Восхождение Морна. Том 6

Глава 16 Последняя просьба…

Тигр повернул голову на кота, и я увидел, как по его изуродованной морде прошло что-то, отдалённо напоминающее удивление, если допустить, что зверолюды вообще способны удивляться. Волк оскалился, шерсть на загривке поднялась дыбом, а из горла полез низкий, утробный рык, от которого вибрировал воздух.

Себастьян же сидел на крыше пристройки, аккуратно обвив хвостом передние лапы, и смотрел на них сверху вниз с тем выражением, которое бывает у котов, когда они видят что-то мелкое, суетливое и не стоящее усилий. Пламя из его пасти погасло, но золотые глаза продолжали гореть в темноте, как два раскалённых угля.

Тигр зарычал, глухо, с присвистом, и в этом рыке было столько привычной уверенности в собственном превосходстве, что любое другое животное уже давно забилось бы в какую-нибудь в щель. Но Себастьян даже ухом не повёл.

Волк шагнул ближе к пристройке, задрал морду и гавкнул, коротко и хрипло, как дворовый кобель, который считает, что раз он больше, значит и сильнее.

— Убью… — прохрипел тигр, глядя на Себастьяна. — Сожррру…

— Глупо, полосатый выродок… — раздался голос из темноты за пристройкой. — Очень глупо угрожать чужому фамильяру в присутствии хозяина.

Тигр развернулся на голос, волк припал к земле и оскалился в сторону пристройки, а из тени шагнул Грач. Печать на правой руке горела тусклым оранжево-красным от запястья до ключицы, а воздух вокруг него дрожал и плыл, как над раскалённой сковородой.

Зверолюд оскалил клыки, оценил вошедшего быстрым звериным взглядом и, видимо, решил, что сильно расклад не изменился.

— Ещё один, — прохрипел он. — Смеррртник…

Вместо ответа Грач щёлкнул пальцами, и огненный хлыст развернулся в воздухе, перечеркнул двор наискосок и достал волка поперёк груди, вспоров шкуру от плеча и опалив рёбра прежде, чем зверолюд успел отпрыгнуть. Волк взвыл, крутанулся на месте и бросился на Грача, но ходок как будто ждал этого, поэтому тут же встретил его вторым ударом точно в морду, обвил огненной плетью челюсть, дёрнул на себя и опрокинул на брусчатку.

Зверолюд заскрёб когтями по камню, рванулся, разбрызгивая горящую слюну, попытался подняться, но третий удар рассёк его от плеча до бедра. От раны повалил жирный дым, потому что огонь прижёг плоть раньше, чем успела хлынуть кровь. Волк дёрнулся ещё раз и затих.

Грач перешагнул через дымящуюся тушу, окинул взглядом двор, задержался на мне, на Серафиме у стены, на Сизом, и уголок рта у него дёрнулся.

— Неплохо тебя потрепали, парень, — ходок окинул меня взглядом, задержался на рёбрах, на разбитом лице, на руке, которой я придерживал бок, и хмыкнул. — На арене ты выглядел… посвежее.

— На арене мне не приходилось драться против толпы отмороженных зверолюдов, — ответил я. — Тебя Кондрат послал?

— Нет, — Грач мотнул головой. — Когда в резиденции началось, все наши рванули внутрь, а Себастьян вдруг развернулся и побежал вдоль стены, в обход. Я крикнул ему, куда несёшься, но он уже скрылся за углом. А я давно усвоил: если этот мохнатый засранец куда-то бежит, значит, он унюхал то, чего я пока не вижу. — Грач кивнул на тигра. — Полосатого я беру на себя. Остальные ваши.

Грач пошёл к тигру, а тигр двинулся навстречу. Они сближались медленно, как будто у обоих впереди была целая вечность. А когда между ними осталось шага четыре, тигр сорвался, покрыл расстояние за один вдох и выбросил когти длиной с мою ладонь Грачу в горло.

Ходок встретил его огнём.

Хлыст хлестнул навстречу, обвился вокруг выставленного предплечья зверолюда, прожёг шерсть и вгрызся в плоть, но тигр даже не замедлился, просто продолжал переть вперёд, волоча за собой горящий хлыст, и в его пустых глазах не было ничего, кроме тупой, выжженной потребности убивать, которая не оставляла места ни для боли, ни для инстинкта самосохранения.

Я смотрел на этот бой глазами тренера, который тридцать лет ставил людям технику, и видел разницу между собой и Грачом так же отчётливо, как разницу между снайперской винтовкой и кувалдой. Я работал экономно, точечно, выискивая щели для атаки, а Грач работал на мощности, которая позволяла ему плевать на поиск слабых мест, потому что при таком запасе энергии слабым местом становилось всё, куда попадали его огненные заклинания.

Огонь свистел, рассекая воздух, оставляя дымные полосы, каждый удар вырывал из тигра куски шерсти и обожжённой плоти, а жар от Грача пробивал даже на расстоянии, так что у меня пересохли губы и защипало глаза.

Грубо, зато эффективно. Мне бы такой резерв, я бы тоже не заморачивался с настолько ювелирной работой. Наверное…

Себастьян ввалился в драку откуда-то сбоку, вынырнул из темноты как маленькая чёрная молния, впечатал огненный плевок тигру в колено и исчез прежде, чем тот успел повернуть голову. Через секунду прилетело с другой стороны, потом сверху, и я понял, что кот работает в связке с хозяином так, как только фамильяр умеет работать с магом, которого знает годами, находя такие углы атаки, до которых нормальный боец никогда бы не додумался.

Но тигр не падал.

Ублюдок горел, хрипел, истекал тёмной дымящейся кровью и всё равно пёр вперёд, потому что в его выжженной башке сидела одна-единственная команда, и она явно не предусматривала варианта «лечь и сдохнуть». Когти полосовали воздух в сантиметрах от лица Грача, ходок отступал, контратаковал, но тигр продавливал огненную защиту на чистом упрямстве и звериной живучести.

Грач понял, что так он его не завалит.

Я увидел это по тому, как изменился цвет хлыста, из оранжево-красного он полыхнул белым, температура во дворе подскочила так резко, что у меня обожгло щёку на расстоянии десяти шагов, а печать на руке Грача разгорелась ярче, чем за весь бой. Ходок вложил в следующий удар всё, что у него оставалось. Всё до капли.

Мой внутренний тренер поморщился, потому что вкладывать весь резерв в один удар это либо гениальный расчёт, либо отчаяние, и по лицу Грача было не разобрать, чем именно он руководствовался в данный момент.

Белый хлыст обвился вокруг шеи тигра, затянулся петлёй, и зверолюд наконец остановился. Шея горела, хитин трещал, плоть под ним чернела и обугливалась, и никакая программа в выжженных мозгах не могла заставить тело работать, когда ему отжигали голову от туловища.

Тигр рухнул на колено. Когти скребли по брусчатке, высекая искры, челюсти щёлкали в воздухе, пытаясь дотянуться до Грача, но белый огонь ел его быстрее, чем тело успевало сопротивляться, и с каждой секундой движения становились всё слабее и слабее.

Но за секунду до своего конца зверолюд сделал то, чего от него никто не ожидал. Последним рывком, который вытряс из умирающего тела всё до последней капли, он метнул правую лапу вперёд и достал таки Грача когтями по левому боку. Три борозды распороли рубаху и кожу под ней от рёбер до бедра. Грач дёрнулся, но хлыст не отпустил, потому что ходок знал то же, что знал я: если добиваешь, добивай до конца, или следующим добьют тебя.

Петля сжалась. Белый огонь вспыхнул в последний раз, ослепительно, на грани с болью для глаз, и голова тигра отделилась от тела. Туша рухнула на брусчатку, разбрызгав вокруг себя дымящуюся черноту, больше похожую на горячую смолу, чем на кровь.

Грач покачнулся, и его огненная магия тут же развеялась дымом, как будто огонь, из которого она была соткана, израсходовал себя до последней искры. Печать на руке мигнула, потускнела, вспыхнула снова, но уже еле-еле, как догорающий фитиль.

Он прижал ладонь к левому боку, где сквозь разорванную ткань проступала кровь, осмотрел рану, кивнул сам себе и молча сел у стены, а Себастьян спрыгнул с крыши и приземлился рядом, мазнув хвостом по сапогу хозяина. Грач потрепал кота по загривку, и в этом жесте было столько привычной, годами отработанной нежности, что на мгновение я забыл, где нахожусь.

Но только ненадолго, потому что грохот из дальнего конца двора вернул меня обратно. Это тур бился о стену, слепой от ледяной маски, которую Серафима влепила ему в морду, и с каждым ударом от стены отлетали куски штукатурки, а змей извивался где-то правее, мотая плоской башкой из стороны в сторону.

Двое из целой стаи, и оба вполне живые, что меня категорически не устраивало, потому что резерв у меня был на донышке, рёбра ныли, а тур в одиночку весил больше, чем всё, что я убил за сегодняшний вечер, вместе взятое.

Я посмотрел на Себастьяна. Кот сидел рядом с Грачом и смотрел на меня в ответ, спокойно, внимательно, чуть наклонив голову, как будто ждал, что я скажу.

— Поможешь?

Себастьян зевнул, медленно и с достоинством, потом перевёл взгляд на зверолюдов, обратно на меня, и кивнул.

Мы двинулись к туру, но не успели пройти и половины двора, как ледяная маска на его морде лопнула с хрустом, разлетевшись осколками по брусчатке, и тур заревел уже в полную глотку — злой, зрячий и готовый топтать всё, что движется. Змей, будто дождавшись этого сигнала, тоже рванул в нашу сторону.

Себастьян метнулся наперерез змею, огненный плевок ударил тварь в морду, змей шарахнулся влево, зашипел, а кот уже заходил с другой стороны, кусал огнём и отскакивал, держа чешуйчатую сволочь на себе.

Тур тем временем опустил рогатую башку и попёр на меня. А когда между нами осталось шага три, я оттолкнулся от брусчатки, ушёл вверх и вбок, перекатился через бурую спину, а нож в развороте чиркнул по задней ноге, вспарывая сухожилие.

Зверолюд пролетел подо мной, заднюю ногу повело, копыта заскребли по камню, и вся эта громада завалилась на бок через пять шагов, тяжело, с грохотом, от которого по двору разлетелась каменная крошка. Я приземлился, в два шага догнал тушу, которая ещё пыталась перевернуться на живот, и вогнал нож между хребтовыми позвонками по рукоять, после чего двести с лишним кило мяса обмякли разом, как будто из них выдернули всё, что заставляло их двигаться.

Со змеём Себастьян разобрался без меня, загнал его в угол двора, обжёг в трёх местах, и когда я подошёл, тварь уже прижималась к стене, мотая плоской башкой из стороны в сторону и понимая, что следующий огненный плевок может стать для него последним.

Я присел перед ним на корточки и ткнул кончиком ножа под подбородок, несильно, но достаточно, чтобы вертикальные зрачки сфокусировались на мне, а не на путях к отступлению.

— Попробуешь дёрнуться, и этот кот сожжёт тебя до костей. Ты меня понял?

Змей прошипел что-то длинное, злое, с присвистом, и хотя половину я не разобрал, общий посыл был предельно ясен и касался преимущественно моей матери, моего кота и того, что нам обоим следует сделать с собой при первой возможности.

Но Себастьян, сидевший в паре шагов, выбрал именно этот момент, чтобы чихнуть, по-кошачьи, коротко, только вот из пасти вместе с чихом вылетел аккуратный язычок пламени, который лизнул брусчатку в полуметре от змеиной морды.

Змей взвизгнул, тут же вжался в стену и забормотал:

— Понял, понял, понял, всё понял…

Во дворе наконец-то стало тихо…

Я стоял посреди этого бардака, тяжело дыша, и рёбра при каждом вдохе напоминали, что мы с ними в этой жизни так и не подружились, хотя, казалось бы, пора уже, столько всего вместе пережили. Нож в руке был липким от крови, вокруг на брусчатке валялось всё, чему на брусчатке валяться не положено, а воздух пах палёным мясом так густо, что хотелось дышать пореже и неглубоко.

Серафима сидела у стены, обхватив колени руками, бледная, с прищуренными глазами и печатью на руке, которая мерцала так тускло, что от неё нельзя было бы прикурить, даже если бы очень захотелось. Резерва у неё осталось примерно на то, чтобы остудить кружку с чаем, но она была цела, и это было самое главное.

Сизый лежал на боку, хрипло дыша. На шее наливался бурый след от пальцев тигра, перья на боку слиплись от крови, а когти медленно скребли по камню с тем бессмысленным упрямством, которое бывает, когда тело ещё трясёт от адреналина, а мозг потихоньку догоняет и начинает понимать, как близко всё это было к тому, чтобы закончиться совсем по-другому.

— Братан… — прохрипел он. — Я это… живой, что ли?

— Живой. Лежи пока.

— Офигеть… — Он уронил голову на камни и закрыл глаза, и на его клюве медленно расползалась улыбка.

Грач сидел у стены, привалившись спиной к камню, и выглядел так, будто только что пробежал марафон в полном снаряжении, а потом ещё и подрался на финише. Печать на его руке мерцала рвано, неровными вспышками, которые гасли быстрее, чем разгорались, и промежутки между ними становились всё длиннее.

Я скользнул по нему даром и… замер, потому что дар показал больше, чем обычно. Причём, намного больше.

Раньше я считывал людей как заметки на полях: общий ранг, потенциал, настроение, пара строчек об ошибках в тренировках. А сейчас передо мной развернулась целая страница, подробная, глубокая, с деталями, которых я раньше просто не видел, как будто кто-то взял мутное стекло, через которое я смотрел на мир, и протёр его до прозрачности.

Резерв Грача висел на четырёх процентах, регенерация была близка к нулю, и дар впервые показал мне то, чего раньше я просто не мог разглядеть: три старых травмы магических каналов, которые ходок компенсировал годами, надрывая здоровые, и короткую формулировку в строке физического состояния, от которой мне стало не по себе — «необратимая деградация энергоструктуры».

Я не знал, что именно это означает на практике, но слово «необратимая» мне не нравилось ни в каком контексте, а в этом особенно. И ещё меня занимал вопрос, какого чёрта мой дар стал показывать столько всего, потому что ещё час назад он работал куда скромнее, но разбираться с собственными сюрпризами посреди двора, заваленного трупами, было не время и не место.

Грач, впрочем, и сам всё прекрасно понимал. По тому, как он посмотрел на собственную руку, на мерцающую печать, которая двадцать минут назад горела уверенным оранжевым, а сейчас напоминала догорающую свечу в сквозняке, было ясно, что ходок давно ждал этого момента и удивлён был разве что тем, что он наступил именно сегодня, а не месяцем раньше.

Эмоций он не показал. Просто расстегнул подсумок на поясе и начал доставать склянки, потому что руки старого солдата сами знают, что делать после боя, даже если сил на это практически не осталось.

— Что для тебя сделать? — спросил я, присев рядом.

Грач молча вытащил из подсумка тёмную склянку, свинтил крышку зубами, выпил одним глотком, поморщился и прикрыл глаза на пару секунд, пока зелье делало своё дело. Потом открыл, посмотрел на меня и спокойно сказал:

— Жить буду, — сказал он, помолчал, как будто прислушиваясь к тому, что зелье делает у него внутри, а потом полез в подсумок и протянул мне две склянки. — Зелёная для кровотечений, бурая для переломов. Бурую не пей залпом, если не хочешь, чтобы рёбра срослись криво. Маленькими глотками, через каждые десять минут. И скажи этому, — он кивнул в сторону Сизого, — что зелёная горькая, пусть не выплёвывает.

Я кивнул, затем сделал глоток, и по рёбрам тут же разлилось странное тепло, как будто кто-то изнутри прижал к сломанным костям горячую ладонь, а потом тепло стало горячее, ещё горячее, и на пару секунд я перестал дышать, потому что внутри что-то щёлкнуло, сдвинулось, встало на место с ощущением, от которого резко захотелось материться.

Боль никуда не делась, но превратилась из той, от которой темнеет в глазах, в ту, с которой можно ходить, дышать и даже думать о чём-то кроме собственных рёбер. Я убрал склянку за пояс, мысленно поблагодарил того алхимика, который это сварил, и пошёл к Сизому, который уже приподнялся на локте и щупал собственное горло с таким видом, будто проверял, на месте ли голова.

— Пей. Будет горько.

Сизый понюхал склянку, и его клюв сморщился так, что стал похож на старый кожаный кошелёк.

— Братан, это зелье или кто-то в этой бутылке носки постирал? Я серьёзно спрашиваю, потому что пахнет один в один как портянки Кузьмича после трёхдневного перехода, а от них, если помнишь, даже мухи дохли на подлёте.

— Сизый, твою мать. Мне сейчас не до шуток.

— Пью, пью, не ори, горло и так… — он влил содержимое в клюв, замер, и глаза у него стали такие круглые и выпученные, как будто он только что проглотил живую жабу. — Ы-ы-ы-ы… братан… это… — он задышал ртом, часто и мелко, распушив перья во все стороны, отчего стал похож на воробья, который пережил стирку. — Это хуже, чем портянки Кузьмича. Это хуже, чем всё, что я пробовал в жизни!!!

— Зато работает.

Сизый ощупал собственное горло, подвигал головой туда-сюда, прислушиваясь к чему-то внутри, и на морде у него медленно проступило выражение обиженного удивления.

— Живём, — просипел он и криво ухмыльнулся. — Братан, мне бы посидеть минут пять, а то башка гудит и в глазах что-то двоится. Ты же не против?

— Сиди, — сказал я, и Сизый привалился к бочкам, закрыл глаза и затих.

Серафима сидела у стены, обхватив колени, и когда я подошёл и присел рядом, она даже не пошевелилась, только подняла на меня глаза, и в них было написано всё, что нужно было знать, потому что так выглядит человек, который выжал из себя всё до капли и теперь ждёт, пока тело и мир вокруг перестанут качаться.

— Ты цела?

— Цела, — сказала она тихо. — Только резерв пустой… чувствую себя ужасно…

Она достала откуда-то из складок одежды маленький бутылёк со снежно-голубой жидкостью, из тех, что криоманты таскают с собой на случай полного истощения, свинтила крышку, выпила одним глотком и прикрыла глаза, давая понять, что ей тоже нужно время, чтобы перевести дух.

Я оставил её в покое, поднялся и подошёл к Грачу.

Ходок сидел у стены, привалившись спиной к камню, и левый бок у него был перетянут полоской ткани, оторванной от собственной рубахи. Ткань уже потемнела, пропитавшись насквозь, но Грач не обращал на это внимания, потому что раны на теле были куда менее опасны, чем-то, что происходило с его магическим ядром.

Себастьян лежал рядом, прижавшись боком к его сапогу. Кончик хвоста подрагивал в такт мерцанию печати на руке хозяина, и я понимал, что кот чувствует то же, что показывал мне дар, только без цифр и формулировок, напрямую, как боль, с которой ничего нельзя сделать.

Я сел рядом на перевёрнутый ящик, который взрывной волной откинуло от стены пристройки, и какое-то время мы молчали.

— Как ты? — спросил я наконец, хотя дар уже ответил на этот вопрос.

— Честно? — Грач посмотрел на собственную руку, на печать, которая мигнула в последний раз и замерла тусклой неподвижной линией, похожей на старый шрам. — Ядро гаснет.

— Насовсем?

— Похоже на то. Давно шло к этому, после каждого серьёзного боя восстановление занимало всё больше времени, резерв возвращался всё медленнее, а потолок опускался с каждым сезоном. Мужики в ватаге думали, что я берегусь, а я просто больше не мог тратить, как раньше. Потому и согласился на тот чёртов бой на Арене три месяца назад. Хотел заработать напоследок, чтобы не отходить от дел с голой задницей. Но бой оказался грязным, и после него стало ещё хуже.

— Ты выживешь?

Грач посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает глупость, но глупость простительную.

— Выживу, Морн. Не первый раз меня по стенке размазывают. Раны затянутся, кости срастутся, через месяц буду ходить как новый. Только вот магия… — он пошевелил пальцами, и на кончиках тускло, еле заметно, мелькнул и тут же погас рыжий огонёк. — Может, на свечку хватит. Или костёр разжечь, если повезёт. Но ходоком я больше не буду, это точно.

Себастьян поднял голову и посмотрел на хозяина. Каждое затухание печати на руке Грача отзывалось мелкой дрожью в кончике кошачьего хвоста, и кот вжимался в сапог хозяина всё плотнее, как будто физический контакт мог удержать то, что утекало.

Грач опустил ладонь на голову кота и коротко почесал за ухом.

— Через пару недель связь оборвётся сама, — сказал он тихо. — Ядро перестанет держать канал, а фамильяр без привязки… медленно угасает. Вроде бы здоров, а смысл жизни полностью теряется.

Он снова замолк, и на этот раз молчание было другим, тяжелее, как будто слова, которые шли следом, стоили ему больше, чем весь сегодняшний бой.

— Ещё тогда, на арене, он ослушался меня впервые за годы нашей работы, — сказал Грач, глядя на кота. — Ударил моего же союзника, потому что решил, что бой нечестный. А сегодня рванул через весь двор к тебе, несмотря на отсутствие моего приказа. — Грач усмехнулся, коротко, одним уголком рта. — Фамильяры не ошибаются в людях, Морн. У них нет амбиций, нет корысти, нет всей той дряни, из-за которой мы выбираем не тех. И если такое благородное создание выбрало именно тебя, значит… — он выдохнул, — значит для этого есть веская причина.

Кот поднял голову, посмотрел на Грача долгим немигающим взглядом, потом медленно поднялся, забрался передними лапами ему на грудь и боднул головой в подбородок.

— Мне нужно, чтобы ты сделал для меня одну вещь, Морн, — Грач посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было просьбы, только тихая уверенность человека, который всё для себя решил. — Ты должен… забрать моего фамильяра…