Восхождение Морна. Том 6

Глава 12 Заставь их танцевать

Кабан, судя по размерам, и при жизни был личностью выдающейся, а на блюде так и вовсе выглядел триумфально. Зажаренный целиком, до хрустящей корки, которая при каждом прикосновении ножа хрустела так аппетитно, что даже Сизый на дальнем конце стола замирал с набитым клювом и прислушивался.

Покоилась эта красота на блюде размером с небольшой обеденный стол, и судя по количеству рук, одновременно тянувшихся к нему с вилками, кабан вполне мог спровоцировать дипломатический конфликт посерьёзнее того, что почти устроил мой пернатый товарищ во время встречи архимага.

Рассадка, впрочем, тоже заслуживала отдельного слова, потому что свести за одним столом этих людей могла только судьба с очень специфическим чувством юмора.

Меня, например, посадили между Серафимой и пожилой дамой, которая вроде как являлась женой какого-то мелкого чиновника из канцелярии. За весь вечер она не произнесла ни единого слова, зато общалась с содержимым своей тарелки так самозабвенно, будто вела с жареной уткой интимную беседу. Да ещё и локтями при этом орудовала с точностью, которой позавидовал бы любой боец на арене.

Дважды она едва не снесла мне бокал, и оба раза это выглядело как случайность, хотя меткость попадания наводила на некоторые подозрения.

Напротив сидели Феликс и Алиса — парочка, которая делала этот вечер особенно напряженным.

Феликс выглядел так, будто его усадили не за праздничный стол, а на раскалённую сковородку. К общим блюдам он не прикасался, терпеливо выжидая, пока от них уберутся чужие руки, а когда сосед слева случайно задел его локтем, отстранился с такой брезгливостью, что стало ясно — парень всю жизнь провёл в столичных салонах, среди людей, которые знают, какой вилкой есть рыбу. А тут его посадили за стол, где мужики рвут кабана руками и вытирают пальцы о рукав, и для Феликса это было примерно как жрать из одного корыта со свиньями.

Алиса наверняка чувствовала то же самое, но эта девочка играла в другой лиге. Она так тепло улыбалась соседу слева, что бедняга уже расправил плечи и приосанился, всерьёз решив, что понравился девушке из влиятельного рода. Только вот весь этот спектакль был поставлен не для него, а для меня. Каждый смешок, каждое кокетливое прикосновение к чужому рукаву, каждый поворот головы — всё это кричало: «Смотри, я прекрасно провожу время, и мне абсолютно плевать на тебя и на твой отказ!»

Детский сад. Вот вроде бы умная, хитрая и коварная девушка, а приёмы всё равно какие-то школьные. Теряешь форму, Алиса. Такими темпами, глядишь, и Феликс наконец поймёт, что им манипулируют в полный рост.

Впрочем, этим вечером совсем не Алиса была моей главной головной болью. На дальнем конце стола подозрительно затих Сизый, и вот это пугало меня куда больше любой бывшей невесты, потому что тихим мой пернатый друг бывает только тогда, когда что-то замышляет.

И причину его молчания я понял достаточно быстро…

Сегодня его внимание привлекли музыканты — четверо мужиков с хронически усталыми лицами, которые выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что в столице это, может, и сошло бы за утончённость, а здесь, в Сечи, вызывало единственное желание — уснуть мордой в салате.

Сизый с трудом терпел эту музыкальную пытку. Морщился при каждом такте, склонял голову набок и шевелил клювом, будто пережёвывал каждую ноту и выплёвывал как невкусную, а когти при этом всё нетерпеливее скребли по скатерти. Я ждал, что он вот-вот сорвётся, но нет — он только бросал на меня полные немого укора взгляды и оставался на месте.

Но стоило отвлечься на пару минут, как из дальнего конца зала донёсся голос, который невозможно было спутать ни с одним другим голосом в Империи.

— Мужики! — Сизый стоял перед музыкантами, уперев когтистые руки в бока с той позой праведного негодования, которую обычно принимают люди, поймавшие соседа за воровством яблок из своего сада. Только вот сад тут был чужой, яблоки тоже чужие, а Сизый вообще не разбирался ни в садоводстве, ни в музыке, что, впрочем, никогда не мешало ему иметь мнение по обоим вопросам. — Мужики, вы чё играете⁈ У меня от вашей музыки перья в трубочку сворачиваются! Это ж приём, а не похороны!

Тощий скрипач, замученный жизнью настолько, что даже смычок в его руках выглядел как орудие пытки, поднял глаза от нот и обнаружил перед собой полтора метра серо-сизых перьев и абсолютной уверенности в собственной правоте. От этого зрелища виолончелист за его спиной перестал водить смычком и прижал инструмент к груди, как мать прижимает ребёнка при виде надвигающегося урагана, а флейтист, самый молодой из четвёрки, побледнел и на всякий случай отступил на шаг.

— Вот в Нижнем городе, у Хромого… вот там мужики играют! — Сизый расправил плечи и задрал клюв, и стало ясно, что сейчас последует лекция, которую никто не заказывал, но которую все получат бесплатно и в полном объёме. — Вот это музыка, братан! От неё кровь кипит и ноги сами несут в пляс! А от вашего нытья хочется поскорее сдохнуть, чтоб больше не мучиться!

— Молодой человек… — начал было скрипач…

— Какой я тебе молодой человек⁈ — Сизый аж подпрыгнул, и когти скрежетнули по паркету с таким звуком, что виолончелист вздрогнул и прижал инструмент ещё крепче. — Я химера-голубь боевого назначения и личный телохранитель наследника Великого Дома! И я, между прочим, в музыке шарю побольше вашего! У меня голос от природы поставлен!

Люди в зале начали оборачиваться. Кто-то из гостей привстал, кто-то потянулся за бокалом, предвкушая зрелище, а трое ходоков у дальней стены, которые до этого клевали носами, разом проснулись и уставились на Сизого с одобрением людей, чьё мнение о музыке полностью совпадало с мнением пернатого критика, только они были слишком трезвы, чтобы высказать его вслух.

Я двинулся к эпицентру катастрофы, лавируя между столами, потому что Сизый уже тянулся к стойке с нотами, а по его физиономии было видно, что он планирует наглядную демонстрацию, после которой музыканты потребуют себе боевую надбавку, а комендатура пришлёт счёт за порчу казённого имущества.

— Вот тут, — Сизый ткнул когтем в ноты, хотя я был абсолютно уверен, что читать их он не умел, потому что даже обычные буквы давались ему с боем, а нотная грамота в его представлении была чем-то вроде чёрной магии, только бесполезнее, — вот эта закорючка, она же мёртвая! Надо вот так!

И запел.

Вернее, издал звук, который в его представлении был пением, а в представлении всех остальных находился где-то между клёкотом простуженного петуха и скрежетом несмазанной тележной оси на булыжной мостовой, причём телега при этом ехала в гору, а петух сидел на ней и страдал.

Скрипач отшатнулся так резко, что чуть не сел на колени виолончелисту, который к тому моменту уже закрыл собой инструмент целиком, загородив его корпусом от звуковой волны, как солдат загораживает товарища от стрелы. Флейтист же просто стоял с вытаращенными глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, будто пытался сообразить, что именно сейчас произошло с его представлениями о музыке.

— Слышите⁈ — Сизый обвёл музыкантов торжествующим взглядом существа, которое только что совершило величайшее открытие в истории искусства и искренне не понимает, почему публика не рукоплещет. — Слышите разницу⁈ Вот это энергия! Вот это жизнь!

Он размахнулся, чтобы показать какой-то особенно выразительный жест, из тех, которые дирижёры используют в кульминациях симфоний, только у дирижёров при этом нет когтей по три сантиметра, и локтем снёс стойку с нотами.

Бумаги разлетелись по полу, стойка с жалобным грохотом приземлилась под ноги виолончелисту, а скрипач, глядя на этот разгром, издал стон, в котором смешались боль за казённое имущество и тоска по тихой карьере в столичном оркестре, где самой большой опасностью был сквозняк из приоткрытого окна.

Атаманы у дальней стены ржали в голос и стучали кулаками по столу, явно считая Сизого лучшим развлечением за весь вечер, а вот аристократическая часть зала смотрела на происходящее так, будто кто-то привёл на званый ужин бешеную собаку и забыл её привязать.

Я же не торопясь двигался к Сизому, потому что бежать — значит показать всему залу, что не контролируешь собственную химеру. А я контролировал. Просто иногда с небольшой задержкой…

— Сизый.

— Братан! Ты слышал⁈ Они тут играют такое, что хоть вешайся! А я им показал, как надо, а они даже…

— Извинись.

— За что⁈ Это они перед залом извиняться должны за эту тоску смертную!

Я молча посмотрел на него тем взглядом, от которого в прошлой жизни затыкались бойцы вдвое тяжелее и втрое злее. Сизый продержался секунды три, потом покосился на скрипача, который ползал на четвереньках, собирая бумаги с видом человека, пережившего стихийное бедствие, и мрачно сдулся.

— Ладно… За бумажки извиняюсь. Но за правду — хрен. Правда, братан, она как кулак в морду: обидно, больно, зато потом голова на место встаёт.

Я оттащил его к столу с закусками и сунул в когти кусок кабана побольше, потому что Сизый с набитым клювом был куда безопаснее голодного Сизого. А пока он жевал, я оглянулся на музыкантов, которые угрюмо собирали бумаги с пола, и поймал себя на мысли, что пернатый паразит, при всей невыносимости его методов, конкретно в этой ситуации был чертовски прав.

Музыка действительно была паршивой.

Нет, серьёзно. До выходки Сизого эти музыканты битый час выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что зал от этих звуков медленно впадал в коллективную кому. Гости разговаривали всё тише, не потому что слушали, а потому что мелодия высасывала из воздуха последние остатки жизни. От этой тоски половина атаманов у дальней стены уже клевала носами, чиновники застыли с бокалами в руках и одинаковыми стеклянными глазами, а дама из канцелярии, моя соседка по столу, и вовсе откровенно спала на плече мужа, который держался из последних сил только благодаря высокому воротнику мундира, подпиравшему ему подбородок.

Если бы я хотел разогнать этот приём, не придумал бы способа лучше, чем нанять этих бедолаг. Оставалось донести эту мысль до музыкантов в чуть более дипломатичной форме, чем это сделал Сизый.

Скрипач, завидев меня, вздрогнул и отступил на полшага, явно решив, что после нападения химеры сейчас явится её хозяин и добьёт нерадивых музыкантов.

— Спокойно, — сказал я. — Я с миром.

Он нервно покосился в сторону стола с закусками, где Сизый с энтузиазмом расправлялся с куском кабана размером с собственную голову. Почувствовав взгляд, пернатый перестал жевать, медленно поднял коготь и провёл им поперёк горла, после чего как ни в чём не бывало вернулся к еде. Скрипач побледнел и повернулся ко мне с таким видом, будто я был его единственной надеждой на спасение.

— Послушайте, — я понизил голос, чтобы разговор остался между нами. — Мой друг, конечно, немного погорячился, но по сути он прав. Половина зала засыпает, а вторая половина вообще начинает жалеть, что пришла. Может, стоит перейти на более живую и динамичную музыку?

Скрипач переглянулся с виолончелистом. Оба понимали, что я прав, но признавать это было обидно, потому что никому не нравится, когда его тыкают носом в собственные косяки.

— Ваше благородие, — скрипач опустил смычок, — мы играем программу, одобренную комендантом. Торжественные мелодии для официального приёма. Если мы начнём…

— Программу, одобренную комендантом, — повторил я и посмотрел в сторону Гнедича, который после историей с вином и Громобоем, забился в угол и тихо страдал, уткнувшись в бокал. — Думаю, ему сейчас не до вашего репертуара. Сыграйте что-нибудь живое. Вы же умеете?

— Умеем, ваше благородие. Ещё как умеем, — с энтузиазмом произнес флейтист. — Мы можем «Три атамана», «Девку с Рубежного», «Ходока и ведьму»…

— Можем подхватить любую мелодию с пары нот, — добавил скрипач, и в голосе мелькнула профессиональная гордость. — Хоть насвистите, хоть напойте. Мы в Сечи пятый год играем, нас ничем не удивишь.

И тут в голове всплыла мелодия из моей молодости. Заводная, ритмичная, из тех, что прилипают намертво и не отпускают, пока не начнёшь притопывать. От неё бы весь зал сейчас поднялся на ноги, вот только для этого её надо было как-то объяснить четырём мужикам, которые никогда в жизни её не слышали.

В кино из прошлой жизни это выглядело просто: герой небрежно напевал пару нот, музыканты переглядывались, кто-нибудь пробовал на инструменте, остальные подхватывали, и через десять секунд весь оркестр в полном составе наяривал правильный ритм. Красиво, элегантно и абсолютно неправдоподобно, особенно если учесть, что петь я не умел ни в той жизни, ни в этой.

— С пары нот, говорите? — переспросил я, и где-то на задворках сознания голосок здравого смысла робко попытался возразить, но был заглушён азартом, который, как обычно, оказался громче. — Ловлю на слове.

Я прикрыл глаза, поймал в памяти мотив и тихо затянул:

— Счастья вдруг… в тишине… постучало в двери…

В голове мелодия звучала идеально. Беда была в том, что голосовые связки семнадцатилетнего аристократа категорически отказывались воспроизводить то, что помнила пятидесятичетырёхлетняя голова. Прежний Артём, судя по всему, за всю жизнь не спел ни одной песни громче гимна Империи, да и тот, похоже, мычал себе под нос.

Но скрипач всё-таки наклонил голову, прислушался и осторожно повёл смычком. Виолончелист подхватил. Флейтист вступил следом и на три секунды, ровно на три восхитительные секунды, показалось, что сейчас всё сложится, прямо как в том старом фильме, где жулик в царских палатах напел тот же мотив, музыканты подхватили, и через мгновение весь зал уже вовсю отплясывал.

Но не сложилось. Скрипач ушёл в какую-то местную народную мелодию, которая была похожа на мою примерно так же, как пьяная драка похожа на фехтование — вроде все машут руками, а результат совершенно другой. Виолончелист его не расслышал и продолжал тянуть свою версию, так что вдвоём они звучали как два кота на заборе, каждый из которых орал свою песню, искренне уверенный, что именно он тут солист. А флейтист так и вовсе перестал играть. И правильно, кстати, сделал.

Ладно, с мелодией, кажется, не вышло. Бывает. Ну, я хотя бы попытался…

— Знаете что? Просто сыграйте что-нибудь своё, от чего народу захочется хорошенько потанцевать. «Три атамана», «Девку с Рубежного», что угодно, лишь бы живое. Справитесь?

Скрипач переглянулся с товарищами, и я видел, как в глазах у них загорелось что-то живое, но тут же потухло.

— Ваше благородие, это ж кабацкие песни, — скрипач понизил голос и нервно покосился в сторону зала. — А тут архимаг Длани Императора сидит, люди из столицы, чиновники… Нам же потом голову оторвут.

— Архимаг — нормальный мужик, — сказал я. — Поверь мне, он тоже хочет повеселиться, а не слушать ваши похоронные марши. А если кто-то начнёт возмущаться, валите всё на меня. Скажете, наследник Морнов совсем крышей поехал, пригрозил и заставил вас играть эту безвкусицу.

Музыканты переглянулись. По лицам было видно, что перспектива свалить вину на сумасшедшего аристократа их не то чтобы успокоила, скорее добавила новых поводов для беспокойства, но желание наконец-то сыграть по-настоящему оказалось сильнее страха. Скрипач кивнул флейтисту, флейтист кивнул виолончелисту, и с первых же нот стало ясно, что эти четверо всю жизнь играли совсем не ту заунывную тягомотину, которую заставляла их играть Гнедич.

Мужики умели играть. И, судя по первым нотам, ещё и соскучились по нормальной музыке не меньше, чем весь этот зал, потому что мелодия ворвалась в помещение так, как свора гончих врывается в комнату, где три часа заседали чиновники: шумно, нагло, с полным пренебрежением к протоколу. Задорная, хулиганская, с таким ритмом, который не просил, а требовал, чтобы ему подчинились.

Первая пара ног затопала через пять секунд, вторая через десять, а через полминуту по залу прошла волна, от которой люди распрямились, улыбнулись и вспомнили, что у них есть тела, которые умеют не только стоять с бокалами и медленно деревенеть.

Атаманы у дальней стены проснулись окончательно и начали отбивать ритм кулаками по столу так, что подпрыгивала посуда. Чиновники со стеклянными глазами моргнули, переглянулись и начали неуверенно покачивать головами, будто их тела вспоминали давно забытые движения. Даже моя соседка из канцелярии подняла голову с мужнего плеча, огляделась так, будто заснула на похоронах и проснулась на свадьбе, и потянулась за бокалом.

— Твоя химера совершенно права насчёт музыки, — раздался рядом знакомый низкий голос, от которого рёбра привычно завибрировали. — До этого было действительно паршиво.

Я обернулся. Громобой стоял в двух шагах с бокалом, который в его ладони смотрелся как напёрсток в руке кузнеца.

— Правда, способ донесения оставляет желать лучшего, — он кивнул в сторону Сизого. — Твоя попытка спеть, впрочем, тоже.

— Зато зал теперь танцует. А значит, своей цели я в итоге достиг. Разве не это главное?

Громобой хмыкнул и двинулся дальше.

Зал тем временем ожил. Пары выходили на расчищенное пространство, и вечер из официального приёма постепенно превращался в то, чем приёмы в Сечи, судя по всему, всегда заканчивались: в попойку с танцами, только в чуть более дорогих декорациях и с чуть менее разбитой мебелью. Хотя второе, учитывая присутствие Сизого, было вопросом времени.

Я отошёл от музыкантов и направился к Серафиме. Она стояла у колонны с пустым бокалом и следила за танцующими. Со стороны могло показаться, что ей всё равно, но я уже знал её достаточно, чтобы не покупаться на эту ледяную маску. Она хотела танцевать. Просто за три года в Сечи её ни разу никто не приглашал. Ну или приглашали, но совсем не те, кого она хотела бы видеть в качестве своей пары.

— Потанцуем?

Она подняла бровь, и в этом коротком движении уместилось столько всего, что хватило бы на целый разговор: «ты серьёзно?», «ты вообще умеешь?», «если наступишь мне на ногу, я заморожу тебе самое дорогое…». Но меня не обманешь. Под всей этой бронёй прятался простой, до смешного человеческий вопрос — «пожалуйста, скажи, что ты сейчас серьёзно».

— Ты танцуешь? — невинно поинтересовалась она.

— А ты сомневаешься? — я протянул руку.

Её пальцы легли в мою руку, и я краем глаза поймал усмешку Алисы на другом конце зала. Знакомая такая усмешечка, снисходительная, из разряда «ох сейчас кто-то опозорится…».

Оно и понятно — прежний Артём, судя по обрывкам памяти, танцевал примерно так же, как дрался, то есть отвратительно. Бальные залы мелькали в его воспоминаниях часто, но радости от этих вечеров у него практически не было, потому что каждый из них заканчивался отдавленными чужими ногами и вежливыми улыбками партнёрш, за которыми прятались мольбы о спасении. Бывшая невеста это прекрасно помнила и уже предвкушала зрелище.

Жаль её разочаровывать… но, кажется, придётся.

Танцевать я научился ещё в первые месяцы в этом теле, потому что понимал простую вещь: рано или поздно мне придётся играть в аристократические игры, а аристократ, который не умеет танцевать, выглядит примерно так же убедительно, как боец, который не умеет стоять в стойке. Манеры, осанка, танец — это всё часть доспеха, который нужен при дворе не меньше, чем стальной на поле боя. Так что пока прежний Артём спотыкался на каждом шагу, я потратил немало вечеров, вбивая в это тело то, что оно должно было уметь от рождения, но почему-то не удосужилось выучить.

Мы вышли в центр зала, музыка подхватила, и ноги пошли сами — уверенно, точно, будто тело только и ждало этого момента, чтобы наконец показать, на что способно. Рука на талии вела так, как должна вести, а повороты шли гладко, будто я занимался этим всю жизнь.

Мне оставалось только получать удовольствие, которое, надо признать, было двойным: от танца с красивой девушкой и от того, как медленно, по миллиметру, сползала усмешка с лица Алисы на другом конце зала. Вот это зрелище я бы с удовольствием поставил на паузу и пересматривал снова и снова.

Серафима первые такты была зажата, и я чувствовал это рукой на её талии: мышцы под тканью платья напряжены, шаги осторожные, короткие. Оно и понятно — девушка, которая привыкла контролировать всё вокруг себя, теперь должна была довериться кому-то другому, а для Серафимы Озёровой это было примерно тем же, чем для ходока оставить оружие у входа в Мёртвые земли.

Но на втором круге что-то отпустило. Её шаг стал шире, пальцы на моём плече разжались, и она наконец позволила мне вести по-настоящему, а не бороться с ней за каждый поворот.

Краем глаза я заметил, как Алиса вытащила Феликса в центр зала и встала в пару прямо напротив нас. Оба двигались уверенно, со столичным лоском, который вбивается в тело годами частных уроков и бальных вечеров. Вызов был настолько откровенным, что его считал даже Сизый с набитым клювом на дальнем конце зала. Бывшая невеста решила устроить маленький спектакль… показать залу, что настоящая пара — вот она, а старший Морн со своей ледяной ведьмой просто заполняет пустое место на паркете.

Что ж, Алиса. Давай поиграем.

Я ускорил шаг, и Серафима, не задумываясь, подстроилась. Вот что значит ранг В и рефлексы, отточенные годами тренировок — её тело реагировало на каждое моё движение быстрее, чем голова успевала включиться. Поворот, ещё один, быстрее, резче, и она не просто следовала, а летела, будто мы репетировали это месяцами. Фиолетовые глаза блеснули азартом.

Но надо отдать должное и Алисе с Феликсом — танцевали они действительно хорошо. Столичная школа чувствовалась в каждом движении, выверенные шаги, отточенные повороты, всё как по учебнику. Но «по учебнику» — это их потолок, а мы с Серафимой танцевали так, будто сами этот учебник и написали.

Музыканты почуяли азарт и начали разгоняться, подкручивая темп с каждым куплетом. Мы с Серафимой разгонялись вместе с ними, и чем быстрее неслась мелодия, тем отчётливее становилась разница между нами и парой напротив. Феликс держался достойно, но на очередном ускорении сбился на полшага, потом ещё на полшага, и по лицу Алисы я видел, как бывшая невеста медленно осознаёт, что затеянный ею спектакль пошёл совсем не по сценарию.

Когда музыканты вломили на полную, они окончательно сбились с ритма. Алиса что-то процедила Феликсу сквозь зубы, тот побледнел, и через секунду они уже уходили с паркета. Быстро, молча, не оглядываясь. Красиво проигрывать бывшая невеста никогда не умела…

Мы с Серафимой остались одни, и последний куплет отработали под нарастающий рёв зала. На финальном такте я крутанул её в быстром развороте, перехватил за талию и остановил ровно в тот момент, когда смычок скрипача замер на последней ноте. Она выдохнула, фиолетовые глаза блеснули совсем близко, и на долю секунды весь этот зал, все эти люди, вся эта Сечь перестали существовать.

А в следующее мгновение зал взорвался. Не вежливыми хлопками, а настоящими, грубыми, с рёвом и свистом, потому что в Сечи умели ценить зрелище, будь то хороший бой или хороший танец. Атаманы колотили кулаками по столам так, что подпрыгивали бокалы, кто-то заорал «давай ещё!», а музыканты, красные и мокрые от пота, переглядывались с ошалелыми улыбками людей, которым впервые за долгое время дали сыграть по-настоящему.

— Ты хорошо танцуешь, — сказала Серафима, тихо, с лёгким удивлением.

— У меня хорошая партнёрша.

Она чуть сжала пальцы на моём плече и ничего не ответила. Я не сразу убрал руку с её талии, а она не сразу отступила. Взгляд у неё был такой, что будь мы сейчас одни, от этого зала остались бы одни головешки. И судя по тому, как участилось её дыхание, она думала примерно о том же.

— Неплохо, молодой Морн, — раздался за спиной голос. — Очень неплохо.

Я обернулся. Громобой стоял рядом с Мирой, и физиономия у архимага была такая, какая бывает у старого бойца, когда он смотрит на молодняк и думает «ладно, щенки, теперь папка покажет, как это делается по-настоящему». Мира стояла рядом с ним, грациозная и спокойная, как кошка перед прыжком.

— Позволите? — она кивнула на паркет.

Мы отступили. Громобой протянул Мире руку, она приняла её, и музыканты, будто почуяв, что происходит что-то особенное, заиграли совсем другую мелодию — глубокую, тягучую, с басовой нотой виолончели, которая забралась под рёбра и загудела где-то внутри.

Зал резко затих…

А потом эта парочка начала танцевать, и я понял, что никогда в жизни, ни в этой, ни в предыдущей, не видел ничего подобного…