Восхождение Морна. Том 6

Глава 18 Ошибки, за которые платят дети

За десять минут до взрыва. Алиса…

Серафима стояла рядом с Артёмом, и Алиса не могла перестать на неё смотреть.

Не потому что хотела. Взгляд сам возвращался, как язык к больному зубу, снова и снова, и каждый раз Алиса находила новый повод для тихого и аккуратного бешенства.

Платье. Это нелепое голубое платье, которое сидело на Озёровой как попона на борзой: дорогая ткань, приличный крой, и абсолютно никакого понимания того, как с этим обращаться. Девица стояла в нём как в чужой одежде, с прямой спиной и высоко поднятой головой, но без той лёгкости, без того невесомого владения собственным телом, которое отличает женщину, выросшую на балах, от женщины, которую на бал привели.

Серафиму вот привели. И сделал это ЕЁ Артём.

Алиса отпила из бокала. Вино было посредственным — в Сечи другого, видимо, не водилось, — но она держала бокал правильно и подносила его к губам с тем отработанным изяществом, которое не требовало усилий. В отличие от Озёровой, которая сжимала свой бокал так, будто боялась, что он вот-вот сбежит.

Страхолюдина. Алиса не произнесла бы этого слова вслух, так как это было бы невоспитанно и грубо, но вот подумать об этом ей никто не запрещал.

И пусть кто-нибудь из местных считал эту бледную моль красивой — фиолетовые глаза, тонкие черты, скулы, на которых художник средней руки мог бы сделать себе карьеру, — Алиса видела другое. Видела тёмные круги под этими глазами, нездоровую бледность, которая не имела ничего общего с благородной белизной кожи, и тёмные волосы, которые висели без укладки, без заколок и без малейшей попытки сделать с ними хоть что-нибудь.

И эти уши… Эти нелепые заострённые уши, торчавшие из волос, как у дворовой кошки, которые почему-то никто не додумался хотя бы прикрыть причёской.

Вот на это Артём смотрел весь вечер.

На ЭТО…

Алиса знала, что не имеет права злиться. Она сама расторгла помолвку, сама поставила точку — красиво, чётко, на глазах у четырёхсот человек. Решение было правильным. Логичным. Единственно возможным для девушки, которая не собиралась топить себя из-за чужого позора.

Но где-то между «логичным» и «правильным» засела заноза, и Серафима Озёрова, со своим нелепым платьем и уродливыми ушами, вгоняла эту занозу глубже с каждой минутой.

Не потому что Алиса хотела Артёма обратно. Нет… это было не так. Она хотела, чтобы он хотел её обратно, а это разные вещи, и Алиса была достаточно честна с собой, чтобы это признать, хотя и недостаточно честна, чтобы подумать о том, что это говорит о ней.

Артём что-то сказал Озёровой, и та кивнула. Коротко, без улыбки или даже слабой попытки быть женственной. Артём кивнул в ответ и двинулся через зал к дальней стене, где стоял купец Жилин.

Алиса проводила его взглядом. Прямая спина, уверенный шаг и ни тени той щенячьей восторженности, которая когда-то делала его таким удобным и предсказуемым. Этого Артёма она не узнавала, и от этого заноза болела ещё сильнее.

— Ты опять на него смотришь.

Это был Феликс. Голос ровный, лицо спокойное, ни намёка на ревность. Пятнадцатилетний мальчик, который научился прятать чувства лучше, чем большинство взрослых при дворе. Тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой сидел безупречно, ни складочки, ни пылинки, как всегда. Красивый. Правильный. Идеальная замена обесценившемуся активу.

— Я всего лишь слежу за залом, — сказала Алиса с улыбкой. — Согласись, что сегодня здесь собралась очень… необычная компания.

Феликс не стал спорить. Он никогда не спорил с ней. Это было удобно и одновременно скучно, потому что мальчик, который не спорит, — это мальчик, который ещё не вырос. Артём тоже не спорил, но по другой причине: прежний Артём соглашался от слабости, этот — от безразличия к Алисе. С Феликсом было проще. И, пожалуй, именно простота раздражала её больше всего.

Она снова посмотрела на Озёрову. Та стояла одна у колонны, с бокалом, который так и не пригубила. Девица выглядела так, будто вот-вот кого-нибудь заморозит, что, по слухам, было недалеко от истины — Озёрова морозила всех, кто имел неосторожность к ней приблизиться. Причём не потому, что не могла сдержаться, а просто из скверности своего характера.

Родство низкое, дар нестабильный, внешность на любителя. И всё-таки Артём выбрал стоять рядом с ней, а не с Алисой. И что он в ней увидел? Что он вообще мог увидеть в этой тощей отмороженной девице?

Потенциал, — шепнул холодный голос где-то в глубине, и Алиса задавила его привычным усилием воли. Потенциал — пустое слово. Озёровы, конечно, не нищие — это был довольно богатый северный род, далеко не из последних. Но если они сплавили собственную дочь в Сечь, значит поставили на ней крест. А это, в свою очередь, означает, что у ушастой нет ни связей, ни покровительства, ни дороги назад. Ничего, кроме места рядом с Артёмом, которое Алиса отдала сама.

Сама… Хватит!

Алиса отвернулась, сделала ещё глоток вина и сосредоточилась на зале. Приём шёл своим чередом: атаманы пили, торговцы вели дела, Гнедич суетился между гостями, как пчела между цветами. Обычный вечер на краю мира, ничем не примечательный, если не считать архимага с химерой, которые только что устроили танец, от которого у половины зала отвисли челюсти.

А потом всё неожиданно полетело к чертям.

Алиса не поняла, что произошло. Секунду назад зал жил обычной жизнью, а в следующую — Артём сорвался с места и побежал к Мире, на ходу хватая со стола тяжёлое блюдо. Кто-то закричал. Что-то загрохотало. Официант рядом с химерой выбросил руку, и рука эта оказалась не рукой, а чем-то бурым, сегментированным, с мокрым блеском, от которого Алису передёрнуло так, что она едва удержала бокал.

Артём врезался между тварью и химерой, выставив перед собой серебряный поднос как щит, и удар жала пришёлся в металл с таким звоном, что у Алисы заложило уши. По серебру расползлись чёрные разводы от чего-то маслянистого, стекавшего с хитинового острия, и Алиса не сразу поняла, что это яд.

Мира к тому моменту уже была в пяти метрах правее, будто никогда и не стояла у колонны с бокалом. Один из нападавших лежал лицом в паркет, второй висел в воздухе на длинном пятнистом хвосте, перебирая ногами и хрипя, а на полу валялась отрубленная кисть, покрытая хитиновой бронёй, и ещё подёргивалась, пытаясь закончить превращение сама по себе.

Алиса открыла рот, но крика не получилось — только сухой колючий вдох, застрявший где-то в горле, потому что в следующую секунду три окна разом влетели внутрь, и через проёмы полезли фигуры в тёмной одежде с закрытыми лицами, тела которых менялись прямо на бегу, обрастая хитином, когтями, бурой шерстью. Атаманы опрокидывали столы, кто-то орал, кто-то лез под скамью, и в этом хаосе Алиса на секунду потеряла Артёма из виду.

А когда нашла — он уже бежал к боковой двери, крича что-то Озёровой и своему чудаковатому голубю. Серафима бросилась следом, голубь прыгнул со стола на спинку стула, оттуда на плечо какому-то атаману и вылетел в дверной проём. Артём нырнул за ними и исчез.

Он убежал…

Просто убежал и оставил её здесь.

Мысль была глупой, неуместной и совершенно иррациональной. Артём ей давно ничего не должен, и Алиса это прекрасно знала, но знание не помогало, потому что он забрал с собой Озёрову, а Алису оставил в зале, полном тварей, под защитой жениха, которому недавно стукнуло пятнадцать лет. Заноза, терзавшая весь вечер, вошла так глубоко, что перестала быть занозой и стала чем-то горячим и очень злым.

Но злиться было некогда, потому что посреди зала стоял Громобой, и то, что делал архимаг, заставило Алису забыть обо всём остальном. Каменные плиты выстреливали из пола, впечатывая нападавших в потолок с хрустом, от которого по лепнине разбегались трещины, стены выращивали шипы навстречу тварям, лезущим через окна, и те дохли раньше, чем успевали добраться до кого-нибудь живого.

Рядом с ним работала гепарда. Она перетекала от одного противника к другому без единой паузы, и каждое движение заканчивалось тем, что кто-то падал и больше не вставал. Ни одна тварь не задерживалась рядом с ней дольше секунды.

Громобой стоял посреди зала с бокалом в левой руке. Правая ладонь была направлена в пол, бурые линии на лице светились ровно, спокойно, и пол слушался его, как послушная собака слушается хозяина: проседал под ногами тварей, выбрасывал каменные шипы, смыкался обратно, будто ничего не было. Очередной зверолюд прорвался через окно, и архимаг даже не повернул головы — просто щёлкнул пальцами, и тварь ушла в камень по пояс, а через секунду камень сомкнулся над ней, как вода над брошенным булыжником.

«Вот что такое настоящая сила,» — подумала Алиса.

Не ранг в табели, не красивая печать на руке, а вот это — спокойный мужик с бокалом вина, который хоронит чудовищ в полу, и даже не напрягается. И от этой мысли ей стало холодно, потому что между ней и этим уровнем лежала пропасть, на дне которой Алиса Волкова со своим рангом С и безупречными манерами не значила ровным счётом ничего.

— Алиса, встань за мной!

Это снова был Феликс. Ладонь выбросила плотную струю огня, и тварь, которая уже перемахнула через перевёрнутый стол, получила пламя прямо в морду, завыла и покатилась по паркету. Родовой дар Морнов работал уверенно, и Феликс направлял его так, что огонь ложился только туда, куда нужно, не задевая ни мебели, ни сбившихся в кучу гостей.

Он шагнул назад, оттесняя Алису к окну, и поднял обе ладони.

Люди вокруг визжали, падали, лезли под столы — какая-то дама в бархатном платье билась в истерике у стены, чиновник с орденами на груди полз к выходу на четвереньках, и даже атаманы, люди привычные к крови, орали и очень грязно матерились. А Феликс стоял молча, с прямой спиной и сосредоточенным лицом, на котором вместо страха было только упрямство, та самая железная дисциплина, которую он ковал годами, пока все вокруг считали его просто младшим братом. А ведь мальчику было всего пятнадцать.

Алиса вцепилась ему в плечо. Никакой маски, никакой улыбки, никакого выверенного жеста — просто перепуганная восемнадцатилетняя девчонка, которая впервые за вечер забыла, что нужно держать лицо.

Молодец, — подумала Алиса, и сама удивилась тому, какой тёплой и простой оказалась эта мысль. Без расчёта, без примеси, без привычного взвешивания на внутренних весах. Просто — молодец. Жаль только, что мальчик. Через года два, может через пять, из него вырастет кто-то, рядом с кем будет не стыдно стоять. Но пока ему было только пятнадцать…

Зал начал пустеть. Громобой и Мира выкосили большую часть нападавших, оставшиеся лезли всё реже, и атаманы уже добивали тех, кто ещё дёргался. Шум стихал, заменяясь стонами раненых и скрипом сдвигаемой мебели.

Феликс чуть опустил руки, но не расслабился и продолжал контролировать обстановку.

Потом за спиной хрустнуло стекло.

Алиса обернулась. Окно, у которого они стояли, открылось, и в проёме показалась женщина.

Первое, что Алиса увидела — серебряная маска. Филигранная, тонкой работы, закрывавшая левую половину лица. Правая половина была открыта, и в тусклом свете зала Алиса разглядела тёмный глаз, ровную скулу, линию подбородка — красивые, строгие черты женщины, которая когда-то была ослепительной и которую годы не столько состарили, сколько заточили, сделав ещё резче.

— Уходите, — быстро проговорила женщина. — Сейчас же! Я чувствую, что это ещё не конец…

Феликс выставил ладонь, готовый ударить, но женщина даже не посмотрела в его сторону. Она смотрела на Алису, и в этом взгляде из-за прорези маски было что-то, отчего у Алисы перехватило дыхание.

Это было что-то знакомое. Мучительно, до зуда под кожей знакомое в развороте скулы, в линии бровей, в том, как уголок рта подрагивал, будто женщина хотела что-то сказать и не решалась.

Когда-то в поместье Волковых висели картины с этим лицом. В кабинете отца, в малой гостиной, в коридоре второго этажа. Потом отец велел убрать их все, разом, в один день, и слуги вынесли портреты, как выносят гроб — молча и не поднимая глаз.

Но старая Глафира, нянька, которая вырастила и мать, и дочь, сунула ей маленький портрет — миниатюру размером с ладонь, в потёртой серебряной рамке. Молодая женщина с тёмными волосами, с улыбкой, от которой у маленькой Алисы каждый раз сжималось в груди. Алиса прятала его тринадцать лет, под подушкой, потом в шкатулке с двойным дном, и смотрела на него, когда никто не видел, так часто, что выучила каждую чёрточку наизусть.

Левая половина лица женщины в окне была этим портретом. Постаревшим, заострившимся, с тонкими морщинками у глаз, но всё же этим портретом. До последней линии.

Контроль, маска, выдержка, восемнадцать лет дрессировки — всё это кончилось в одну секунду, тихо и без драмы, как кончается воздух в лёгких. Казалось, только что здесь была Алиса Волкова, расчётливая, холодная и безупречная, а потом её не стало, и осталась пятилетняя девочка, которая каждую ночь три месяца подряд плакала в подушку, прижимая к груди маленький портрет в серебряной рамке.

— Мама…?

Она не узнала собственного голоса. Тихий, ломкий, с трещиной посередине, которую нельзя было спрятать ни за какими манерами. Таким голосом Алиса Волкова не говорила никогда, ни с кем и ни при каких обстоятельствах.

Женщина в маске замерла. Протянутая рука повисла в воздухе, глаза за прорезью расширились, и Алиса увидела в них боль.

— Уходи, — слёзно попросила женщина. — Пожалуйста. Сейчас.

Она снова протянула руку.

Алиса шагнула к окну, и их пальцы почти соприкоснулись, когда посреди зала кто-то захрипел, закашлялся и засмеялся — мокрым, булькающим смехом с присвистом, будто в лёгких у того, кто смеялся, было больше крови, чем воздуха.

Она обернулась и увидела четверых зверолюдов, стоявших на коленях посреди зала в лужах собственной и чужой крови. Полностью обращённые, покрытые хитином с головы до ног, с искажёнными мордами, в которых от человеческого остались только глаза и зубы.

Они больше не пытались драться и не пытались бежать. Они просто стояли на коленях и держали в изломанных руках что-то небольшое, размером с кулак, с нитками, которые тянулись к запястьям. Артефакты наливались тусклым свечением, и свечение это разгоралось с каждой секундой.

— Бесссполезно… — прохрипел один из них. — Вссе здесь… сссдохнут…

Громобой стоял в пяти шагах от них. Алиса посмотрела на его лицо и вместо страха почувствовала странное спокойствие, потому что архимаг ухмылялся. Широко, лениво, с таким выражением, с каким взрослый мужик смотрит на ребёнка, пообещавшего набить ему морду. Бурые линии печати на его лице вспыхнули, залив зал коричнево-золотым светом, пол пошёл волнами, и в этот момент артефакты в руках зверолюдов полыхнули белым.

Вспышка ударила по глазам, Алиса зажмурилась, но последнее, что осталось на сетчатке, было не белое пламя артефактов, а лицо Громобоя на котором по-прежнему играла расслабленная ухмылка.

Следом прозвучал грохот, а затем… темнота.

Примерно в то же время. Столица…

Герцог Игнатий Волков мерил шагами свой кабинет. Двенадцать шагов от камина до окна, двенадцать обратно. И с каждым разворотом халат распахивался всё шире, обнажая впалую грудь с редкими седыми волосами. Пятьдесят два года. Из них тридцать — при дворе, двадцать — во главе рода. Достаточный срок, чтобы научиться не показывать своего страха.

Но сейчас он боялся. И ненавидел себя за это.

Его кабинет буквально кричал о внушительном состоянии рода Волковых. Дубовые панели, бронзовые канделябры с гербовыми волками, портреты предков в золочёных рамах… Всё здесь было подобрано с единственной целью: чтобы гость, переступив порог, сразу понимал, с кем имеет дело.

Жаль, что нынешнего гостя этим было не впечатлить.

Предки смотрели со стен строго и неодобрительно — по крайней мере, так казалось Игнатию, хотя он прекрасно понимал, что масло на холсте ничего не чувствует. Но вот убрать портреты было выше его сил. Однажды, лет десять назад, он приказал вынести деда из кабинета. Слуги не успели дойти до двери, а внутри уже скреблось такое мерзкое, тошнотворное чувство вины, что пришлось вернуть раму на место и налить себе порцию виски. Причём двойного.

И с тех пор он больше не пытался избавиться от них.

Взгляд зацепился за изображение деда — Бориса Волкова. Широкие плечи, волевой подбородок, меховая накидка… художник в полной мере отработал свой гонорар, ведь в жизни дед был на голову ниже и на тридцать килограмм тяжелее, но кого это волнует спустя столько времени?

«Что уставился, дедуля?» — подумал Игнатий с внезапной злостью. — «Сам спустил половину родового состояния на походы Александра Второго. Лошади, обозы, жалованье трём полкам из собственного кармана. А Империя даже спасибо не сказала. Зато ты теперь красиво висишь на стене, да ещё и в мехах весь. А внуку расхлёбывай! И не смей строить мне рожи за то, чем я вынужден заниматься, чтобы род не пошёл по миру!»

Дед, разумеется, не ответил. Просто продолжил смотреть с тем же выражением суровой укоризны, с которым смотрел последние тридцать лет. Даже масляные глаза, казалось, говорили: «Я-то хотя бы воевал за честь нашего рода, а не скатывался до сделок с тварями из-за Урала».

Игнатий отвернулся от портрета. Хватит. У него и без мёртвых родственников проблем хватает.

Главная из которых сидела в кресле напротив камина, закинув ногу на ногу и сплетя длинные пальцы на колене. Худое лицо с высокими скулами могло бы сойти за аристократическое, если бы не глаза. Вертикальные зрачки на жёлтой радужке. Они почти никогда не моргали, и к этому просто невозможно было привыкнуть.

В определённых кругах его называли Господином Сумраком. Пятым человеком в организации, о существовании которой большинство жителей Империи даже не догадывались. Да и Волков бы хотел не знать, если бы была такая возможность…

На тонких губах, как всегда, красовалась проклятая усмешка. За два года знакомства Волков ни разу не видел это лицо без неё. Даже когда Сумрак говорил о вещах, от которых нормального человека вывернуло бы наизнанку, уголки губ всё равно неизменно ползли вверх.

— Ты понимаешь, что будет, если с ней что-то случится? — Волков остановился и резко развернулся к гостю всем телом. Голос старался держать ровно, но на слове «что-то» всё равно сорвался на хрип. — Всем вашим договорённостям конец! Я лично прослежу…

— Герцог.

Змеелюду хватило одного слова, чтобы глава одного из двенадцати Великих Домов резко заткнулся.

— Вы уже четверть часа повторяете одно и то же.

— Потому что ты меня не слышишь!

— Прекрасно слышу. — Сумрак чуть повернул голову, и отсвет камина скользнул по жёлтой радужке. — У меня вообще нет никаких проблем со слухам. Профессиональное, знаете ли…

Волков с трудом сдержался, чтобы не врезать по этой наглой ухмыляющейся роже.

— Алиса… — выдавил он. — Моя единственная дочь. И если хоть один волос упадёт с её головы…

— С вашей дочерью, скорее всего, ничего не случится. — лениво произнёс господин Сумрак. — И если она сама не полезет останавливать наших агентов, то всё будет хорошо. Вы же сами знаете, что нашей целью является одна слишком любопытная химера, которой надо оторвать её кошачью голову.

— «Скорее всего»? — Волков вцепился в эти два слова. — И ты мне сейчас в лицо говоришь «скорее всего»?

— Я говорю то, что знаю. — Сумрак пожал плечами. — Мы не рассчитывали, что ваша дочь решит потащиться в это захолустье. Не знал и не предполагал. Зачем наследнице герцогского рода переться на край мира, это вопрос к вам, герцог, а не ко мне. Может, стоило внимательнее следить за своим ребёнком?

Волков хотел ответить, но, если честно, попросту испугался.

Господин Сумрак наблюдал за ним с привычной ленцой. Герцог Волков, глава одного из двенадцати Великих Домов, мог сколько угодно багроветь и сжимать кулаки. Для Сумрака это было примерно то же самое, что для кошки мяуканье котёнка.

— К тому же, у нас не было выбора. — Продолжил он. — Химера узнала слишком много и её нужно было убрать. А мальчишка Морн… — усмешка чуть расширилась, — бешеных собак не лечат, герцог. Их убивают. И чем раньше, тем лучше.

— Мне плевать на Морна! — взорвался Волков. — Мне плевать на твою химеру и на всех бешенных собак! Алиса…

— То, что возможно произошло с вашей дочерью, всего лишь несчастный случай. К которому ни наша организация, ни наши планы не имеют никакого отношения.

Волков хотел сказать что-то ещё, но снова побоялся ляпнуть лишнего и промолчал. Сердце бешено билось, эмоции рвались наружу, но глава Великого Дома прекрасно понимал, как просто его собеседник сможет оборвать ему жизнь.

Да, Волков нужен организации. Да, на нём держится много всего, но… Игнатий совершенно не был уверен в том, что господин Сумрак стерпит прямое оскорбление. Зверолюды вообще никогда не отличались контролем собственных эмоций.

В кабинете повисла тишина, разбавленная легким потрескиванием камина. Где-то в глубине поместья пробили часы, сигнализирующие о том, что в столице стукнуло два часа ночи.

Волков обошёл стул и тяжело опустился в кресло. Колени тут же хрустнули, да ещё и в пояснице стрельнуло. Он мысленно проклял собственный возраст. Вроде бы всего пятьдесят два, а тело как у восьмидесятилетнего старика.

И всё-таки странная штука эта магия: даже сейчас у него довольно крепкое и большое магическое ядро, способное в любую секунду заставить молчать любого мага помоложе. Но вот всё остальное сыпалось. Суставы, спина, давление… десять лет сплошных нервов и тайн, от которых не можешь нормально выспаться, делают с телом то, что не сделает ни один враг.

Волков потёр переносицу и уставился в камин.

— Если я расторгну наши договорённости… — начал он, и сам понял, как жалко звучит его голос.

Сумрак усмехнулся шире, и между тонких губ на мгновение мелькнул раздвоенный язык. Герцога тут же передёрнуло, ибо он никак не мог привыкнуть к этому омерзительному зрелищу.

— Если вы расторгнете наши договорённости, — медленно повторил Змей, — то пострадаете от этого только вы. Или вы забыли, как сильно успели замазаться в нашем деле?

Он начал загибать пальцы — длинные, с чуть заострёнными ногтями, которые он не стриг, а подпиливал.

— Работорговля через южные регионы — раз. Связи с магами из-за Урала — два. — Пальцы сгибались, и Волков непроизвольно следил за ними взглядом, как кролик следит за змеёй. — Финансирование лабораторий по созданию зверолюдов — три. Поставки генетического материала — четыре. Не мне вам объяснять, герцог, как Империя относится к подобным вопиющим нарушениям законов.

Лицо Волкова посерело. В свете камина он выглядел разбитым, усталым стариком.

— Род Волковых перестанет существовать. Конфискация, казнь, да и вассалы разбегутся в тот же день. Вашим родственникам тоже не поздоровится, за такое по головке не погладят. Напомнить, что Империя делает с теми, кто создаёт зверолюдов?

Тишина. Волков откинулся в кресле и уставился в потолок. Лепнина. Херувимы с золочёными крыльями. Один из херувимов потерял нос ещё при жизни его деда — никто не удосужился починить.

— Будь ты проклят, — пробормотал Волков.

— Оу, я уже, — Сумрак усмехнулся шире. — Но вы бы поосторожнее со словами, герцог. Я ведь могу и разозлиться.

Но Волков уже не слышал его ответа. Да и проклятие предназначалось вовсе не зверолюду. Оно предназначалось человеку, который сидел за несколько километров отсюда в своём поместье и понятия не имел, сколько жизней он испоганил одним факто своего существования.

Родион Морн. Это из-за него Волков потерял Розу. Это из-за него его дочь сейчас торчит на краю мира, в городе, который вот-вот зальют кровью. Это из-за него Волков сидит посреди ночи в халате и не может сказать ни слова поперёк твари из-за Урала, потому что влез в дела, в которые не стоило влезать. А влез он тоже из-за Родиона. Потому что деньги нужны были на то, чтобы однажды раздавить этот проклятый род.

Всё всегда упиралось в Морнов.

Девятнадцать лет назад Роза стояла перед алтарём в белом платье, и Волков не мог ею налюбоваться. Ведь самая красивая и желанная девушка Империи становилась его женой. Ни Морна, ни Салтыкова, ничья больше. Она принадлежала только ему.

Пять лет он так думал. Пять лет жил с женщиной, которая улыбалась ему за завтраком, родила ему дочь, говорила правильные слова в правильные моменты. И все пять лет он видел одно и то же: стоило кому-то при ней упомянуть имя Родиона Морна, как её лицо тут же менялось. Всего на секунду, Роза всегда умела контролировать свои эмоции, но этого было более чем достаточно, чтобы оставить в сердце герцога незаживающую рану.

Потом скандал и парная дуэль. А когда правда выползла наружу, Волков стал посмешищем на весь двор. Ну ещё бы… ведь оказалось, что это не молодые наследники попытались взять его жену силой, а это Роза позволила им облапать себя, чем спровоцировала на необдуманные действия и скорую гибель.

И даже тогда он был готов её простить. Готов был встать за неё горой, плевать на позор, плевать на шёпот за спиной. Он пришёл к ней за день до того, как всё закончилось. Сел рядом, посмотрел ей в глаза и задал всего один вопрос. Один-единственный.

«Ты всё ещё его любишь?»

И Роза замешкалась… Не сказала «нет». Не сказала «да». Просто замешкалась, но это было красноречивее любого ответа.

Именно в ту секунду эта женщина перестала существовать для Волкова. А следующей ночью она подожгла свою комнату вместе с собой.

Он не жалел. Говорил себе, что не жалел. Тринадцать лет говорил.

Но дочь…

Алиса была единственным настоящим, что осталось ему от Розы. Зелёные глаза матери, тот же упрямый подбородок, та же привычка чуть наклонять голову, когда слушает. Иногда Волков ловил себя на том, что смотрит на дочь и видит Розу. Молодую, ещё до всего произошедшего. И искренне верил, что она не пойдет по пути своей матери.

Зачем… зачем она поехала в этот проклятый город…

— Морны, — выдохнул Волков, открывая глаза. В них горела ненависть — единственное чувство, на которое у него хватало сил. — Я хочу, чтобы этот род исчез. Весь. До последнего отпрыска. Родион, его выродок в Сечи, Феликс…

— Феликс — ваш будущий зять, — напомнил Змей с лёгкой иронией.

— Феликс — глупый мальчишка! — Волков ударил кулаком по подлокотнику. — Брак с Феликсом даёт мне законное основание претендовать на земли Морнов, когда с остальными представителями рода будет покончено. Земли, титулы, торговые пути — всё перейдёт к Волковым через Алису. По закону!

Змей слушал его, подперев подбородок кулаком. Усмешка никуда не исчезала.

— Вы хотите уничтожить род Морнов и забрать их наследство через собственную дочь, — резюмировал он. — Амбициозно и очень… грязно. Пожалуй, даже по нашим меркам.

— Не тебе…

— Да-да, не мне судить, — закончил за него Змей. — Разумеется. Я просто наблюдаю. Это, знаете ли, моё любимое дело.

Волков хотел ответить — что-то резкое, ядовитое, достойное человека его положения — но не успел, так как в этот момент дверь открылась.

Не распахнулась, а именно плавно открылась. Тихо так, будто от сквозняка. Но в коридоре за ней не было ни одного окна, и сквозняков во дворце Волковых не водилось — архитектор позаботился об этом лично, получив за работу дополнительно шестьдесят золотых и подзатыльник за скрипучую ступеньку.

Фигура в плаще вошла в кабинет, и воздух мгновенно потяжелел.

Ни лица, ни силуэта — плащ скрывал всё: рост, сложение, пол, даже манеру двигаться. Капюшон свисал низко, и в его тени не было видно ничего — абсолютная чернота, словно под тканью не прятали лицо, а вырезали дыру в пространстве.

Господин Сумрак тут же поднялся.

Волков видел это впервые и на мгновение забыл обо всём. О дочери, о Морнах и даже о собственном страхе. Потому что Сумрак встал. Тот самый Сумрак, который последние полчаса смотрел на главу Великого Дома как на забавное насекомое, который усмехался и загибал свои когтистые пальцы, этот самый Сумрак поднялся из кресла, выпрямился, склонил голову и замер. И даже усмешка, эта вечная, приклеенная к змеиной морде усмешка, которую Волков за два года ни разу не видел сползающей с его лица, мгновенно исчезла.

«Вот тебе и настоящая сила,» — подумал тогда Волков. — «Какой толк с титулов и денег, если они никогда не заставят члена могущественной организации из-за Урала вот так приклонять голову».

— Как вы… — Волков привстал из кресла.

— Сядь.

Волков сел.

— И заткнись.

Волков заткнулся.

Голос из-под капюшона был изменён. Магией, артефактом, Волков не знал чем именно, да и не хотел знать. По этому голосу нельзя было определить ни пол, ни возраст, ни даже понять, человек ли вообще с ним разговаривает. Но одно Волков понимал отчётливо: когда этот голос говорит «сядь», ты садишься. Когда говорит «заткнись», ты затыкаешься. И не потому что боишься, хотя конечно боишься, причём до дрожи в коленях. А потому что просто физически не можешь сопротивляться этой ужасающей магической ауре.

Фигура прошла к окну, остановилась и посмотрела на ночную столицу. Шаги были абсолютно бесшумными, даже плащ не шуршал, хотя, по идее, должен был.

— Я знаю, что произошло в Сечи.

Господин Сумрак повернул голову, а в змеиных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Что было в принципе не свойственно конкретно этому зверолюду.

— Это невозможно… — начал Змей осторожно. — Нападение должно было начаться пол часа назад. И наши каналы связи…

— Я уже знаю, что произошло.

Змей тут же закрыл рот и склонил голову.

Фигура повернулась от окна. Плащ колыхнулся, и на мгновение в прорези капюшона блеснуло чьё-то лицо. Или Волкову это только показалось…

На самом деле, в данный момент времени герцог был настолько перепуган, что не совсем адекватно оценивал происходящее.

— Но есть проблема, — сказал изменённый голос. — Император послал в Сечь Громобоя.

Повисла тишина. Волков не сразу сообразил, в чём дело, но Сумрак понял мгновенно. Если Император отправил главу Длани за информацией, значит химера успела передать сведения об их сети наверх. И значит убивать её уже поздно.

— Он был на приёме у коменданта, когда началось нападение, — добавил голос из-под капюшона.

Сумрак медленно выдохнул, воздух вышел сквозь зубы с тихим свистом.

— Тогда наш план…

— Не сработал, — закончила фигура. — Всё, что вы подготовили для убийства этой химеры, для главы Длани это детские игрушки. Он раскидает ваших зверолюдов между первой и второй переменой блюд, если вообще встанет из-за стола.

Волков переводил взгляд с одного на другого. Фигура в плаще у окна. Сумрак с опущенной головой. Если Громобой действительно был на приёме, это меняло всё. Химеру уже не достать, информация ушла наверх, а их зверолюды сейчас бросаются на человека, который в одиночку способен сровнять Сечь с землёй.

— А Алиса? — вырвалось у него. — Если там Громобой…

Фигура даже не повернулась.

— Если там Громобой, то вашей дочери ничего не грозит. Длань защищает всех, кто находится под имперской крышей. Считайте, герцог, что вам повезло. Первый раз в жизни провал работает в вашу пользу.

Сумрак поднял голову.

— Что дальше?

— Глупый вопрос, Господин Сумрак. Нападение было всего лишь лёгкой импровизацией. А нашему плану пока что ничего не угрожает.

Впервые за всю встречу змеелюд посмотрел прямо в пустоту капюшона. Что он там увидел, Волков не знал. Но усмешка вернулась на тонкие губы, и на этот раз она была другой. Не ленивой или снисходительной, а… голодной и предвкушающей.

— Понял, — кивнул Змей.

Фигура двинулась к двери, но на полпути остановилась.

— И ещё, Волков.

Герцог вздрогнул.

— Не смей угрожать моим людям. Ни господину Сумраку, ни кому-либо ещё. Ты получишь своих Морнов, получишь их земли, получишь всё, что тебе было обещано. Но только если будешь делать то, что тебе говорят. А не скулить, жалуясь на то, как была несправедлива с тобой жизнь.

Дверь закрылась так же тихо, как открылась.

Господин Сумрак постоял у кресла, потом сел, закинул ногу на ногу и снова сплёл тонкие пальцы. Усмешка вернулась на привычное место, словно никуда и не девалась.

— Ну что, герцог, чаю?

Волков не ответил, продолжая смотреть на закрытую дверь.

Где-то там, на краю Мёртвых земель, зверолюды ломились в резиденцию коменданта, химера по имени Мира дралась за свою жизнь, а мальчишка с бесполезным даром ранга Е творил такое, от чего у людей куда могущественнее Волкова начинали чесаться затылки.

А старый герцог сидел в тёплом кабинете под безносыми херувимами и не мог заставить себя встать. Потому что понял одну простую вещь: он давно уже не игрок. Он всего лишь фигура на чужой доске. И ему только что об этом напомнили.

…………………………..

Друзья. Сегодняшний текст объединил в одну большую главу. Завтрашняя прода выйдет так же в 00:00 по мск и их будет так же две:) Разве что объем будет ещё больше…

Оставляйте ваши комментарии! Читать их — одно удовольствие!