Восхождение Морна. Том 6

Глава 5 Чужие тайны

Я стоял у прилавка, рассматривал приглашение коменданта и прикидывал, сколько именно способов испортить мне вечер имеется у человека, который за двенадцать лет на этой должности превратил слово «гостеприимство» в разновидность вымогательства.

Бумага была хорошая, плотная, с тиснёной печатью канцелярии. Формулировка обтекаемая: «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя». Без имени, без титула, без единого намёка на то, кого именно комендант собирается чествовать.

Скромность, конечно, украшает, но когда скромничает человек, который берёт мзду даже с похоронных процессий, это не скромность, а расчёт: чем меньше информации в приглашении, тем больше гостей придут просто из любопытства, а чем больше гостей, тем внушительнее выглядит приём, тем довольнее «высокий гость» и тем толще конверт, который комендант получит за «организацию мероприятия».

Грач как-то рассказывал о купце Тимофее Жилине, одном из крупнейших торговцев юго-восточной Империи. Бывший ходок, пятнадцать лет назад покинувший Сечь и построивший торговую сеть на том же чутье, которое когда-то не давало ему сдохнуть за Третьим порогом. Человек, чьи караваны ходили от южных провинций до столицы, чьё имя открывало двери, которые для остальных торговцев были заколочены намертво, и чей визит в Сечь объяснял и приём, и тиснёную бумагу, и отсутствие имени в приглашении, потому что купцы такого калибра не любят, когда их имя треплют почём зря.

Мне Жилин был нужен позарез. Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, ингредиенты копятся быстрее, чем Надя успевает их переработать, а перекупщики предлагают цены, от которых хочется не торговаться, а сразу лезть в драку.

Так что всего один нормальный торговый канал в столицу и дальше на север решал все мои проблемы: излишки уходят по столичным ценам, поставщики остаются, деньги текут, склад дышит. Жилин мог стать этим каналом, и упускать такую возможность было бы абсолютной глупостью.

Только вот между мной и Жилиным стоял комендант, и вот тут начинались настоящие сложности.

Борис Семёнович Гнедич, комендант Сечи, полностью соответствовал своей фамилии и был из той породы чиновников, которые не просто сидят на потоке, а становятся частью этого потока, как жирная пробка в трубе: ничего не течёт мимо, всё проходит через них, и с каждого литра остаётся налёт, который со временем нарастает до неприличия, но убрать его нельзя, потому что без пробки труба развалится.

За двенадцать лет он превратил свою должность в идеальную машину по извлечению прибыли из всего, что двигалось, дышало или имело хоть какую-то ценность. Торговцы платили за право торговать, ходоки платили за право выходить в Мёртвые земли, скупщики платили за право скупать, а те, кто не платил, обнаруживали, что в Сечи внезапно закончились «лицензии», «разрешения» или «свободные складские помещения», причём всё это происходило с такой бюрократической невозмутимостью, что придраться было не к чему.

В прошлой жизни я видел таких людей десятками: мелкие спортивные чиновники, которые контролировали допуск на соревнования, распределение залов, выдачу лицензий, и каждый из них искренне считал себя незаменимым, хотя на деле был просто хорошо устроившимся паразитом, которого терпели, потому что менять его на другого такого же не имело смысла.

Проблема была в том, что комендант наверняка рассматривал сегодняшний приём как свою территорию, свой спектакль и свою возможность произвести впечатление на Жилина. Любой гость, который попытается выйти на купца напрямую, минуя хозяина вечера, рискует нарваться на неприятности, потому что Гнедич не из тех, кто прощает, когда его обходят. Он просто запомнит, а потом, через неделю или месяц, лицензия на торговлю внезапно «потеряется» в канцелярии, или инспекция обнаружит в лавке «нарушение санитарных норм хранения алхимических ингредиентов», или произойдёт ещё какая-нибудь бюрократическая гадость, которую невозможно оспорить, потому что формально всё по закону.

Значит, мне нужно было не обходить коменданта, а сделать так, чтобы он сам захотел меня подвести к Жилину. Или хотя бы не мешал. А для этого нужен рычаг, и рычаг посерьёзнее, чем «мы оба знаем, что ты берёшь взятки», потому что об этом знала вся Сечь, включая бродячих собак у рыночной площади, и кто-то в столице наверняка получал свою долю, иначе Гнедич не просидел бы на этом месте так долго.

Так что информация о его коррупции в качестве рычага совершенно не годилась. Шантажировать коменданта взятками было всё равно что грозить рыбе утоплением. Нужно что-то другое. Что-то личное, такое, о чём Гнедич не хотел бы, чтобы узнали в столице, где сидел человек, который поставил его на должность и мог с этой должности снять одним росчерком пера.

Я положил приглашение на прилавок, побарабанил пальцами по дереву. Ладно, Артём. Подумай. Что ты знаешь о Гнедиче помимо очевидного?

Грузный. Маслянистые глаза. Привычка смотреть на всё через призму личной выгоды. Женат, причём жена, если верить слухам, осталась в столице и перебираться в Сечь не собиралась, что, в общем-то, понятно: добровольно переехать из столицы на край света, где вместо театров кабаки, а вместо светских раутов пьяные драки ходоков, согласится разве что человек с очень специфическим представлением о развлечениях.

Ещё ходили разговоры, что жена из семьи какого-то крупного столичного чиновника, но кого именно и насколько крупного, я не знал, а слухи в Сечи имели свойство раздуваться до неприличия.

Впрочем, и слухов было достаточно, чтобы попробовать потянуть за эту веревочку. Жена при чиновнике в столице, муж один на краю света. Мало ли что за двенадцать лет могло накопиться такого, о чём жене и её папаше лучше бы не знать. Может, ничего, и Гнедич жил монахом, ел постное и по вечерам перечитывал письма супруги при свечах. А может, он всё-таки не особо скрывался и прилично наследил.

Гадать можно было до вечера, а можно было отправить Лису собрать информацию. Девчонка выросла в Нижнем городе, знала каждую крысиную нору и каждую сплетню, а чужие секреты тянула на свет с той же ловкостью, с какой когда-то тянула чужие кошельки.

Я вернулся на площадку.

Данила уже гонял бойцов по кругу, и делал это с той спокойной, методичной жёсткостью, которую перенял у меня и которая за последний месяц превратилась в его собственный тренерский стиль: негромкие команды, точные поправки, ни одного лишнего слова. Бык работал в паре с худым парнем по имени Тихон и, судя по тому, как у Тихона тряслись руки, здоровяк наконец перестал жалеть спарринг-партнёров, что не могло не радовать.

Сизый, разумеется, обнаружился в тени у дальней стены, где он устроился на перевёрнутом ведре и сосредоточенно чистил перья на груди с таким видом, будто это было занятие государственной важности.

— Братан! — он поднял голову при моём появлении. — А ты знаешь, что у меня до сих пор песок в таких местах, о которых я даже вслух говорить стесняюсь?

— Ты стесняешься говорить вслух? С каких пор?

— С тех пор, как ты мне объяснил, что «публичное обсуждение интимной гигиены снижает боевой дух отряда». Цитата, между прочим!

— Приятно знать, что хоть что-то из моих слов ты запоминаешь. Лису не видел?

— Лиску? — Сизый почесал затылок когтем. — Да она после тренировки куда-то шмыгнула, как обычно. Эта девка вообще не ходит, а появляется и исчезает, будто у неё портальные руны на пятках. Хочешь, поищу?

— Не надо. Она сама появится.

И, конечно, я оказался прав, потому что Лиса обладала тем сверхъестественным чутьём на моменты, когда наставнику что-то нужно, которое невозможно натренировать и которое у неё было врождённым, как у хорошей охотничьей собаки чутьё на дичь.

Я стоял у края площадки, наблюдая, как Данила гоняет вторую группу по отработке связок, и прокручивал в голове варианты подхода к коменданту, когда мысли сами собой свернули куда-то не туда, и я, не заметив, как это произошло, негромко пробормотал:

— А лисички взяли спички, подожгли слону яи…

— Что-что?

Я моргнул и обнаружил, что худая фигура с вечно прищуренными глазами стоит в двух шагах от меня и смотрит с выражением, в котором любопытство боролось с подозрением, что наставник наконец тронулся умом.

— Да нет, ничего такого, — я тряхнул головой, выныривая из размышлений. — Просто задумался. Лисичка, у меня для тебя задание будет.

— Надо чего-то поджечь? — спросила она с такой готовностью, что на секунду мне стало не по себе за будущее Сечи.

— Нет, но мне нравится твой энтузиазм. Задание другое. Мне нужна информация по коменданту, и не финансы, про его откаты и мзду знает каждая собака. Мне нужно то, чего собаки не знают. Личное. Куда он ходит, когда думает, что никто не видит. С кем встречается за пределами резиденции. Есть ли у него в городе что-то или кто-то, о чём в столице лучше бы не узнавали.

Лиса чуть наклонила голову, и глаза сузились ещё больше, если это вообще было возможно.

— Когда нужно?

— До вечера.

Она потёрла кончик носа, и я заметил, что ногти у неё снова обкусаны до мяса, хотя ещё неделю назад казалось, что она наконец бросила эту привычку.

— Негусто по времени, — сказала она, прикидывая что-то в голове. — По деньгам у меня на него три тетрадки, там всё разложено, кто кому сколько и за что. По личному копать не приходилось, повода не было. Но кое-что слышала. Слухи, обрывки. Нужно проверить.

— Что за слухи?

— Одна из девочек у мадам Розы рассказывала, что комендант перестал к ним ходить примерно год назад, может чуть больше. Раньше захаживал регулярно, всегда к одной и той же, Милке рыжей, щедро платил, а потом разом перестал. Милка пожаловалась хозяйке, Карина навела справки и тоже ничего не нашла. Решила, что остепенился или нашёл кого-то на стороне, и забыла. Но человек вроде Гнедича не «остепеняется» просто так. Он либо умер, либо нашёл что-то получше.

Я кивнул. Именно такая ниточка мне и была нужна.

— Найди, что получше. У тебя четыре часа.

— Три, — поправила Лиса, соскользнув с лавки. — Мне ещё переодеться надо, если в Верхний город лезть.

— У тебя есть, во что переодеться?

Она посмотрела на меня с тем выражением оскорблённого профессионализма, с каким хирург смотрит на пациента, спрашивающего, умеет ли доктор держать скальпель.

— Наставник. Я могу выглядеть как служанка, как дочка торговца, как нищенка и как ученица из Академии. Четыре комплекта. Профессия обязывает.

— Иди.

Она исчезла так же бесшумно, как появилась, и я подумал, что через пару лет эта девчонка будет опаснее любого шпиона в Империи, если, конечно, я успею вложить ей в голову достаточно дисциплины, прежде чем природная склонность к авантюрам заведёт её туда, откуда будет очень сложно выбраться.

А пока Лиса работала, у меня было ещё одно дело, которое по сложности переговоров легко могло соперничать с кейсом коменданта, а по непредсказуемости результата и превзойти.

Мне нужно было уговорить Серафиму пойти на приём, а Серафима Озёрова и светские мероприятия сочетались примерно так же, как кошка и наполненная ванна: теоретически её туда можно засунуть, практически чревато увечьями для всех участников.

Я нашёл её в библиотеке Академии, за столом у дальнего окна, в окружении стопки книг такой высоты, что за ней можно было бы спрятаться от кавалерийской атаки. Серафима делала домашнее задание с тем сосредоточенным выражением, которое у неё появлялось всякий раз, когда она хотела, чтобы весь мир оставил её в покое, а мир, как обычно, не слушался.

— Сима.

Она подняла голову, и фиолетовые глаза скользнули по мне так, как скользит прицел арбалета, когда стрелок ещё не решил, стоит ли тратить болт, но палец уже лёг на спусковой крючок.

— Артём, мне нужно разобрать ещё три главы, и если ты пришёл звать меня на очередную тренировку, то у меня сегодня выходной, о чём мы, кажется, договаривались.

Я подтащил ближайший стул, развернул его спинкой вперёд, сел верхом и сложил руки на спинке.

— У меня есть предложение поинтереснее. Сегодня вечером у коменданта состоится приём. Вроде как торжественный ужин по случаю приезда какого-то важного гостя. И мне нужна спутница, при виде которой у собеседников пропадает желание юлить, тянуть время и делать вид, что они не расслышали вопрос. А ты, Сима, обладаешь этим талантом в таких промышленных масштабах, что мне было бы просто обидно им не воспользоваться.

Серафима откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне провести вечер в зале, набитом людьми, которые будут пялиться на мои уши, шептаться за спиной и делать вид, что не шепчутся, пока я буду стоять рядом с тобой и притворяться, что мне это всё не хочется заморозить вместе с их дурацкими улыбками?

Я сделал вид, что задумался, почесал подбородок и кивнул с таким серьёзным видом, будто она только что изложила расстановку сил перед генеральным сражением.

— Ну да, примерно так. Только ты не будешь притворяться, а просто будешь собой, и этого более чем достаточно.

Серафима чуть наклонила голову, и я заметил, как пальцы, лежавшие на странице книги, едва заметно дрогнули, хотя лицо осталось совершенно неподвижным.

— Ты так говоришь, будто я какое-то оружие, которое ты берёшь с собой на переговоры.

— Между прочим, самое красивое оружие в моём арсенале.

Кончики ушей мгновенно порозовели, и Серафима, которая совершенно точно это почувствовала, потому что не почувствовать такое невозможно, сделала единственное, что могла: перешла в атаку.

— Ты невыносим…

— Знаю. Так что, в семь?

Она выдержала паузу, ровно такую, чтобы продемонстрировать, что решение далось ей нелегко, хотя оба мы прекрасно знали, что она согласилась ещё на слове «приём».

— В семь, — сказала она наконец тоном человека, который оказывает одолжение вселенского масштаба. — Но если опоздаешь хоть на минуту, я уйду, и можешь сам развлекать коменданта своим обаянием.

— Моего обаяния хватит, но без твоего будет скучно.

— И если кто-нибудь скажет «эльф»…

— Никто не скажет. А если скажет, я разберусь с ним раньше, чем ты успеешь кого-нибудь заморозить. Мне даже магия для этого не понадобится, достаточно будет объяснить человеку, что он только что оскорбил спутницу наследника Великого Дома, и дальше его собственное воображение сделает всю работу.

Она посмотрела на меня, и на долю секунды в фиолетовых глазах мелькнуло что-то тёплое и настоящее, что-то, чему не место в арсенале ледяной Озёровой.

— И не вздумай называть меня Симой при людях.

— Вот тут, — я поднялся со стула и развернул его обратно на место, — никаких обещаний, Сима…

Я двинулся в сторону выхода, а уже у двери услышал за спиной тихий хруст замёрзшей чернильницы.

Лиса вернулась через два с половиной часа, когда я уже успел просмотреть выкладки Игната по торговым объёмам, набросать в голове примерный план разговора с Жилиным и дважды выслушать от Сизого историю о том, как он в одиночку защищал караван от стаи степных волков, которая с каждым пересказом обрастала новыми подробностями: в первой версии волков было штук пять, а караван состоял из двух телег, во второй волки размножились до полутора десятков, телеги превратились в обоз с золотом, а среди спасённых каким-то образом оказалась прекрасная знатная химера, которая потом якобы плакала от благодарности и звала Сизого жить в своё поместье.

От такой чести он, само собой, отказался, потому что уже тогда отдал своё сердце Ласке, и на этом месте голос Сизого дрогнул, а потом и вовсе оборвался. Голубь замолчал, уставился на свои перья, после чего сделал вид, что начал их чистить.

Дело в том, что уже несколько месяцев Миры не приходило никаких вестей о поисках Ласки, и мне стоило немалых трудов удержать Сизого от того, чтобы он не сорвался искать её самому, потому что «искать» в его исполнении означало бы нестись через полмира без плана, без денег и без малейшего представления о том, куда именно нестись.

Я не стал ничего говорить, просто положил ему руку на плечо и сжал, коротко, по-мужски, потому что слова в таких случаях только мешают, а Сизый и без слов понимал, что я помню, что я не забыл и что, когда придёт время, мы разберёмся с этим вместе. Химера шумно выдохнул, тряхнул перьями и буркнул что-то невразумительное, что при большом желании можно было расслышать как «спасибо, братан», а при ещё большем желании как «отвали, я в порядке», хотя ни то ни другое не было правдой.

Вот в эту-то тишину и вошла Лиса. Она села на лавку у стены, подтянула ногу под себя, и я заметил, что на ней теперь было платье служанки из Верхнего города.

— Нашла, — сказала она, и в голосе была та ровная, сухая интонация, которая появлялась, когда Лиса была уверена в своей информации на все сто процентов и не собиралась тратить время на оговорки. — Кузнечная, дом шесть, второй от угла. Тихая улица, ничего приметного. Там живёт женщина, зовут Марфа, ей лет тридцать, может чуть меньше, из местных, тихая, ни с кем особо не водится. С ней двое детей: мальчик лет пяти, девочка лет трёх, может четырёх.

Она поскребла обкусанный ноготь.

— Соседи знают, что за дом платит кто-то сверху, но кто именно, никто не говорит, и не потому что не знают, а потому что боятся. Я зашла через кухарку из соседнего дома, представилась девчонкой, которая ищет работу у хороших людей, и та разговорилась. Сказала, что «хозяин» приходит два-три раза в неделю, всегда вечером, всегда один, без охраны. Одевается просто, кафтан без знаков, шапку надвигает на лоб. Кухарка его в лицо не видела, но описала фигуру, походку и привычку хлопать калитку левой рукой. По всем признакам это Гнедич, хотя я бы для верности ещё одну проверку сделала.

— Не нужно, — сказал я. — Этого более чем достаточно.

— Ещё кое-что. — Лиса чуть понизила голос. — Мальчик на него похож. Я видела ребёнка во дворе, когда проходила мимо. Те же глаза, тот же подбородок. Соседка говорит, Марфа при детях Гнедича по имени не называет, но мальчик один раз проговорился подружке кухарки, что «папа приносит сладости и называет его волчонком». Борис Семёнович, к слову, в молодости имел прозвище Волк, это мне Грач рассказывал ещё месяц назад, когда мы про коменданта болтали.

Я откинулся на спинку стула и позволил себе минуту, чтобы уложить всё это в голову.

Тайная семья. Настоящая, с двумя детьми, которых он навещает три раза в неделю и которых, судя по «волчонку», любит так, как жирные циничные чиновники обычно любить не умеют, но иногда, к собственному удивлению, всё-таки любят.

А теперь вспоминаем: жена в столице, по слухам, из семьи крупного чиновника. Какого именно и насколько крупного, я не знал, но чуйка подсказывала, что копаю в правильную сторону, потому что двенадцать лет на хлебной должности в захолустье просто так не высиживают, для этого нужен кто-то наверху, кто прикрывает и кому ты чем-то обязан. А тесть-чиновник, чью дочь ты бросил скучать в столице, пока сам завёл вторую семью на краю света, это как раз тот тип покровителя, который при определённых обстоятельствах может из покровителя превратиться в могильщика.

Знал ли я это наверняка? Нет. Но и не нужно было знать наверняка, потому что в таких делах достаточно, чтобы сам Гнедич поверил, что я знаю, а дальше его собственное воображение дорисует картину страшнее любой правды.

Причём самое забавное заключалось в том, что использовать этот рычаг по-настоящему я бы всё равно не стал. Шантажировать человека его детьми, ломать семью, пусть даже тайную, чтобы получить место за столом переговоров, это был тот сорт подлости, который в моей системе координат располагался где-то между «плюнуть в колодец» и «ударить лежачего», то есть технически возможно, но после этого в зеркало лучше не смотреть.

Только вот Гнедич этого не знал. И в том-то и заключалась прелесть ситуации: люди, которые всю жизнь жульничают, искренне убеждены, что все вокруг устроены точно так же, и если ты знаешь их тайну, то непременно ею воспользуешься, потому что, ну а как же иначе, для чего ещё нужны чужие тайны?

Так что я был уверен, что комендант додумает за меня всё то, что я никогда бы не сделал, и будет вести себя так, будто нож уже приставлен к горлу, хотя нож спокойно лежит в ножнах и доставать его никто не собирается.

А мне от него нужно-то было всего ничего: правильно представить меня Жилину и после этого не мешать. Для человека, который боится потерять всё, это была смехотворно низкая цена, и Гнедич заплатит её с облегчением.

Помню один мой знакомый тренер говорил: «Лучший шантаж — это тот, при котором никто не произносит слово „шантаж“. Ты просто знаешь, он знает, что ты знаешь, и оба ведут себя как джентльмены, потому что альтернатива не устраивает никого». Грубовато, конечно, но по существу он был прав.

— Хорошая работа, — сказал я Лисе. — Но Марфу и детей мы не трогаем, ясно? Мне не нужно, чтобы комендант меня боялся, мне нужно, чтобы он предпочёл со мной договориться, а не враждовать.

Лиса кивнула, и Дар показал то, чего я не ожидал: облегчение. Небольшое, процентов двенадцать, но настоящее, будто она готовилась к другому ответу и была рада, что ошиблась.

— Поняла, наставник. Никому ни слова.

— Молодец. Свободна.

Она исчезла, а я пошёл наверх переодеваться, потому что до выхода оставалось чуть больше часа, а являться на приём к коменданту в рубашке, пропахшей песком, потом и перьями Сизого, было бы дурным тоном даже по меркам Сечи.

Пока я застёгивал чистую рубашку и пытался привести в порядок волосы, которые после утренней тренировки торчали во все стороны с упрямством, достойным лучшего применения, в голове складывался план вечера, и план этот, при всей его внешней простоте, имел достаточно подвижных частей, чтобы развалиться от одного неверного слова.

Первое: найти Жилина и начать разговор. Обычный, человеческий, без единого намёка на дело, потому что купцы такого уровня чуяли торгашей за километр и инстинктивно закрывались, как устрица при виде ножа. Сначала знакомство, потом интерес, потом дело.

Когда-то я наблюдал за тем, как лучшие агенты работали с потенциальными спонсорами. Они никогда не начинали с денег, всегда с истории, с общей темы, с чего-то, что могло зацепить собеседника лично. Жилин был бывшим ходоком, а значит, Мёртвые земли, Сечь, старые маршруты. Это был язык, на котором он говорил.

Второе: комендант. Давить не нужно, намекать тоже, и уж тем более произносить имя Марфы вслух. Достаточно было дать понять, что я знал больше, чем следовало, и что мне было выгоднее молчать, чем говорить. Один правильный взгляд в нужный момент, одна фраза, которую можно было истолковать двояко. Этого хватило бы. Гнедич не был дурак, он сразу поймет к чему я веду.

Третье: Туров. Кондрат наверняка будет на приёме, потому что пропустить ужин с «высоким гостем» для человека его положения означало бы публично расписаться в том, что он больше не игрок, а значит, мне нужно было успеть поговорить с ним до отъезда.

Туров уезжал, и его физическое присутствие в Сечи переставало быть моей крышей, но связи и имя никуда не девались, и если предложить ему долю в торговле ингредиентами через Жилина, то рекомендация из благодеяния превращалась во взаимовыгодную сделку, а Кондрат Туров был из тех людей, которые уважали выгоду куда больше, чем просьбы.

Я затянул пояс, проверил, как сидел нож на голени, и посмотрел на себя в мутное зеркало, которое Надя повесила в коридоре «для приличия» и которым пользовался, кажется, только Сизый, причём исключительно для того, чтобы проверить, не выпало ли перо из хохолка.

Из зеркала на меня смотрел семнадцатилетний парень с серьёзными глазами и лицом, которое за четыре месяца в Сечи успело загрубеть, обветриться и потерять тот столичный лоск, который и без того был довольно условным.

Пока далековато от грозного аристократа, зато от прежнего Артёма Морна, избалованного наследника, который прогуливал тренировки и считал главной проблемой в жизни выбор между двумя сортами вина за ужином, тоже мало что осталось. Тот мальчишка практически не владел магией, а этот владел тремя стихиями, имел в подчинении людей, готовых по его слову вышибить любую дверь в городе, и смотрел так, что взрослые мужики отводили глаза первыми.

В целом… красавчик!

— Братан! — голос Сизого донёсся снизу. — Братан, ты чё там, помер? Уже без пяти семь! Серафима ждать не будет, она ж тебя заморозит!

— Иду.

Я сбежал по лестнице, подхватил плащ с крючка у двери и вышел на улицу, где Сизый уже переминался с лапы на лапу, подпрыгивая от нетерпения.

— Кстати, — химера зашагал рядом, — а ты знаешь, что про сегодняшний приём на рынке такое болтают? Говорят, комендант кого-то важного принимает, чуть ли не из самой столицы, и что на ужин подадут настоящего жареного кабана, а не ту тушёную дрянь, которой обычно кормят в его резиденции. Кабана, братан! Целого! Представляешь⁈

— Сизый, мы идём на переговоры, а не набивать себе пузо.

— А одно другому не мешает! Между переговорами можно и закусить! Я, между прочим, с утра ничего не ел, если не считать тех двух булок, которые Варька принесла, но это не считается, потому что они были маленькие!

Он продолжал рассуждать о кабане, булках и несправедливости мироустройства, в котором химерам вечно достаются порции «как для воробья, а не для боевого товарища», всю дорогу до Академии, где нас ждала Серафима.

Она стояла у каменного столба ворот, прямая, в платье такого бледно-голубого цвета, что в сумерках оно казалось белым, и даже издалека было видно, что к вечеру она готовилась куда тщательнее, чем хотела бы признать. При виде меня она чуть склонила голову, при виде Сизого слегка приподняла бровь, а при виде того, как Сизый попытался отвесить ей комплимент, начинавшийся со слов «ого, морозилка, ты сегодня…», температура упала так резко, что у химеры на клюве выступил иней, а окончание комплимента замёрзло где-то на полпути между горлом и языком.

— Идём, — сказала она.

И мы пошли…

Кучера я нанял ещё днём, потому что вести Серафиму в платье пешком через половину Сечи было бы свинством даже по местным меркам, а местные мерки, надо сказать, располагались где-то в районе дна Чёрного моря. Экипаж был так себе, единственный в Сечи, который можно было назвать приличным, но Серафима села молча, без комментариев, что по её шкале оценок означало примерно «сойдёт».

Верхний город встретил нас непривычной тишиной после вечного гула Нижнего квартала и усиленными патрулями стражи, которые стояли на каждом перекрёстке и провожали проезжающих такими взглядами, будто каждый из них лично подозревался в покушении на коменданта.

Мы остановились у резиденции Гнедича, которая светилась огнями. В окнах горели магические светильники, видимо извлечённые из какого-то дальнего чулана специально для торжественного случая, потому что половина из них мигала, треть горела вполнакала, а один, над парадной дверью, издавал тонкий писк, от которого у Сизого дёрнулось ухо.

Я вышел первым, подал руку Серафиме, и она приняла её молча, коснувшись моих пальцев на секунду дольше, чем требовалось, после чего немедленно отвернулась, делая вид, что разглядывает фасад резиденции с архитектурным интересом, которого тот заслуживал примерно так же, как Сизый заслуживал звания мастера тишины и сдержанности.

До ворот резиденции оставалось шагов двадцать, когда из-за поворота главной улицы донёсся стук копыт, далёкий, но ритмичный и уверенный, такой, какой бывает у лошадей, которых ведут профессиональные наездники, а не у разболтанных деревенских кляч, привыкших плестись в собственном темпе.

Следом накатил скрип колёс, тяжёлых, обитых железом, звон упряжи, а потом чей-то резкий окрик, от которого стражники у ворот резиденции вытянулись по стойке смирно так быстро, будто им в спины воткнули по раскалённому пруту.

Я обернулся.

По главной улице Верхнего города, в свете факелов и мигающих магических фонарей, двигался кортеж, при виде которого я остановился, потому что такие кортежи в Сечи не появлялись примерно никогда.

Шестеро верховых в тёмно-синих плащах с серебряной окантовкой, по трое спереди и сзади, держали строй с той выученной, небрежной точностью, которая отличала профессиональную охрану от ряженых наёмников. Между ними катила карета, чёрная, лакированная, явно столичной работы, из тех, что строят на заказ для людей, которым важно, чтобы даже колёса их экипажа намекали на то, сколько денег у хозяина.

У каждого верхового на поясе висел меч, и рукояти поблёскивали в свете факелов с тем ленивым, сытым блеском, который бывает только у оружия, которым пользуются регулярно, а не таскают на поясе для красоты.

Карета проехала мимо нас, покачиваясь на рессорах, и в тот момент, когда она поравнялась с ближайшим фонарём, свет упал на дверцу, и я увидел герб.

Знакомый герб. Слишком знакомый, потому что Артём видел его каждый день первые семнадцать лет этой жизни: на стенах родового поместья, на знамёнах в парадном зале, на перстне отца, на документах, которые приносили на подпись и даже на ошейниках охотничьих собак.

Герб дома Морнов.

Карета остановилась у ворот резиденции, где стражники уже суетились, распахивая створки с той лихорадочной поспешностью, которая бывает только у людей, не ожидавших таких гостей и теперь отчаянно пытающихся сделать вид, что всё идёт по плану.

Комендант тоже не ожидал прибытия таких гостей. Это было видно по тому, как из дверей резиденции выкатилась грузная фигура в парадном мундире, застёгнутом криво, с салфеткой, всё ещё торчащей из-за воротника, и начала спускаться по ступеням с той суматошной торопливостью, которую человек, привыкший контролировать каждое своё движение, демонстрирует только тогда, когда ситуация вышла далеко за пределы его контроля.

Дверца кареты открылась, и из неё вышли двое. Даже в сумерках, даже на расстоянии, я узнал обоих мгновенно, потому что некоторые люди отпечатываются в памяти так, что никакое расстояние и никакие сумерки не смогут помешать их узнать.

Серафима рядом со мной замерла.

— Артём…

— Вижу, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от кареты.

Вечер, который я так тщательно планировал, только что перевернулся с ног на голову, так как я совершенно не понимал, что эти двое здесь забыли…