Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 2 Глава 4

1449, июль, 29. Константинополь

Лукас Нотарас тихо вошел в келью, оставшись стоять у входа, ожидая пока его духовник: сухой и строгий мужчина в годах завершит свои дела.

Он что-то писал.

Мегадука не лез и не пытался даже заглянуть. Просто «ждал своей очереди». В обычные дни, быть может, он взбрыкнул и привлек внимание. Сейчас же… нет.

Больше десяти дней прошло с момента встречи императора с иерархами Афона. И этого времени хватило для того, чтобы слухи об их разговоре насквозь пропитали город. С цитатами.

Кто бы мог подумать?

Нашлись люди, которые решили подслушать.

Их, конечно, уже… хм… тоже нашли. Но было уже поздно. Из-за чего тронуть не решились, считая их приманками. Император мог использовать смерти свидетелей как инструмент обвинения. Через толпу.

Наконец, священник завершил свое дело. Отложил писчие принадлежности и посмотрел на мегадуку.

— Я думал, что ты придешь раньше. Проходи. Садись.

— Я… я бы пришел раньше, но я был в сильном смятении.

— Хуже… Намного хуже. Отче, я пришел к вам как отец, что познал горе.

— Анна? Она умерла? — удивился духовник.

— Хуже. Она беременна.

— Вне брака?

— Да, — серьезно сказал он. — Нагуляла, мерзавка мелкая.

— Церковь это осуждает, но… — развел он руками. — Я вам ничего не советую, разумеется. Всякая жизнь от Бога и губить ее грех.

— Анна пообещала руки на себя наложить, если я трону ребенка.

— Даже так? От кого? Это известно?

— От него.

Духовник в первые несколько секунд не понял и даже как-то вопросительно выгнул брови. А потом округлил глаза и нахмурился.

— Вы молчите?

— Я готов ответить, сын мой, но ты не задал вопрос. Анна, конечно, учудила. Но какой ответ тебе нужен? О чем?

— Едва ли я могу говорить за всех, но… мне кажется, что все уважаемые люди города ждут ответа.

— Вот как? — переспросил духовник, сохраняя серьезность. — Ответа на что?

— Он унизил церковь. Как церковь ответит ему?

— Кто унизил церковь?

— Константин! — не выдержав, выкрикнул мегадука.

— И в чем же это унижение?

— А вы не понимаете?

— Нет.

— Он загодя приволок наблюдателей в храм и спрятал их там. А потом выстроил разговор так, чтобы выставить Афон подельниками османов и покровителями воровства!

— Насколько мне известно, Константин никого не приглашал. Все пришедшие люди узнали о предстоящей встрече в порту от морячка, который собирался плыть в Афон.

— Как будто он на императора не работал⁈

— Он служил на корабле, что принадлежит монастырю Ватопед. Просто… он оказался очень разговорчивым и впечатлительным. И едва ли в его помыслах было что-то дурное. Наоборот. Он преисполнялся благодати от мысли, что император-униат приглашает иерархов Афона. В его голове это было едва ли не покаяние.

Нотарас нервно дернул щекой.

— Вот как? Это точно?

— Совершенно точно. Я был среди тех, кто его допрашивал. И мы его отпустили, ибо никакой вины в нем не увидели. Человек искренне радовался.

— Не понимаю, как он это сделал… — покачал головой Лукас.

— Он сказал, что слышал, словно кто-то болтал, будто бы счастье, если император и иерархи поговорят да примирятся. А на следующий день узнал: за кем и для чего их корабль выходит.

— Мерзко. Вы нашли тех, кто это болтал?

— Нет. Но это не важно. Потому что слова добрые и светлые. Что в них дурного? А сама сложившаяся ситуация — суть случайность.

— То есть, вы считаете, что это не император привел тех людей в храм?

— Нет. Причудливые слухи. — устало потерев лицо, произнес духовник. — Просто причудливые слухи.

Он знал, что они были… несколько неправильным. Словно их кто-то скорректировал. Но это все оставалось в плоскости недоказуемых факторов. Мало ли что кому показалось? Поэтому болтать о том и не стал.

— А сама речь? Разве она не унизительна?

— Сын мой, что ты хочешь услышать от меня? Я не вижу смысла обсуждать императора.

— Что? — удивился Лукас.

— Афон молится. Он не вмешивается. И я следую за ними в этом. К чему ты клонишь? Спроси прямо.

— Моя дочь беременна. От него. И если завтра Константина объявят проклятым, то… Вы понимаете, что я спрашиваю?

— Да.

— Как поступит Афон? Он посчитает его еретиком и узурпатором святости?

Духовник медлил.

— Вы молчите? — натурально напрягся Нотарас.

— Афон считает… — он запнулся, подбирая слова, — что есть грехи, которые видны сразу. И есть такие, что становятся видны только после их плодов.

— Это не ответ.

— Это единственный, который мне позволено дать.

Лукас наклонился вперед.

— Раньше вы говорили иначе. Раньше вы говорили, что император уже перешел черту. Теперь вы говорите так, будто ее больше нет.

— Нет, — тихо сказал духовник. — Я говорю так, будто ее больше нельзя провести мелом.

Он поднял глаза.

— Когда стены рушатся, линии на полу перестают иметь смысл.

— Вы говорите как человек, который перестал верить в собственную позицию.

— Я говорю как человек, который понял, что его позиция больше никого не защищает.

Это было ближе к правде.

— Афон отступил перед ним⁈ — прямо спросил Лукас с ужасом. — Неужели Афон признал его правоту⁈

— Афон молится и будет молиться за всех вас.

— И за Константина.

— И за Константина.

Лукас резко выдохнул и словно обмяк, приобретя вид совершенно растерянный.

— Нет… нет… этого не может быть… — тихо прошептал он.

— Иногда, — произнес духовник, — самая опасная сила — это когда вокруг человека образуется пустота. Когда никто не смеет стать против него.

— Это не Рим. Вы ведь говорите не о нем.

— Нет.

— И это не Афон.

— Нет.

— Тогда что?

Духовник медленно перекрестился.

— Мы все в руках Господа нашего. И я, и вы, и каждый из братьев на Афоне, и жители Города, и тот, кого Бог не спешит останавливать…

Лукас вышел в коридор с ощущением, будто пол под ним стал мягким. Император по-прежнему казался ему одиночкой. Но теперь одиночество Константина выглядело не слабостью. А знаком чего-то куда более опасного.

— Silentium ethasta, sub nocte etcastra, Carcharodon astra. — медленно проговорил он. Буквально по слогам. — Кархарадон. Охота началась. И первый удар оказался страшен.

— Говорят, — донесся из-за его спины голос духовника, — акулы чуют страх. Будто им нравится пожирать только тех, кто боится.

— Я его не боюсь. — хрипло ответил мегадука.

— Конечно, — покладисто согласился духовник. — Это похвально. Мой вам совет — подумайте над тем, зачем к нему приезжал тот жизнерадостный генуэзец и почему он ушел от него такой довольный. Говорят, что он светился словно начищенный дукат.

— Я… я подумаю…

Лукас вышел на свежий воздух, хотя и тут ему казалось, будто душно и у него перехватывало дыхание.

Ситуация складывалась скверной.

Очень скверной.

Афон не перешел на сторону императора. Нет. Он просто самоустранился, чтобы не спровоцировать толпу. И не потерять моральную легитимность. Защищать тех, когда уже открыто называли грабителями, кровопийцами и предателями он не решился.

Лукас стоял в полной растерянности.

Впервые за многие годы он не понимал, что происходит. В его глазах Константин был симулякром… он не имел своей власти. Ни денег, ни войск, ни влиятельных людей, которые его поддерживают.

— Кто за ним стоит? — прошептал Лукас. — Неужели Рим? Тогда почему Афон изменил свою позицию? Там… там же были еще какие-то слова на латыни… что же он такое сказал им?

Ответа не последовало.

Да его никто и не слышал…

Вечерело.

Константин стоял на внутренней стене Влахерн и смотрел на Город.

Небо было хорошим. Пасмурным. Оно должно было «притушить» луну. Сильную, большую и яркую — она уже проступала на темнеющем небе.

За воротами дворцового комплекса наблюдали. В этом император не сомневался. И сейчас развлекался тем, что пытался их всех приметить.

Каждый день получалось по-разному.

Вряд ли все интересанты забывали выставлять своих людей ежедневно. Тем более что приглядывать за воротами могли и местные. Вон тот мастеровой, например, который сидел под навесом весь день и возился…

— Государь, — произнес Иоанн подходя.

— Все готово?

— Да.

— Хорошо. Ступай.

Иоанн ушел, император же усмехнулся.

Поймал он тогда беглецов.

Они действительно прятались в том овраге и ждали, пока к ним выйдут покупатели. Но… не дождались.

Оружия при них действительно не имелось. Опасаясь быть опознанными, они просто заложили старьевщику все вещи, что могут их выдать.

Тому, что жил через квартал от дворца и давно служил каналом сбыта для всякой мелочевки, украденной персоналом. На этом и держался — буквально вопя о «серьезной крыше» и даже намекая, что со временем его можно будет завербовать.

Так что… сдались они без боя. Да и какой бой? Перебили бы их молча и все.

Десяток всадников отправился их конвоировать обратно в город, к императору. А остальные остались караулить гостей. Благо, что овраг с одной стороны был густо заросший кустарником — там можно было укрыться.

Всю ночь прокараулили, но никто так и не пришел.

Видимо, стража на воротах доложила кому надо. Или нет. Но, так или иначе, «покупатели» не явились. Беглецы вернулись во дворец. А Георгий Сфрандзи прибежал каяться. Еще до того, как император начал допрашивать задержанных…

Признался он во всем.

И они тоже.

Начав очень эмоционально каяться и просить прощения. Их всех он сразу развел по разным камерам и допрашивал исключительно изолированно. Однако… картина везде повторялась как зеркало.

Хуже того, он заметил взгляды своих бойцов. Сложные. Казнить СТОЛЬКО своих вчерашних коллег они не хотели. Да и не так уж и много у него было людей. Поэтому он решил поступить интереснее…

На рассвете в небольшом внутреннем дворике собралась вся дворцовая стража и несколько самых приближенных человек к императору. Вся. То есть, задержанные тоже. Их вывели и со связанными руками за спиной поставили на колени в ряд.

После чего Иоанн вышел и зачитал приговор.

Смертельный.

Страшный.

Детальный.

Потом развернуто перечислил, что ими было украдено. Зачем. Каковы их мотивы, так и цели заказчика, которые, очевидно, проступали.

Дальше выступил император, рассказавший о том, что «враг у ворот», и что «нам нужна одна победа — одна на всех», а не «воровство и измена». Причем говорил он развернуто. Остро. Без пощады.

А дальше настал черед духовника Константина, которого тот все ж таки выписал из Мореи. Вспомнил там толкового и лично преданного человека «в рясе», который с ним и огонь, и воду прошел. Пока еще воевать мог. А как руку потерял, так и подался в церковь. Принял рукоположение по ходатайству тогда еще деспота Мореи. Вот он и вышел, начав исповедовать приговоренных…

Время тянулось.

Осужденные уже даже не и слушали. Глаза опущены… погасшие. Вначале еще там читалась надежда. Искорки. Потом ее сменил ужас. А дальше… пустота… просто пустота.

Бойцы дворцовой стражи, стоявшие тут же, тоже менялись.

Если вначале они смотрели на коллег с сочувствием, то к концу этого действа, скорее со злостью, а в чем-то даже и с отвращением, считая, что те их предали и бросили умирать перед лицом грядущей угрозы…

Наконец, настал момент истины.

Константину требовалось отдать приказ и… все. Их бы вполне охотно удавили.

Но он молчал.

Смотрел на них и молчал.

— Государь? — спросил Иоанн.

— Враг на пороге, — тихо и с раздражением произнес император. — А мне нужно казнить этих мерзавцев. Это дьявольские происки, не иначе. Ибо каждый верный воин может стать той малостью, которая отделяет победу от всеобщей гибели.

— Да, государь, — согласился щитоносец. — Но ведь вы их осудили.

— Осудил, но… есть тот, кто может их помиловать, — сказал Константин и, подняв глаза к небу, перекрестился. — Наш небесный Император, что правит всем сущим.

— Но как? — пролепетал Георгий.

— Я прошу всех, кто стоит здесь и слышит меня, принести клятву молчания. Иных прошу удалиться.

Тишина.

Никто не сдвинулся с местами. Даже не пискнул. Только легкий ветерок шевелил ветви и листья в этом дворике.

— Повторяйте за мной, — громогласно произнес Константин. — Клянусь!

— Клянусь! — хором прогудели люди…

И так — слово за словом они произнесли простую, но острую клятву. А потом поцеловали тельный крест и широко перекрестились. Все. Для этого даже осужденных развязали, которые, впрочем, остались стоять на коленях.

— Хорошо. — произнес Константин, который себя уже пару часов психологически накачивал, из-за чего голос его и взгляд казался особенным. — Пусть помилование идет через клятву и искупление. Звучит легко и просто, но не стоит обнадеживаться.

Произнес он и взял небольшую паузу.

— Вы должны перед Всевышним принести торжественную клятву Его именем и своей душой. А потом надеть рубище и вступить в искупительный бой. Все же кто выживут… старой жизни не будет. Вы станете теми, кто кладет все что ни есть, даже свою душу, если потребуется, на защиту Империи и ее народа. Тот, кто становится Омегой в глазах Господа нашего — последней буквой и последним воином, идущим до конца. До любого конца!

Последнее предложение Константин выкрикнул и поднял свою правую руку, где на указательном пальце красовался золотой перстень с «Ω» на черненом поле.

— И горе тому, кто забудет свою клятву или дрогнет, ибо ад ему покажется раем!

Он опустил руку и вновь выдержав паузу, произнес, обращаясь к осужденным:

— Я не неволю никого. Вы можете прямо сейчас умереть, как и положено мерзавцам, которые предали империю, императора, свой город, своих боевых товарищей и самих себя. И никто! Никто не посмеет вас осудить!

Тишина.

Для этих людей, живущих в мире конца Восточной Римской империи, где все было пронизано молитвой и мистикой, это все звучало… серьезно. Предельно серьезно.

Но никто не отказался.

Впервые в их серой и в общем-то никчемной жизни им предложили умереть за что-то, а не просто подохнуть ничем. А уж если и сам император принял такую клятву…

Константин, конечно, этого не знал, но военные традиционно любили подобного рода корпорации, братства. Особенно в периоды тяжелых потрясений на почве особого мистицизма. А Афон уже постарался. Несколько веков взращивал этот самый мистицизм самым отчаянным образом.

— Хорошо, — торжественно прогудел Константин.

И достав свиток, подошел к Георгию и протянул его.

— Здесь текст клятвы. Она на двух языках. Сначала прочти ее на нашем, чтобы каждый понимал, что означают слова. А потом будешь читать по словам, как я.

Он открыл свиток и вскинул бровь:

— Клятва на латыни?

— Это очень древняя. — невозмутимо ответил Константин. — Написана на том же языке, как и законы Юстиниана, во времена первых христианских императоров, когда наши предки еще говорили на этом языке.

— Но латиняне…

— Это не язык нашей веры. Это язык нашего закона и права. Впрочем, если ты желаешь отказаться…

— Нет! — вскинулся Георгий.

Прокашлялся.

Император же отступил так, чтобы видеть весь импровизированный плац, где задуманное им начинало приобретать необходимые формы…

Сфрандзи прочитал содержание клятвы:

Перед живым Богом, под Его грозным ликом, Его именем, моей верной (Богу) душой, верной (Богу) Империи, правящему Императору я отдаю себя целиком — как слуга под высшей опекой.

Лица всех присутствующих слегка побледнели. Всех. Не только осужденных. Но никто не высказался.

А потом Георгий после излишне долгой паузы начал читать текст клятвы маленькими фрагментами. Кусочками по два-три слова.

И люди за ним повторяли.

Все.

Не только осужденные, но и остальные. И даже старый солдат в рясе, и тот решился… И лица у всех застыла одна и та же странная сосредоточенность. Они верили, искренне верили в то, что сейчас касаются чего-то особого, сакрального…

Córam Déō vívō, sub vúltū treméndō,

Per nṓmen éius, per ánimam méam fidḗle,

Impériō fidēlī, Imperātór regéndō,

Mē tótum trādṓ, sérvus et tutḗle.

Наконец, чтение было закончено. И все хором перекрестились, а после поцеловали тельный крест.

Рассчитывал ли на это Константин?

Нет.

Надеялся ли?

Безусловно…

— Frater repentia, — произнес император, — теперь вы братья искупления…

И вот теперь чуть больше сотни мужчин готовились нанести визит вежливости в одну усадьбу. Там, по сведениям Константина, располагалась группа… хм… вооруженных людей, которые наказывали тех, кто отказывался платить. Немного. Всего десятка два.

План был простой.

Поджечь фитили на горшках с горючей смесью и закидать ими эту усадьбу. А потом принимать выбегающих «на вилы». Он не поменялся. Просто… стал скорее ритуальным, чем действительным испытанием.

Наконец, последние лавочники закрылись, и через четверть часа улица перед дворцовым комплексом опустела. А потом наступила ночь. Быстро, как на юге и случается.

Император спустился во дворик возле стены, где со сложными лицами сидели люди в рубищах. Молча. Каждый был погружен в свои мысли и мистические переживания.

— Пора. — негромко проговорил Константин. — Я лично поведу вас…