, кто я, а значит, понимаешь, что пришёл я сюда не просто так и не уйду, пока не закончу дело.

— Дело? Я и мой сын для тебя всего лишь дело, Кромешник? — Навья ощерилась, злобно сверкнув глазами.

Покачал головой, замечая слишком резкие перепады настроения, типичные для призраков, долго находящихся в Яви, потевших надежду и утонувших в своем горе. Я чутко ощутил, что Анна Бокарева была на грани сумасшествия. Нужно было действовать немедленно, пока она не потеряла связь с реальностью.

Призрачная женщина посмотрела на меня с липкой, давящей усталость во взгляде и откровенной злобой.

— Ты пришёл забрать моего сына, — процедила она сквозь зубы, — Не отдам.

— Ты не права. Я пришёл отправить тебя к твоему сыну, туда, где вы будете вместе, — поправил Навью, пытаясь донести до неё свои слова, но та не хотела ничего слышать.

— Мой сын тут! Вот он, совсем рядом, — Навья погладила темную дымку, оформившуюся в неясный силуэт ребёнка, который то проявлялся сильнее — то совсем пропадал.

— Это всего лишь слепок, я ведь уже говорил. Его душа практически ушла в Навь, отпусти, ты только мучаешь собственного сына.

— Я… — Навья прикрыла глаза, не в состоянии смириться с происходящим, а я подумал, что будет очень трудно убедить Анну уйти добровольно.

В это же время у меня над головой прозвучал звонкий старческий голос:

— Ну, и что ты тут устроила, неразумная девка! — призрачная княгиня Голицина висела под потолком, и уперев руки в бока, с осуждением глядела на Бокареву.

— Пошла вон, старуха, — прошипела Анна, сжавшись вокруг дымного силуэта ребёнка, как наседка над яйцом, — Не твоё дело.

— Моё, ещё как моё, — фыркнула княгиня, плавно спускаясь ниже, подол её призрачного платья раздуло иллюзорным ветром, серебристые кружева зашуршали, будто настоящие, — Пока я здесь, ты — моё дело. Я, между прочим, уже целый пансион из таких, как ты, в Навь выпихнула, и все, заметь, потом благодарили. Правда, уже оттуда.

Ничего себе, Наталья Петровна даёт, врёт и не краснеет.

Анна зло усмехнулась, но в этой усмешке прозвенела усталость.

— Благодарили? Как же, не поверю ни единому слову. Само-то чего не ушла, раз там так хорошо?

— Уйду, когда придёт время, а пока у меня контракт, вот с ним, — Голицина указала костлявым пальцем в моём направлении.

— А мне плевать, — опять начала злиться Анна, прижимая к себе маленький дымчатый силуэт, — Я его никому не отдам: ни тебе, ни ему, — она кивнула в мою сторону, — ни вашей Нави.

— Ох, дура, — ласково, почти нежно произнесла Голицина, и от этого «дура» воздух вдруг стал холоднее, — Да он-то как раз и ушёл уже. Ты чего здесь держишь? Тень от свечи, когда огонь давно задуло. Трясешься над тряпичной куклой, воображая, что она ещё дышит.

— Врёшь! — Анна вскинула голову, — Я его чувствую. Он зовёт меня. Мой мальчик…

— Чувствуешь, — княгиня снисходительно кивнула, — Конечно, чувствуешь. Любовь вещь упрямая, цепкая, её даже смерть уничтожить не может, да и он тебя чувствует, но только не тут, а там, — Наталья Петровна мотнула головой куда-то в темноту, — А ты, горе луковое, за шиворот его хватаешь и назад тянешь, как в болото.

Анна тряхнула головой, тени в волосах клубами разлетелись по углам.

— Если мы уйдем, его заберут. Он окажется один. Он испугается…

— Испугается? — княгиня издевательски вскинула бровь. — Чего? Тепла? Памяти рода? Тех, кто его там встретит? Да и не будет он один, сколько раз повторять, вместе останетесь.

Я, конечно, не был уверен в правдивости слов Натальи Петровны, но хотел надеяться на лучшее.

— Посмотри на это, — Голицина щёлкнула прозрачными пальцами.

Воздух вокруг дымного силуэта ребёнка дрогнул. Муть, из которой он был соткан, на миг посветлела, и Анна невольно ахнула, увидев как на месте темноты мелькнул иной свет: мягкий, тёплый, манящий. Тень мальчика дрогнула и потянулась туда.

— Уа-ааа! — Анна взвыла, словно её саму начали рвать на части, и кинулась вперед, пытаясь перекрыть свет, затягивая его собой, своей тоской, страхом и болью. Свет померк.

— Вот, вот, — устало протянула княгиня, — Видала? Он тянется туда, где хорошо, а ты каждый раз влезаешь, как базарная клуша: Не пущу! Моё!

Анна вздрогнула, скривилась, будто её ударили.

— Я делаю всё, что могу…

Я внимательно наблюдал, не вмешиваясь в разговор двух призраков, заодно повернулся к Куницину и приложил палец к губам, тем самым показывая, чтобы он молчал.

Артём Павлович никого не видел и не слышал, но понимал и чувствовал, что сейчас происходит что-то очень важное.

— О, началось, — княгиня закатила глаза, — Делаешь что можешь? Прямо сейчас, ты его мучаешь. Ты хоть понимаешь, каково душе, когда её тянут в разные стороны? Там зов, покой, твои предки руки протягивают, а здесь ты, с воплями и слезами, вцепилась как клещ, не пускаешь. Сколько раз ты его уже дёрнула назад, а?

Анна замолчала, только плечи у неё опустились и мелко задрожали. Кажется княгине Голициной удалось достучаться до безутешной матери.

— А знаешь, что бывает с такими детскими душами, если их долго рвать на части? — Наталья Петровна решила закрепить успех и добить Бокареву своими рассуждениями, — Они ломаются, вместо светлой души твой мальчик станет непроглядной тьмой, без памяти, без имени. Ему не будет места ни в Нави, ни в Яви, он навсегда останется между ними. Тебе этого надо?

На Кромке, — отчётливо понял я, — Только вот откуда у Голицной подобные знания, если она триста лет безвылазно сидела в своей усадьбе и не казала оттуда своего длинного носа?

— Нет… — прошептала Навья совсем по-человечески, — Я хочу Сашеньке только самого лучшего.

— Так отпусти, — хищно ухватилась за её шёпот призрачная княгиня, — Разожми объятия и позволь ему уйти, и сама отправляйся следом. Тебе тут не место, Анна. Ты давно умерла, просто не хотела с этим смириться и сыну не даёшь, даже не сыну, а жалкому, бледному подобию его души, слепку, в котором от разума практически ничего не осталось.

Навья сжала губы в тонкую линию.

— Я не могу. Если я разожму объятия, он уйдет и забудет меня.

Голицина громко расхохоталась, звонко, почти весело, но в этом смехе я почувствовал презрение.

— Трусиха! Забудет? Вы только послушайте её, — княгиня обернулась ко мне, будто искала поддержки, — Она, видите ли, думает, что память — это её мёртвая хватка, дурочка. В Нави помнят всех, даже тех, кого стыдно вспоминать. Там твоя бабка знает имя своей прабабки, а та — ещё дальше. Ты думаешь, там не найдут место для маленького мальчика и его матери? — голос Натальи Петровны смягчился, но не потерял ехидства, — Если, конечно, мать у него не настолько упрямая, чтобы зависнуть в Яви, а потом превратиться в нечто неуправляемое, которое подлежит уничтожению, без права на перерождение. Ты на себя посмотри. Ты кого и что защищаешь: ребёнка или своё право страдать? Тебе нравится это чувство, да? Сидеть тут, прижимая к себе дым и реветь, потому что в обратном случае, придётся признать, что твоя земная жизнь кончена.

Анна вздрогнула, словно княгиня вслух произнесла её самую страшную тайну.