Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 1 Глава 5

1449, апрель, 15. Константинополь

Город гудел.

Не как улей, тише и не так опасно, но все равно — пугающе.

— Суд! Будет суд! — то и дело раздавалось то с одной, то с другой улицы.

— В Софии! — откликался кто-то еще, словно эхо.

Люди уже привыкли к слухам.

Они в этом городе были как ветер с моря: то холодный и свежий, то теплый и тухлый, то еще какой, постоянно меняясь. И мало кто вообще им придавал какое-то особое значение. Все уже привыкли к тому, что слухи используют влиятельные люди ради ударов друг по другу. Поэтому в общем-то игнорировали все, кроме того, за что платят.

Но сегодня слух был особенный.

Он интриговал.

Слова «суд» и «София» плохо укладывались в головах жителей. Горожане морщились, крестились, но все равно шли. Из любопытства и скуки. Жизнь-то у них отличалась не только бедностью, но и удивительной серостью — никаких ведь развлечений…

Константин не любил толпы.

Не боялся, нет. Именно не любил. В его понимании толпа являлась Хаосом, то есть, первородным злом. Из-за этого он с трудом смотрел на людей, которые с каждой минутой скапливались возле ступенек кафедрального собора. На лице — благочиние, в душе же — острое раздражение…

Императору остро требовались деньги. Ведь они кровь и экономики, и войны. Но деньги любят тишину и порядок. А там, где царит бардак, они не задерживаются. Поэтому Константину пришлось начать с небольшой демонстрации, заодно проводя дополнительный раунд собственной легитимации.

Не явный, но очень важный.

Наказывать самостоятельно он мог, ибо это его право. Но в текущем положении такой шаг мог дать козырь в руки его врагов, которые без всякого сомнения попытались бы вывернуть преступников в позицию мучеников. За веру. И такой ошибки император не мог себе позволить. Именно по этой причине он направился к Святой Софии торжественной процессией с полусотней дворцовой стражи.

Уже приведенной в порядок визуально.

Чистой. Свежей. Ухоженной.

Даже лица у ребят разгладились из-за того, что Константин добился исправного питания для них в столовой без воровства…

— Государь, — спросил подошедший патриарх, и вид он имел очень встревоженный. — Что происходит? Для чего вы нас сюда собрали?

За его спиной стояло два десятка иерарха из обоих лагерей — и униатов, и анти-униатов, что со сдержанным раздражением поглядывали друг на друга.

— Я пришел просить вашего совета, — громогласно произнес Константин. Так, чтобы и иерархи, и толпа услышала. — Я знаю, что в нашей церкви разлад, именно по этой причине мне и пришлось пригласить вас всех. Чтобы выслушать каждого.

Он дал знак, и стражники вывели вперед задержанных.

Воров.

Тех самых воров, которых он выявил во время ревизии.

Тех, что сбежали в первую ночь, пользуясь определенным сочувствием сослуживцев.

Константин сразу не стал предпринимать никаких шагов и, словно бы, забыл про них. А потом, спустя некоторое время, совершил стремительный ночной рейд со своей стражей. Благо, что эти «кадры» не догадались покинуть город и просто старались держаться подальше от дворца, живя спокойной жизнью. Кто-то перебрался к родителям или иным родственникам. Но никто не скрывался и не таился. Оттого ночной визит их всех и застал врасплох.

Опыта бойцам не хватило, а может и мотивации.

Многие сбежали.

Но четверку все же удалось взять. Включая того «дивного» чиновника, которого император «отоварил» ударом ноги в первый день у ворот Влахерн.

— Я обращаюсь к Святой Церкви, — максимально громко произнес Константин, — с просьбой рассудить по делу об осквернении императорского дома.

Священники напряглись.

— Сын мой, я не уверен, что это стоит обсуждать так, — осторожно возразил патриарх.

— Я прошу Святую Церковь рассудить, является ли святотатством, соблазнением верных и несправедливостью против богоустановленного порядка[1] то, что делали эти воры. — проигнорировав возражение, прогудел Константин.

Это была старинная формула, но давно не применяемая… да и вообще — больше символическая, чем практическая. Каждый из иерархов отлично понимал, почему этих людей притащили сюда. И они знали, что императорский дом являлся частью сакрального порядка, из-за чего воровство у него — суть святотатство. Вымогательство взятки же это соблазнение верных, а ложь в документах или ненадлежащее исполнение своих должностных обязанностей, ведущие к голоду людей на службе — несправедливость против богоустановленного порядка.

Император же…

Он специально вывернул обвинение так, чтобы ввести его в юрисдикцию Церкви. Через что переложить всю ответственность за принятие решения на иерархов.

Патриарх замешкался.

Он отлично все понял, но имел шаткое положение, из-за чего растерялся, опасаясь его ухудшить. Однако через несколько секунд его колебаний вперед выступил один из настоятелей анти-униатов. Момент острый и медлить с реакцией означало оправдать воровство со стороны церкви, что влекло необратимые последствия.

— Вы хотите, чтобы Церковь благословила кровь? — спросил этот настоятель.

— Нет. — решительно произнес Константин. — Я хочу, чтобы Церковь назвала вещи своими именами.

Настоятель задумался.

Ситуация очень неудобная.

Чем все это закончится, он пока не понимал. Чувствовал, что ничем хорошим. Он вообще императору не доверял. Хотя тот просил просто рассудить с позиции Церкви. Ничего особенного. Но отказать ему — катастрофа, ибо потеря статуса в глазах горожан. Сильная. Кому как не к Церкви обращаться за такими вопросами?..

— Есть ли свидетели их злодеяний? — спросил иерарх после некоторой паузы.

— Да. — произнес Константин.

Махнул рукой и из его свиты вышло несколько стражников, которые рассказали… все рассказали. И о том, как товарищи их обворовывали, лишая еды и одежды, и о том, как тащили книги, включая старые, церковные, и прочее.

Они уже к тому времени созрели и на контрасте поняли все. Собственно император и решился на задержание воров только тогда, когда дворцовая стража утратила к ним сочувствие.

Настоятель выслушал.

И другие клерики тоже. Сурово поглядывая то на схваченных воришек, то на императора, то на стражников, то на толпу… особенно на толпу, которая явно закипала от показаний. Простые люди ведь много терпели от всякого рода воров и поборов… тех самых, что шли «на жизнь города».

Наконец, свидетели замолчали.

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — громко спросил иерарх, обращаясь к обвиняемым.

Те стали что-то мямлить под растущий гул толпы. Опасный. Недовольный.

— Довольно! — гаркнул он, опасаясь закипающей толпы.

— Отпустите их! — визгливо выкрикнул кто-то из толпы. — Отпу… — но крик резко оборвался и более не повторялся. Видимо обыватели рассудили правомерность этой гуманистической позиции по-своему, по-свойски.

— Что скажет Святая Церковь? — громко поинтересовался Константин, выждав достаточно большую паузу, ожидая продолжения выкриков. Но их не последовало.

Иерарх из анти-униатов едва заметно вздрогнул. Он тоже слушал и явно рассчитывал на поддержку толпы. Но она, очевидно, была на стороне обвинения. Поэтому с явной неохотой он произнес:

— Эти люди виновны в святотатстве, соблазнении верных и несправедливости против богоустановленного порядка. Но поступки их не были злонамерены против веры. Посему я налагаю на них временное проклятие[2] до покаяния и возмещения.

Иерархи и настоятели, что собрались у Святой Софии начали реагировать. Кто-то молчал насупившись. Кто-то охотно высказывался, поддерживая коллегу. Однако потихоньку согласились все, хотя и провозились почти четверть часа.

Император не спешил.

Он хотел, чтобы каждый из них ответил и, если кто-то пытался отмалчиваться, громогласно к нему обращался. В духе «А что думает по этому вопросу такой-то?»

На самом деле формула приговора выглядела достаточно мягкой. Почти будничной. За исключением того, что возместить никто из них ничего не мог.

Константин же, выдержав паузу, спешился и поклонился иерархам. Низко и правильно. Ну, почти. Он совершил довольно характерный японский поклон с прямой спиной. Глубоко, но… спина не согнулась. После чего отошел с помоста, сел на коня, которого ему подвели, и максимально громогласно объявил:

— Вне Церкви нет закона!

Толпа ахнула.

— Отныне этих людей более не защищает закон. Любой может их убить, ограбить, избить или продать в рабство. До покаяния и возмещения! Но возместить они не в силах. Посему, власть данной мне при вхождении на престол, я приговариваю этих людей к смертной казни. Дабы не множить их мучения!

Произнес он и крутанулся на коне, который захрипел от близости возбужденной толпы.

— И помните! — выкрикнул Константин. — Вымогательство взятки — суть соблазнение верных! Воровство у василевса — святотатство! А служебный обман или неисполнение своих обязанностей, ведущие к урону тем, кто служит — есть несправедливость против богоустановленного порядка!

Замолчал.

Медленно обводя толпу взглядом.

Затихшую.

Обалдевшую.

А уж как иерархам стало не по себе, от осознания того, что провернул только что Константин. И ведь не возразишь. И ведь не оспоришь. Тем более теперь, когда приличная часть города сама видела и слышала все. И эти простые люди, которые давно и основательно устали от поборов, любого растерзают, кто рискнет опротестовать эти слова.

— Увести и казнить! — рявкнул он своим стражникам.

И те поволокли воришек к заранее уговоренному месту. Где и исполнили приговор.

Просто.

Буднично.

Без лишних затей…

Вечером того же дня к нему наведались гости: крупные дельцы столицы. Вид они имели нервный и встревоженный. Не хотели они к нему ехать, планируя проигнорировать приглашение, или как-то оправдаться. Анна Константину об этом накануне рассказывала, ибо слышала разговоры отца.

А тут — явились.

Не стали искушать судьбу… слишком уж лихо Константин повернул ситуацию там, на площади, нанеся им по сути очень неприятный контрудар. Он ведь перевел взяточников и тех, кто должным образом не старается по службе, в положение крайне печальное. Разумеется, закон суров, но мы все люди и умеем договариваться. Но… все одно — тревожно. Ведь прецедент…

— Как вы знаете — в городе денег нет, — начал Константин, кивнув Деметриосу. — А они нужны. Не столько мне, сколько городу. Ибо деньги кровь торговли и ремесла. Вводить новые пошлины или налоги я не стану. Это бессмысленно.

— Нам казалось, что вы именно так и поступите, — возразил Лукас, осторожно вставляя шпильку.

— Печально, что я произвожу впечатление того, кто станет собирать сметану на говне. — холодно процедил император.

— Земля слухами полнится, — оскалившись произнес один из крупных торговцев.

— В слухах ведь главное, что? Не знаете? — переспросил Константин.

— Что? — спросил Метохитес, позволив себе едкую полу-усмешку.

— Главное самому не поверить в то, что ты сочиняешь, — глядя Метохитесу глаза в глаза, ответил император. А он уже себя неплохо эмоционально накрутил и давил взглядом недурственно.

Тот выдержал.

Чуть дернул щекой, но выдержал. Ну и усмешку с лица убрал от греха подальше.

— Я собрал вас для другого. — продолжил император, выждав театральную паузу. — Благодаря отчету и докладу Деметриоса, — кивнул он снова на эпарха города, — мне стала понятна структура торговли города. Кто чем занимается, торгует и живет. И я удивился.

— Чему же? — нервно спросил Метохитес, которого только что назвали тем, кто сдал всех остальных и корчит из себя оскорбленную невинность.

— Из северной Персии через Черное море к нам идут не столько ткани, сколько пряжа, шелк-сырец и прочее шелковое сырье. Здесь его перекупают как есть и везут дальше. Понимаете?

— А как его должны везти? — удивился Лукас Нотарас.

— У нас хватает свободных рук, чтобы организовать ремесленный передел и из сырца получить нить, из нити получить ткань и покрасив ее, уже в таком виде продавать.

— Вы серьезно? — неподдельно удивился Деметриос.

— Из вашего отчего видно, что у нас есть свободные рабочие руки и площади. Нужны только оборотные деньги.

— И сколько их нужно?

— Десять тысяч дукатов.

По помещению прошла волна нервных вздохов.

В представлении этих людей император собирался «поставить» их на десять тысяч дукатов. Просто в качестве откупа и прекращения атаки. Никто из них в серьез не воспринял это предложение.

Константин же продолжил.

— Эти деньги отобьются за полгода. И уже с небольшой мастерской пойдет прибыль тысяч по сорок — сорок пять дукатов. Прибыли, а не оборота. А вообще, если перехватить все шелковое сырье, то мы можем и пять таких мастерских загрузить.

— Венеция едва ли нам это позволит, — осторожно возразил Деметриос, до конца, не веря в то, что слышит.

— Даже если взять в долю Геную? — улыбнулся Константин. — Я могу гарантировать ее участие для парирования недовольства Венеции.

— Все не так просто, — нахмурившись произнес Метохитес.

— Порою все намного проще, чем кажется. — вновь улыбнулся император. — Но я вас не тороплю. Подумайте.

На этом и закончили.

Разошлись.

На следующий день. Афон. Великая Лавра

— Что там? — поинтересовался игумен у гонца, который разбудил его ни свет не заря, но сейчас стук был таким, что дверь келлии опасно шаталась. — К чему такая спешка⁈ — позволил он себе раздражение, отворяя.

— Новости из Константинополя. — встревожено проговорил монах. — У Софии казнь провели…

Слова словно повисли в воздухе.

Игумен чуть поиграл желваками, после чего молча оделся. Еще раз глянул на монаха и стоящего за ним гонца, и скомандовал:

— В трапезную! Быстро! Зови всех.

Четверти часа не прошло, как трапезной уже сидели все старшие, а также еще трое, которых никогда не звали, но которые всегда приходили, если пахло бедой.

Гонец встал у стены, лицом к столам. Снова поклонился.

— Рассказывай, — тихо произнес игумен.

— Суд был вчера, — начал он. — До полудня. На Августеоне[3], перед Святой Софией. Алтарные двери были открыты.

В комнате кто-то втянул воздух так громко, будто подавился.

— Кто присутствовал? — спросил эконом.

— Патриарший синклит. Два митрополита. Протопресвитер Софии. Диаконы. Народ. Много народу.

— А Император?

— Лично. Стоял у помоста… словно проситель.

— А обвиняемый? — голос игумена был ровный, но пальцы на посохе побелели.

— Подсудимые. Их было четверо. Привели связанными.

— В чем их обвиняли?

Гонец выучил формулу наизусть, поэтому произнес ее без запинки, будто это молитва:

— В святотатстве за воровство у василевса. В соблазнении верных за вымогательство взятки. В несправедливости против богоустановленного порядка за ложь в документах и ненадлежащее исполнение обязанностей.

По столам прошел шорох, а кто-то невольно уронил четки.

— И все? — тихо спросил книжник.

— Все. Константин озвучил обвинения и попросил Церковь рассудить.

Старый келарь[4] хмыкнул — не смешно, а словно от боли.

— И каким был приговор? — игумен не повысил голос, но по залу это прокатилось как удар.

— Виновных предали временной анафеме — до покаяния и возмещения.

В трапезной на миг стало легче: будто выдохнули все сразу.

И тут гонец добавил:

— Константин сразу после этого сказал, что вне церкви закона нет… и велел их казнить.

— ЧТО⁈

Старец, сидевший у стены, вскочил, стукнув ладонью по столу так, что тот загудел, словно барабан.

— Прямо на Августеоне⁈

— Нет, — покачал головой гонец. — Недалеко от северного притвора Софии. Там, где раньше ставили позорный столб. Их удавили. Быстро. Позволив лишь исповедаться.

— Удавили… — переспросил кто-то, будто не понял слова.

— А народ? — спросил эконом, резко, почти зло.

— Одобрительно гудел.

— Хоть кто-то протестовал?

— Во время суда были редкие выкрики в поддержку, но их затыкали сами же люди. Быстро и, вероятно, жестко.

Эконом вскочил и шагнул вперед — к игумену.

— Это безумие! Он втянул Церковь в кровь! Он сделал нас соучастниками!

— Разве Церковь могла уклониться? — сухо спросил другой старец. — Отказ привел бы к тому, что город стал болтать, будто бы «Церковь покрывает воров». Вы хотите, чтобы толпа пришла не к Софии, а сюда?

— Не уклониться! Нет! Но и не дать пустить под нож! — выплюнул первый старец. — Они могли затянуть. Могли увезти в синод. Могли…

— Могли стать теми, кто оправдал святотатство. — спокойно сказал книжник, не поднимая глаз. — На площади. При открытых дверях.

Трапезная загудела.

— Тихо, — игумен поднял руку и шум словно осекся.

Он чуть выждал и спросил у гонца:

— Что сказал Константин после?

— Он выкрикнул… чтобы слышали все. Что вымогательство — соблазнение верных. Что воровство у василевса — святотатство. Что служебный обман, ведущий к ущербу — несправедливость против богоустановленного порядка.

В трапезной что-то упал — то ли четки, то ли деревянная ложка, то ли еще что, неважно. Главное другое: формула прозвучала просто оглушительно.

— Он это сказал на площади? — осторожно спросил эконом, словно бы опасаясь ответа.

— На площади. И… — гонец замялся. — Потом спешился и поклонился иерархам. Низко. С почтением. Но странно. Он сгибался лишь в поясе, спина же оставалась прямой. Никогда такого не видел.

— Он их унизил, — тихо сказал книжник. — И в то же время прикрыл.

— Нет, — процедил первый старец. — Он их запер… заковал… замуровал. Теперь любой, кто выступит против — окажется защитником святотатства.

И снова стало закипать. Из-за чего игумен постучал посохом о каменный пол.

— Не шумите!

Потом повернул голову к эконому:

— Если в городе решат, что Афон «за воров» — это будет конец нашему слову. Если подумают, что Афон «за казни» — конец нашей чистоте.

— Так что делать? — нервно спросил келарь.

Секунда тишины.

— Делать то, что он от нас добивается, — сказал старец у стены неожиданно спокойно. — Молчать.

Первый старец взвился.

— Молчать⁈ Когда творится такое!

— Тише! Тише! — повысил голос игумен. — Не нужно спешить. Нужно во всем разобраться.

— Нужно послать слово в город, — не унимался первый старец. — Церковь не благословляла кровь.

— И кто его понесет? — грустно усмехнувшись спросил книжник. — Как это будет звучать для толпы? Что «Церковь не с вами?» Его же растерзают те же, кто вчера одобрительно гудел. А мы… мы потеряем всякое на них влияние.

— Мы не будем так поступать, — повысив голос, произнес игумен.

— А император? — спросил эконом.

— Императору пока ничего. Ни благословения. Ни проклятия. Мы не будем давать ему того, чего он хочет: нашего имени в его деле.

Первый старец хотел сказать что-то еще, но игумен жестом перебил его и добавил:

— И еще. Найдите людей, которые видели все своими глазами. И саму казнь, и прочие странности. И приведите их ко мне.

После чего повернулся к гонцу:

— Поешь. Отдохни. И обратно — с письмами.

— Да, отче. — ответил тот, поклонившись.

Игумен встал.

Ударил посохом и произнес:

— Все. Разойдись. И молчать! Даже между собой. Слова теперь тоже кровь.

[1] Формула обвинения вытянута автором из времен цезарепапизма, как его эхо. Формально таких формул не применяли, но они не вступают в прямое противоречие с нормами, т.е. так можно было сформулировать. В приватной или камерной беседе его бы поправили, но перед толпой не рискнули. Через что он и создал прецедент.

[2] Временное отлучение (ἀνάθεμα προσωρινόν) — вполне применимая формула.

[3] Августеон — торжественная площадь перед Святой Софией в Константинополе.

[4] Келарь — заведующий монастырским столом, кладовой со съестными припасами и их отпуском на монастырскую кухню.