Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 1 Глава 10

1449, май, 28. Константинополь

Константин медленно подъезжал к месту, которое некогда олицетворяло могущество Восточной Римской империи. Ее сердце, душу и совесть. К храму Святой Софии.

В будние дни сюда мало кто ходил. Особенно по утрам.

Да и зачем?

Службы же нет. Ее проводили только по воскресеньям из экономии.

А храм местных давно уже не удивлял и не привлекал. Тем более что внутри его состояние удручало: денег же на ремонт росписи и мозаики у патриарха не имелось. Ну кому охота пялится на обшарпанное здание со следами былого величия? Это же настроение портить только…

Император остановился у ступенек. Спрыгнул с коня, отдавая повод одному из стражей. И повернувшись к храму, хмыкнул.

Деньги…

Он и сам испытывал их острейший дефицит. Те средства, которые удалось найти в заначке Алексея Ангела, было буквально «на один зубок». Казалось бы — тысяча двести дукатов! Больше, чем годовой доход императора за прошлый год. Но есть нюанс. Этих денег хватило бы лишь для того, чтобы оплатить, например, от двадцати пяти до сорока тяжелых пехотинцев в хороших доспехах. И то — всего на один год.

В хозяйстве же одного только дворцового комплекса Влахерн дыр было СТОЛЬКО, что и десять тысяч дукатов улетели бы в одно касание. И это без ремонта старых корпусов.

Денег требовало буквально все.

Как там говорится? Денег нет, но вы держитесь? Только наоборот.

Так-то средства в городе имелись. И немалые. Просто они были сконцентрированы не в тех руках и по возможности выводились. Например, Константин уже знал о том, что многие состоятельные люди Города имели в банках Италии… хм… некоторые накопления на черный день по пять-десять тысяч дукатов. А местами и больше или даже сильно больше.

И это — внешние, практически публичные резервы.

По шепоткам, которые до него доходили, в особняках самых значимых игроков хранилось заметно больше. Из-за чего у Константина уже неоднократно возникали мысли про экспроприацию экспроприаторов.

И он бы так и поступил. Одна беда — запустить этот процесс мог. Дело нехитрое. А вот как его оставить — неясно. Тут ведь получается, как с волками, что вкусили человеческой крови. Если толпа начнет грабить — потом только кровью и жестким насилием гасить. Войск же у него не имелось и быстро в условиях критической турбулентности их собрать нереально в подходящем качестве… Если не сходить с ума и не «сливать» все вырученные средства на наемников…

В голове витали мысли о кредите.

Банки Италии в принципе могли выделить несколько тысяч дукатов. Под скотский процент, но наняв на них хотя бы две-три сотни латников, можно было порешать вопросы внутри города.

Решение?

Решение. Но есть нюанс — выигрывая город, он полностью уничтожит свою репутацию и легитимацию в глазах ключевых игроков Востока. Для османов он станет марионеткой Папы. Для православных — униатом и предателем веры. Ну и так далее. Иными словами — тактически верный шаг и вполне очевидный шаг вел к стратегическому поражению. Почему? Так удержать город в настолько враждебной среде будет попросту нереально. Просто из-за распада тылов. У него земля станет гореть под ногами. Нет. Здесь требовалось иначе… по-византийски всю эту свару растаскивать…

Константин толкнул створку двери и вошел в храм.

Внутри было гулко и сумрачно. Свет пробивался только через редкие окна, да лился из немногочисленных свечей да лампадок. Из-за чего создавалась такая атмосфера своеобразного нуара.

Он прошел в центр главного зала.

Закрыл глаза.

И начал слушать. Но не столько окружающее пространство, сколько себя. Пытаясь поймать отклик в душе. Духовник ему все уши прожужжал про индивидуальный мистический опыт, умную молитву и прочее.

Минута.

И ничего.

Только гулкая пустота, да пыль, что лезла в нос.

Редкие посетители постарались не отсвечивать и, приметив императора, спешно удалялись. Тихо. Служки же и в обычное время не привлекали к себе внимания. Все, что он мог услышать, это шаги. Тихие-тихие. И отдельные отголоски шепотков. Что вкупе создавало удивительно мистическую атмосферу, словно он в какой-нибудь компьютерной игре зашел в помещение, полное призраков.

Немного постояв, Константин прошел вперед и остановился недалеко от закрытых алтарных ворот. Перекрестился, поддавшись скорее рефлексу, который исходил от старого владельца тела. И… он испытал какую-то непреодолимую тягу что-то сказать.

Был ли он верующим?

Сложно сказать. Он всегда держался в стороне от этого вопроса и просто занимался делами, полагаясь только на себя. А тут… не то чтобы вдруг поверил. Нет. Просто возникло желание что-то сказать. Не столько для Него, сколько для себя. Все-таки ситуация, которую он пытался переломить, выглядела отчаянной…

Но вот те раз — в кой-то век собрался помолиться, а в голове его всплывали только пафосные фразы из разных песен в духе «дай мне меч, дай мне ярость» и так далее. Глупо? Возможно. Но почему именно сейчас они начали вспоминаться?

И тут он услышал шаги. В этот раз отчетливые и частые, словно кто-то семенит, быстро приближаясь. И когда этот человек уже почти подошли, император, не оборачиваясь, произнес:

— Я думал, что вы будете меня встречать у входа.

— Мне не сообщили, — неловко оправдался патриарх, а потом, словно спохватившись, заговорил: — Государь, я рад, что вы пришли. В городе ходит столько слухов… тревожных слухов.

Константин повернулся и вполне доброжелательно поглядел на Григория, а потом произнес:

— Вы выглядите так, будто вам изменяет собственная армия.

— Точнее и не выразиться, — скривился он. — Мои распоряжения игнорируются. Пресвитеры тянут время. Диаконы «теряют» циркуляры. И прочая, прочая, прочая. Хуже того — клир отказывается служить по униатскому чину, даже тот, что вроде как на словах за него. Они ссылаются на «неясность канона», «отсутствие воли народа», «страх соблазна» и много еще чего. А на деле — они ждут.

— Чего же? — поинтересовался Константин.

— Османов, — почти выплюнул патриарх. — Они ждут, когда султан войдет в город, и тогда им не придется больше делать выбор. Они видят в султане защитника православия.

— Угу, — покивал император с полным равнодушием.

— Вас это не трогает?

— Они сделали свой выбор.

— Но это смерть! Разве они не понимают, что султан — это льстец, который тешит их самолюбие, пока ему это нужно. А как возьмет город, так им тут и конец им! Они уже будут не нужны!

— Вся беда в том, что они уже проиграли вот тут, — постучал Константин себя по голове. — Совсем. Они уже в душе подданные султана. Не удивлюсь, если эти люди уже подумывают о переходе в ислам, чтобы как можно удобнее пристроиться в новой жизни. А что вы им предлагаете? Вы серьезно думаете, что эти люди будут за себя бороться?

Молчание стало тяжелым.

— Нам нужно утвердить унию, — наконец сказал патриарх глухо. — Быстро. Публично. Открыто. Чтобы Рим увидел, что Константинополь подчинился. Тогда Папа будет вынужден прислать помощь.

— Вынужден?

— Он давал такое обещание.

— Устно?

— Он поможет, — упрямо сказал Григорий. — Он обязан нам помочь, иначе зачем все это?

Константин подошел ближе и, положив ладонь ему на плечо, спросил:

— Вы читали Laetentur Caeli?

— Конечно.

— В оригинале?

— Разумеется.

— А я вот — нет. И… Вы знаете, на самом деле мне ужасно неловко за то, что случилось у Софии тогда.

— О чем вы? — нахмурился Григорий.

— О суде и экспертизе. Я ведь не юрист и не всегда могу разглядеть, какую норму уместно применять, а какую — нет. И мне уже говорили, что я своей выходкой создал вам много трудностей.

— К чему вы это говорите мне СЕЙЧАС?

— В Laetentur Caeli есть хоть один пункт, прямо обязывающий Рим о помощи?

— Нет, — несколько неуверенно ответил патриарх. — Но его там и не требовалось писать.

— Да? Может быть, вы тогда видите могучее войско, что громит османов и расширяет владения империума? — последнее слово он нарочито произнес на латыни, отчего его собеседник скривился. Видимо, не видел он Восточную Римскую империю именно как самостоятельное явление. Только как зависимую структуру от Рима и его воли…

— Государь, если вы сомневаетесь в унии, вы подрываете последнюю надежду города! Нам попросту неоткуда больше ждать спасения. Православные государи слабы, далеки и не спешат помогать нам. Без Рима нас уничтожат.

— Я сомневаюсь не в унии. Я сомневаюсь в Риме. — произнес Константин, прямо и открыто глядя на собеседника. — Или вы считаете, что Папа сможет убедить правителей Запада рисковать кораблями, людьми и золотом ради города, который уже мертв? Вам не кажется, что он попросту купил наши души для пущего своего престижа?

Григорий сжал губы.

— Вы говорите как циник.

— Предпочитаете увидеть во мне лирика? — расплылся в улыбке император. — Не стоит. Вам не понравится.

Повисла пауза.

Патриарх молчал. Он внимательно смотрел на собеседника и ждал. Ему было уже совершенно ясно: Константин пришел не просто так и что-то хочет предложить. Вопрос только в том — что.

— Вы не станете меня переубеждать?

— В чем?

— Чтобы я поумерил свой цинизм.

— Вы же понимаете, что мы не можем отказываться от унии? — вкрадчиво посмотрев на императора, спросил патриарх.

Константин криво улыбнулся.

Это было все слишком очевидно.

Вся торговля Константинополя полностью контролировалась итальянцами. Откажись они от унии, и Папа найдет способ перекрыть этот краник, причем быстро. А значит, что? Правильно — Город в горизонте нескольких месяцев оказывается в ситуации голода, полного финансового коллапса и совершенного распада. В такой ситуации османам не придется его даже штурмовать.

Но и идти дальше в унии было нельзя. Потому как Афон, выступавший главным центром легитимации местного православного кластера, попросту бы уничтожил их. А Константин и так находился словно в осажденном лагере…

Понимал ли это Григорий?

Кто знает… Но судя по взгляду, он был полон решимости как раз спровоцировать элиты и толпу… Поэтому свою тезу Константин произнес сильно мягче и как-то доброжелательно:

— Конечно, понимаю. Из-за чего я и пришел к вам. Мне нужны все документы. Текст Laetentur Caeli. Акты Собора. Переписку с курией. Все.

— Что⁈ Но… Зачем?

— Чтобы понимать, чем и как мы собрались торговать. Надеюсь, что вам не нужно напоминать — одно неверное движение и нас растерзает толпа. Что вы так на меня смотрите? Толпа и за меньше разрывала людей. Выжить и все сделать правильно, чтобы комар носа не подточил.

Патриарх смотрел на него долго.

— Вы владеете латынью?

— Свободно.

— Хорошо, — тихо сказал Григорий. — Вы получите все. И людей, чтобы помочь с разбором.

— Сегодня до полудня?

— До вечера.

— Благодарю. Буду ждать.

Дальше разговор не пошел.

Патриарх попытался «раскрутить» императора на деньги, без всякого, впрочем, успеха. Потому как тот встречно стал просить денег, апеллируя к тому, что негоже в императорской резиденции держать все храмы в упадке.

А в самом конце он вообще выдал:

— У меня денег нет.

— Я слышал, что вы нашли казну Алексея Ангела.

— Я нашел его тайник, где он хранил истлевшие меха. Когда-то они представляли ценность, но это было очень давно.

— А как же золото? — растерялся Григорий.

— Увы, — развел руками император. — Слухи, порою просто слухи.

Дальше он тепло попрощался и удалился, направившись к себе.

Час.

Какой-то жалкий час и Константин со своими людьми уже вошел в свои покои. Все-таки «чапать» через весь город — не ближний свет.

Переоделся.

Выслушал доклад о том, что «в Багдаде все спокойно». Не такими словами, конечно, но с той же сутью. И направился в подсобку, где ставил эксперименты…

Комната была узкой и низкой.

Не покои, а кладовая, переделанная под мастерскую. В углу маленькая жаровня, на ней конструкт из меди и стекла, включая трубки. А рядом — труба естественной вентиляции.

Константин закрыл за собой дверь.

Здесь было тихо.

Здесь Город не существовал.

Здесь он оставался наедине с перегонным кубом, купленным у итальянцев в Галате, словно с осколком другого мира.

Он подошел и развел огонь. Заправил реторту загодя подготовленной массой измельченной мяты, замоченной в воде. Подождал какое-то время. Даже чуть подремал, включившись только услышав бульканье — тихое такое, почти интимное. Потом первая капля сорвалась и упала в стеклянную чашу.

Кап.

Он смотрел на нее, как на живую.

Кап.

Кап.

Каждая капля казалась ему чистой, ясной, отделенной от всего лишнего.

— Вот бы так с людьми, — прошептал он, не обращаясь ни к кому. — Выпарить только хорошее, отделив грязь в осадок.

Где-то за стенами был город, полный слухов, страхов и разнообразной гнили… А здесь — порядок, дело, осмысленность какая-то…

Константин смотрел, как жидкость стекает в чашу. В этом было что-то почти гипнотическое. Как в детстве, когда он помогал отцу и деду. Да, не спирт или самогонка, а вытяжка из мяты. Но это было неважно — он чувствовал, как в голове это медитативное действие все успокаивает и упорядочивает.

И тут в дверь постучали, отчего он вздрогнул.

— Государь… — донесся осторожный голос слуги.

— Что случилось? — спросил Константин, недовольно скривившись.

— Государь, там посланник прибыл.

— От кого?

— Он говорит, что от госпожи Анны. Но я его раньше не видел.

— Веди к приемной зале, я сейчас выйду.

После чего спокойно все потушил, закрыл и вышел, сняв халат, который он тут накидывал…

Здесь стоял самогонный аппарат. Он про него и не вспомнил бы, пока не увидел у итальянцев.

Попытал их.

Порасспрашивал.

И себе заказал, решив поэкспериментировать. Денег он стоит терпимо — он и без «заначки Ангела» мог его себе позволить, а эффект от него был огромный. В перспективе. В плане производства ароматических масел, выделяемых из растений. Их местный аптекарь всего пять штук назвал[1], немало удивив…

С этими мыслями они и вышел к посланнику.

— Государь, — произнес тот, склонившись, и передал небольшое письмо.

Император коротко кивнул, и слуга принял послание. Константин же, не принимая эту бумагу, поинтересовался:

— Что она просила на словах?

— Ничего. Мне передала послание ее кормилица, что при ней живет.

— А сам что скажешь?

— Господин Нотарас объявил ее больной. Сказал, что какая-то прилипчивая болезнь, запретив всякие визиты и письма.

Секунда.

Зубы Константина скрипнули так, что это услышал и слуга, и посланник. Непозволительная слабость, но он не смог себя сдержать.

Пара секунд.

Он вернул контроль над собой.

— Благодарю. Это тебе за службу, — произнес император и, достав из кошелька золотой, кинул его визави, что ловко его поймал. — Ступай.

— Что мне передать Госпоже Анне?

— Кархарадон, — медленно произнес Константин.

— Что? — не понял этот человек.

— Передай ей это слово «Кархарадон». Она все поймет.

Тот поклонился и ушел.

Император же еще долго сидел и смотрел в пустоту, борясь с бешеным желанием разрушения, которое продолжало рваться наружу со все нарастающей силой. С ним редко такое случалось. Только по юности, из-за чего он и выковывал в себе дисциплину и самоконтроль… и развил их до такой степени, что, казалось, они стали уже базовой частью его личности.

Но нет.

То, что он загонял в глубокие подвалы всю свою жизнь… оно опасно оголилось, порываясь вырваться из цепей железной воли. Из-за чего только за первую четверть часа в его голове родилось с десяток планов по организации маленького экстерминатуса в отношении Лукаса и всей этой чертовой… проклятой элиты…

Месть…

Жажда крови…

Холодная ярость…

Все это настолько сильно в нем кипело, что никто из слуг не только не решался к нему подходить, даже входить в помещение. Просто чтобы на глаза не попадаться…

Духовника привели тихо и буквально запихнули в помещение. Словно человека в клетку со зверем.

Чуть постояв у двери и не видя никакой реакции, он перекрестился и сделал шаг вперед.

Никакой реакции.

Константин смотрел куда-то в пустоту взглядом настолько жутким, что от него по спине бегали мурашки.

— Государь… — осторожно сказал духовник. — Вас звали?

Император не ответил.

Тишина была густой, вязкой. Слышно было только далекое дыхание города и треск фитиля в лампаде.

— Государь, — повторил духовник, — я здесь.

И вновь тишина.

Он стал медленно подходить.

И вот когда духовник оказался в паре шагов перед Константином, тот моргнул и сфокусировал взгляд прямо на него — тот самый, полный холодной ярости и жути, отчего священнику захотелось отступить.

— Государь, — осторожно спросил духовник. — Что с вами?

— Fortitudo etHonos[2].

— Что? Я не понимаю.

— Ничего. Неважно, — усмехнулся император вставая. — Ступайте. Вижу, вы встревожены. Все в порядке.

— Я не могу оставить вас, государь. Вы… вы себя не видели… вам очень плохо. Вам нужна помощь.

— Вы хотите оспорить мой приказ? — с раздражением спросил Константин, подпустив во взгляд той бури, которую он прямо сейчас загонял «в подвалы» своей личности.

Тот отшатнулся и, поклонившись, удалился. Быстро. Словно ветром сдуло. Император же, подошел к окну. Окинул взглядом разруху, которая открывалась перед его глазами. И прошептал:

— Слабость… она моя слабость и они ударили в нее… Твари… — а потом добавив, крикнув: — Спиридон! Иди сюда.

— Да, Государь. — почти сразу заскочив в помещение, произнес слуга.

— Пошли кого-то за Скиасом. Передай, что мне нужны услуги его мастера по золоту. Все. Бегом.

Он испарился.

Константин же прошел в свои покои. И на восковой табличке начал прикидывать дизайн нового перстня. Обычная печатка, вся ценность которой заключалась в литере «Ω».

Да, душу грела эстетика, связанная с ультрамаринами. Но… нет. Здесь была не она. Он вспомнил фразу из Откровения: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец». То есть, власть и право завершать.

Они хотят поиграть?

Они поднимают ставки и нарушают правила, даже те призрачные, что остались? Хорошо. Тогда он остановит этот чертов мир, который сошел с ума. Если потребуется — уничтожит.

Главное, не делать шагов на эмоциях. Как там пелось? «Мы тактика, расчет и дисциплина, мы — буря, что сметает тьму с пути».

А перстень?

Шалость… наверное. Но он испытывал острую потребность в том, чтобы он был перед глазами. Как символ того обета, что он дал самому себе…

Спустя два часа посланник вернулся в усадьбу Нотараса и без промедления прошел к нему в покои. Туда, где сидел и сам Лукас, и его дочь, и Деметриос, и несколько их ближайших соратников.

— Доставил? — сухо спросил Лукас.

— Да, господин.

— Он прочел?

— Он даже в руку его не взял.

Нотарас с торжеством посмотрел на дочь, которая, впрочем, сохраняла спокойствие.

— Погодите! — Деметриос остановил загудевшие шепотки. — Опиши, что случилось там.

— Послание взял его слуга, а он сам попросил меня пересказать своими словами. И пришел в бешенство, когда узнал, что госпожа закрыта дома под предлогом болезни.

— Он написал ответ? — осторожно поинтересовался Лукас.

— Нет. Ничего писать не стал. Но на словах просил передать слово «Кархарадон».

— Что? — переспросил мегадука, явно растерявшийся.

Эпарх нахмурился. А Анна улыбнулась. Скорее даже оскалилась. Остальные побледнели…

[1] На латыни они назывались Oleum terebinthinae, Oleum rosmarini / Rosmarini aetheroleum, Oleum juniperi и Oleum spicae (aspic/spike lavender). Автор именно эти 4 масла нашел в книги «Liber de arte distillandi de simplicibus» (Страссбург, 1500). Пятым малом было розовая вода, которая поступала из Персии в крайне ограниченном количестве.

[2] Fortitudo et Honos (лат.) — Мужество и Честь. Но «fortitudo» это не просто храбрость, а стойкость, воинская выносливость, способность не ломаться под давлением, а «honos» не репутация, а общественно признанная добродетель воина.