Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 1 Глава 8

1449, май, 3. Константинополь

Тихо жужжали комары.

А легкий ветерок, который дул с Золотого Рога, был теплым, нежным, но чуть-чуть пованивал каким-то тленом. Видимо, опять что-то затухло на берегу залива.

Константин лежал на спине и глядел в темноту потолка.

Окно было открыто настежь, из-за чего до него доносились звуки, которыми жил этот дворцовый комплекс. Громко сказано, конечно. Комплекс. Так — несколько сооружений, набранных как бусы на нитку вдоль стены.

Смешно и больно.

Вроде дворец, а на деле он был вынужден размещаться даже хуже, чем некоторые городские богачи, живущие в своих просторных особняках.

Анна лежала рядом.

Обнаженная, чуть прикрытая тонкой шелковой простыней. И выглядела она в свете луны просто бесподобно. Во всяком случае, на его вкус.

Сегодня она осталась.

Сама.

Намеренно.

И он… он не жалел, что было странно… очень странно.

Обычно у Константина вызывало раздражение все, что он не контролировал и что выходило за рамки расчета. Но сейчас всего этого не наблюдалось. На душе было тихо и спокойно, а в голове ощущение правильности, что ли.

Отношения с этой девушкой зашли дальше, чем ему хотелось бы.

Он подставился и создал сам себе опасную уязвимость.

И все же — он не сожалел ни о чем…

Анна пошевелилась.

Потянулась и невольно коснулась рукой его тела. Чуть вздрогнула, явно с непривычки, ибо он был у нее первым. И она попросту не привыкла спать с кем-то рядом. Так что эмоции выдернули ее из сна, и она села на постель рядом, словно бы красуясь в лунном свете.

— Ты не спишь. — тихо произнесла она, глядя на императора.

— Сплю, — ответил он. — Просто с открытыми глазами. Так легче.

Она чуть хмыкнула — нервно, но без злости.

— Лжешь. Но красиво.

— Лгу. — охотно согласился он. — Зато от чистого сердца.

— Странные у тебя порой шутки, — мягко произнесла она, смешливо хмыкнув и проведя пальцем по его груди.

— Повторим? — спросил Константин, приподнимаясь на локте.

— Я не хочу, чтобы ты подумал… — начала она и остановилась, прильнув к нему, прижимая обнаженным тело.

— Я заметил. Думать стало сложно.

Она медленно вдохнула.

— В городе ищут тех, кто видел тебя… не только у Софии. Это ты и так знаешь. Но теперь… теперь ищут тех, кто слышал, о чем ты говорил с дельцами. Про шелк.

Константин промолчал.

Анна же продолжила: осторожно, словно ступая по тонкому льду:

— Они считают, что ты… слишком быстро берешься за дела. Что ты просишь помощи, но делаешь это без уважения и не понимаешь их. И это пугает. Но не бедняков. Тех страшит голод. Твои поступки страшат тех, кто привык жить в тумане.

— И кто именно? — спросил он.

— Их много, — ответила Анна. — И их можно называть по-разному. Это те люди, которых никто никогда не трогает. И которые привыкли, что закон — это для других. Ты же на площади у Святой Софии распространил новые правила и на них тоже. Особенно после того, как ты по наветам ремесленников и грузчиков осудил и казнил за взятки еще трех человек.

— Под радостный рев толпы.

— Который в них вселял ужас.

— Прямо нежные снежинки. — смешливо фыркнул император. Анна не поняла аналогии, так как снег не видела никогда. Лед — да, лед в доме ее отца держали, но там едва ли разглядишь снежинки.

— Они обсуждают мастерскую, — чуть помедлив, продолжила молодая женщина. — Твою. Шелк-сырец. Его передел. Деньги. Они говорят: «идея хорошая, но император лишний». Они не хотят с тобой делится и не думают про город. Им плевать — получится ли его удержать или нет. Им важно только то, сколько они смогут заработать. А дальше хоть трава не расти. Видимо, надеются пристроиться при османах.

Константин усмехнулся едва заметно.

— И как? Им уже удалось выбрать себе лидера?

Анна поморщилась.

— Просто ругаются. Но они не спешат, полагая, что время есть. И ищут подходы к тебе, чтобы уговорить.

— Еще что?

Молодая женщина отвела взгляд, а потом добавила.

— Они хотят понять, что ты сделаешь, если тебе скажут «нет» и что они сами будут заниматься шелком без твоего участия.

Константин промолчал думая.

Чувствуя, как в груди у него начинает ворочаться что-то тяжелое и старое, но привычное, медленно поднимаясь, словно из колодца. Это была не ярость. Он не мог себе позволить такой роскоши. Что-то другое. Словно кусок льда, после которого в голове у него наступал особый порядок…

Он знал, что сделает, если ему скажут «нет».

Ничего.

По крайней мере, не сразу.

Потому что у него не было сил. Во всяком случае таких, что бы хватило для слома местных инвалидных элит об колено. Ни физических, ни материальных, ни административных.

Он как император не обладал никаким аппаратом и канцелярии. Да и вообще — был фактически выключен из контуров управления, выступая своего рода символом.

Ни закона издать.

Ни какого-то распоряжения.

Ничего.

Юридически он был обрезан и локализован во дворце, а все его финансовые потоки очень тщательно отслеживались и дозировались. Настолько сурово, чтобы их едва хватало для скудного выживания. Большая часть богатых людей города имела средств заметно больше на постоянной основе.

В теории, конечно, власть у него имелась. Но реализовывать ее он мог, только через мегадуку, епарха и прочих сановников. То есть, тех, кого об колено ломать и требовалось.

Этакий почетный генерал. Он же главный «козел отпущения» в случае чего. Из-за чего события у Святой Софии стали важным и опасным прецедентом. Инструментом, с которым, впрочем, нельзя увлекаться. Поэтому он специально вчера устроил судилище, на котором казнил только трех взяточников, а двух отпустил оправдав.

Часто так делать нельзя.

Раз в месяц, максимум — два.

Но каждый такой акт не только поддерживал и укреплял популярность императора у толпы, но оздоравливал экономику города. Взяток становилось меньше, равно как и неправомерных поборов. Что читалось элитами, как прямая атака на них.

Ну хорошо — косвенная.

Тем более что формально он постоянно твердил о борьбе со злом и грехом, никогда публично не персонализируя его.

Мог ли он такое же провернуть с грандами?

Едва ли.

По мелким сошкам он имел возможность наносить редкие осторожные удары. Они были по сути своей беззащитны. Без денег, власти и связей. А уважаемые люди едва ли стали за них «впрягаться», если обвинение не касалось их лично и позволяло, сбросить свою вину на этих невезучих людей.

Привлечь к ответственности грандов у него попросту не хватало сил. Нет, конечно, он мог в старых традициях Рима науськать толпу, которая сможет разнести любую усадьбу и особняк. Но это слишком опасно и амбивалентно — против него могут применить тот же прием. А защищать Влахерн ему было нечем и некем.

Как можно ударить?

Чужими руками.

То есть, вынудив одну их часть гасить другую. Но… это не быстро и не так уж и просто, потому что они стараются дистанцироваться и опасаются сотрудничества с императором. Почему? Бог весть. Быть может, такая у них сложилась политическая культура…

Он повернулся к Анне.

— Ты сказала «они». Это кто?

Анна закрыла глаза на секунду.

— Я не хочу называть имена прямо, — произнесла она глухо. — Не потому, что не доверяю тебе. Нет. Но если это потом всплывет, то это страшно ударит по нему.

«По нему» было сказано так, что не требовало уточнения.

Константин улыбнулся, глядя на эту женщину.

Свою?

Он пока не знал. Хотелось думать, что «да». И ему нравилось, как она пытается защищать отца. Аккуратно так, без лжи сглаживая и выставляя его как де факто тайного сторонника императора. Это было хорошо. Ибо высшее счастье для любого мужчины заключается в том, чтобы встретить женщину, которая его не продаст.

Что бы ни случилось.

И это бесценно.

Поэтому его взгляд стал теплым и очень ласковым.

— Ты уверена?

— Я… — начала она и остановилась. — Я знаю, что его… уговаривают. Сильно. Ему показывают цифры. И при этом… — она горько усмехнулась, — все эти люди ни на миг не задумываются о городе.

— А он? — тихо спросил Константин, понимая, что весьма вероятно Анна ему сейчас врет. Просто чтобы защитить отца, который наломал дров и пока еще не понимает этого.

— Он любит себя, меня, мою мать… почившую, моих братьев и сестер, что преставились. Наш дом. И он готов на многое, очень многое, чтобы мы выжили и у нас все было хорошо.

Константин смотрел на нее внимательно и слышал в ее голосе странную смесь: гордость за отца и стыд за него же, уважение и усталость, принятие и непонимание.

— Это все из-за унии, — добавила Анна. — Если бы не уния… он бы уже давно… — она не договорила.

— Он бы давно что? — спокойно спросил Константин. — Сделал бы что-то?

Она промолчала.

Император же мысленно отметил, что, если бы не уния и не последствия, связанные с торговлей, он бы давно объявил Константина опасной ошибкой и пошел договариваться о его ликвидации. Так или иначе. Сейчас же… из-за давления итальянских торговцев ему приходило мириться с ситуацией.

Константин закрыл глаза.

Он думал. Не о себе, а о ходах.

Слова Анны об ответственности за утечку, скорее всего, обычная перестраховка. Едва ли они довольно глупы, чтобы предполагать неосведомленность императора по этому вопросу. Хотя кто знает? И то, что Константин взял себе на прокорм стайку уличных мальчишек, которые везде бегали и все слышали, эти уважаемые люди могли и не знать.

Да — оформил это все как благотворительность.

Скромную.

Скудную.

Но именно как ее, хотя на самом деле поступил прямо по заветам Шерлока Холмса. Из-за чего он уже получал большой поток слухов с улиц города. Да, не элитарные, которые может принести ему только эта женщина. Но игры элит отлично отдавались эхом в пыли… если так можно выразиться.

Через что он и допустил Анну к себе в постель. Если бы она постоянно врала и пыталась его использовать — дистанцировался бы. А так, сличая ее слова со слухами, он проверял и раз за разом приятно удивлялся.

Пауза затягивалась. Анна стала чуть тревожиться, поэтому, начав осторожно поглаживать императора по груди, тихо и ласково спросила:

— О чем ты думаешь?

— О том, как тебя спасти.

— Спасти?

— То, что ты со мной, выглядит со стороны этих… хм… уважаемых, как попытка твоего отца играть сложную игру. Его они едва ли атакуют. Он и сам вес имеет. И я вступлюсь, так как это твой отец. Поэтому они попробуют убить или его, или тебя.

— Кхм… — поперхнулась Анна.

— Он осторожен, а ты… ты уязвима. Более того, если тебя правильно убить, Лукаса можно будет надежно перевести на свою сторону. Например, отравив у меня тут.

— Это плохая шутка. — заметила она.

— Это не шутка.

Анна замолчала.

Константин рукой прижал ее к себе сильнее и спросил:

— Расскажи мне о них. Не имена. Характер.

— Анна приподнялась на локтях, стараясь заглянуть Константину в глаза. Волосы упали ей на лицо, она откинула их — жест получился слишком привычным, слишком домашним, почти интимным. Отчего у вновь кольнула мысль:

«Слабость… она моя слабость… моя уязвимость…»

— Хорошо, — тихо произнесла Анна. — Есть… хм… «перстень». У него обычно все пальцы в них. Пошло и вычурно, но он гордится. Любит говорить громко, чтобы все слышали и думали, будто он смелый. На самом деле — трус. Внутри мягкий… бесформенный. Если его прижать — сдаст даже родную мать. Что еще сказать? Очень жадный. Просто отчаянно. За выеденное яйцо удавиться.

Константин кивнул. Это было полезно. И главное — он понял, о ком шла речь.

— Дальше… хм… Есть один старик, который работает с золотом. Умный. Тихий. Умеет ждать. Никогда не скажет «да» сразу, если его спросить. Но если сказал, то все уже просчитал и точно согласен. Осторожен, но… мне кажется, он не из трусливых. С виду дряхлый, но внутри настоящая скала, о которую разбиваются волны.

— А что он хочет?

— Покоя и пользы. Воспитывает пятерых внуков от двух сыновей, погибших в море.

— А Метохитес? — спросил Константин.

Анна чуть напряглась, ей не понравилось, что прозвучало имя. Но все же ответила:

— Он умный. Любит быть умнее всех. Собран. Холоден. Очень упорядочен. Иногда мне кажется, что он не человек, а какой-то механизм. Удивительная память и чувство времени.

— Какая у него цель?

— Никогда его не понимала, — чуть пожала Анна плечами. — Он любит то, что делает. Любит свою власть. Мне кажется, что, если он почувствует, будто им управляют… — она покачала головой. — Он станет опасным.

Константин кивнул.

И Анна продолжила, выдавая аккуратные резюме на разных персон, которых знала давно. С детства. Слушая беседы и наблюдая.

По некоторым персонажам, вроде того же Метохитеса, Константин и сам имел хорошо оформленное мнение. Благо, что умел неплохо разбираться в людях. Да и слухи анализировал. Так что ничего нового Анна не сказала. А вот по остальным… Он и подумать не мог, что она столько всякого знает, показывая не важных игроков, даже средней руки, но слой за слоем вскрывая их взаимоотношения.

Любовь.

Ненависть.

Соперничество.

Совместные дела… и многое другое.

Это было удивительно интересно. Особенно в той связи, что Константин не обращал пока внимания на торговцев средней руки и тех, кто представлял внешние институции. Например, торговые дома Трапезунда или Грузии.

Самым же интересным являлось то, что Анна с удивительной последовательностью и аккуратностью избегала упоминаний отца. В голове императора он легко и четко проявлялся, так как роль слишком значимая, и становилось без пояснений, чем и зачем он занимается. Но молодая женщина прямо это не говорила. Поэтому он, мягко улыбнувшись, спросил ее:

— А твой отец? — спросил он.

— Отец… — произнесла она и замолчала.

Минуты на две.

Было видно — подбирает слова.

— Отец ненавидит хаос, но живет им, — наконец, сказала Анна.

— Что значит «хаос»?

— Я… я даже не знаю, с чего начать. С одной стороны, отец умен. Но с другой все его цели, что страсти. Да, он всегда хотел нас защитить и сохранить наше благополучие. Но это у него шло как желание, как страсть. Разумные же цели он всегда ставил ситуативно и менял без всякого порядка.

— Мне он показался довольно разумным. Во всяком случае, в оценке перспектив. Да, это упадничество, но рациональное и имеющее под собой немалый здравый смысл.

— Это не его мысли. Он впечатлился словами Метохитеса и воспринял их как свои. С ним такое бывает. И, боюсь, он этого даже не замечает. Отец просто принял рассуждения Деметриоса о том, что городу конец. Посчитал их правильными. И растворившись в них, стал ими жить.

— И давно?

— Давно, — чуть помедлив, ответила Анна. — Мне об этом еще мама рассказывала. Отец деятельный, страстный, находчивый и полный сил. Но он подвержен чужому влиянию и никак его не ограничивает собственным разумом. Он либо принимает его чувством, страстью, эмоцией, либо нет.

— Против унии он по той же причине?

— Да. — тихо, но как-то глухо ответила она.

— Хм…

— Понимаешь, — продолжила Анна. — Он привык к тому, что на нем держится равновесие в городе. И отец не понимает, как вписать тебя в равновесие.

— А почему так получилось, что все замкнулось на нем?

Анна тяжело вздохнула.

— Потому он, несмотря на свою позицию, очень гибкий и подвижный. Он способен говорить со всеми. Говорить и быть услышанным. Например, с теми же итальянцами. Да, он им не по душе, но они с ним разговаривают и договариваются о делах.

Она помолчала, затем добавила:

— А еще… — голос ее стал тише, — он не верит, что мы победим и султан это знает. Поэтому благоволит к нему. В тебя он тоже не верит.

Константин не ответил.

Анна быстро продолжила, словно боясь, что он разозлится:

— Он не верит не потому, что ненавидит тебя. Нет. Он не верит, потому что слишком много раз видел крах. Он родился в крахе. Он вырос в крахе. Он живет в крахе. И он умеет выживать в крахе. Из-за этого он Деметриоса и услышал. Из-за этого он ему и поверил. А ты… ты ведешь себя так, будто этот крах… этот конец можно отменить.

Константин смотрел на нее и думал: вот она, настоящая опасность.

Настоящая опасность — привычка к краху.

Город, который научился жить в умирании, будет сопротивляться любому, кто предложит жизнь. Потому что жизнь — это ответственность. А смерть — привычка.

Он протянул руку, положил ладонь Анне на затылок, притянул к себе и очень нежно поцеловал. Тепло-тепло. Прижимая ее словно хрупкое сокровище.

После чего тихо спросил:

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Я говорю с тобой, — ответила она.

— Нет, — возразил он. — Ты выбираешь сторону.

Анна замолчала.

Ненадолго.

После чего улыбнулась. Поцеловала его. И произнесла:

— Нет. Я не выбираю «сторону». Я ее давно выбрала. Еще там — в парке, когда навестила вас впервые. Сейчас же… я просто хочу, чтобы тебя… чтобы нас не раздавили.

— «Нас» — это кого?

Анна подняла глаза.

— Меня. Тебя. Отца. Город. Все сразу.

Константин коротко усмехнулся.

— Ты хочешь слишком много.

— А ты нет? — спросила она тихо. — Мне кажется, мое желание легко затеряется в твоих амбициях.

Он не ответил.

Анна осторожно провела пальцами по его груди, остановилась на шраме. У Константина было много шрамов, оставшихся от прошлого обитателя этого тела.

— Скажи мне, — попросила она, — что ты будешь делать? К чему мне готовиться?

Он смотрел в темноту, будто в ней могли быть ответы.

— Ты спрашивала, что я сделаю, если мне скажут «нет». Хм. Я не могу ударить по ним прямо и открыто, да и не хочу. И если я попытаюсь, то проиграю. Проявлю слабость, а она убивает быстрее меча.

Анна молчала слушая.

— Я поступлю иначе.

— Как?

— У меня есть идеи, но пока об этом говорить рано.

— Ты хочешь, чтобы я… помогла?

В этом «помогла» было все: и ее желание быть нужной, и ее страх, и ее готовность, и ее неопытность. И Константин почувствовал, как внутри него поднимается то, что он ненавидел в себе больше всего — привязанность.

Он сел чуть выше, опираясь на локоть.

— Нет, — максимально твердо и уверенно произнес он. — Ты уже помогла. Вовлекать тебя в активные действия нельзя.

— Но почему⁈ — порывисто спросила Анна.

Он посмотрел на нее.

Взял за плечи, крепко удерживая. И произнес:

— Потому что я не хочу тебя потерять. А ты и так — потенциальная цель для удара просто для того, чтобы начать открытую вражду между мной и твоим отцом.

— Константин, — прошептала она.

— Да.

— Если… хм… когда ты начнешь игру… — она замялась.

— Говори же.

— Обещай мне одно. Обещаешь?

Он не любил обещаний. Обещание — это долговая расписка, которую мир всегда предъявит в самый неподходящий момент. Но сейчас он сказал:

— Что?

— Постарайся не уничтожить отца. Прошу. Понимаю, может случиться разное. Но если будет возможность…

Константин молчал долго. Потом тихо ответил:

— Я сделаю так, чтобы он успел переобуться.

Анна закрыла глаза. В этом было и облегчение, и унижение — потому что «переобуться» означало: выжить, а не быть правым…