Восхождение Морна. Том 6

Глава 13 Они уже здесь…

Я уже видел, как двигаются люди, превратившие собственное тело в инструмент запредельной точности. Чемпионы мира, олимпийцы, бойцы, которых я тренировал или с которыми стоял в одном ринге. Тысячи часов работы превращали каждое движение в рефлекс, и каждый шаг, каждый поворот, каждый перенос веса выглядел единственно возможным, будто другого варианта не существовало в природе.

Так вот, эти двое были на три головы выше всего, что я видел за обе жизни. Талант и тренировки тут ни при чём, потому что никакие тренировки не объясняли то, что сейчас творилось на паркете комендантской резиденции.

Громобой шагнул, и пол под его ногой просел, образовав углубление точно по форме подошвы. Потом мягко вытолкнул стопу обратно, как пружина, и следующий шаг получился невесомым, парящим, физически невозможным для полутора центнеров мышц и костей.

Бурые линии земляной печати на его лице разгорелись, и я впервые увидел их не как татуировку, а как-то, чем они были на самом деле: карту силы, которая уходила вниз через паркет, через камень фундамента, в саму породу холма, на котором стояла резиденция. Порода отвечала, и я чувствовал это подошвами ног, позвоночником, затылком, как вибрацию, от которой хотелось посмотреть вниз и проверить, не расходится ли пол у тебя под ногами.

Свечи в канделябрах разом дёрнулись, будто кто-то невидимый дунул на весь зал. Вино в бокалах пошло рябью, я машинально придержал свой, потому что под резиденцией будто проснулось что-то большое, недовольное, и начало ворочаться в такт музыке. По залу прокатился общий вздох, когда десятки людей разом осознали, что камень под ними перестал быть надёжной опорой.

Первые такты они шли медленно, почти церемониально. Громобой вёл, каждый его шаг вминался в пол с тяжестью, от которой вибрировали столы. Мира отвечала, скользя ему навстречу так, будто паркет сам нёс её. Они кружили, не торопясь, привыкая друг к другу, как два клинка, которые пробуют чужую сталь перед настоящим боем.

Виолончель задала новый ритм, и они ускорились.

Громобой перестал шагать и начал танцевать по-настоящему. Пол проседал под ним с каждым тактом, выталкивал обратно пружиной, и архимаг отлетал в следующее движение с лёгкостью, от которой хотелось протереть глаза. Я видел, как работает его опорная нога: колено, стопа, бедро двигались с идеальной биомеханикой, усиленной магией до уровня, на котором собственный вес переставал что-либо значить.

Мира мгновенно подхватила новый темп, и я просто залюбовался тем, как она двигается. Потому что каждый разворот перетекал в следующий без паузы, без того микроскопического зазора, в котором обычный боец перестраивается, а противник бьёт. У гепарды этого зазора просто не существовало, будто тело химеры собрали из чего-то более совершенного, чем человеческие мышцы и кости.

Скрипач вцепился в смычок, мелодия рванула вперёд, и эти двое рванули вместе с ней.

Громобой крутил Миру на вытянутой руке, пол трещал под его опорной ногой, а она в каждом развороте выгибалась по траекториям, которые человеческий скелет в принципе бы не пережил. Проходила через положения тела, после которых обычную женщину пришлось бы собирать по частям, и выходила из них так плавно и естественно, будто её тело вообще не знало понятия «предел». Золотистые волосы летели за ней, окутанные тонким свечением, которое разгоралось ярче с каждым новым поворотом.

Я наконец понял, что именно видел перед собой. Это был не танец, а… спарринг. Два ядра запредельной мощности, работающие в абсолютной гармонии, читающие друг друга без слов, без пауз, без единого сбоя. За тридцать лет тренерской карьеры я встречал такую синхронность дважды: оба раза это были пары, которые тренировались вместе больше десяти лет. А эти двое знали друг друга от силы пару часов.

Ну ничего себе…

Мелодия понеслась к финалу, и Громобой подбросил Миру одной рукой, будто она весила не больше перчатки. Она взлетела, развернулась в воздухе вокруг оси, которой не существовало, со звериной лёгкостью, на которую способно только тело химеры. На мгновение мелькнули её глаза: вертикальный зрачок, золотое свечение радужки, взгляд хищника, который наслаждается каждой секундой полёта.

Потом она опустилась в руки Громобою, он прижал её к себе, музыка оборвалась. Зал перестал дышать.

Я оглянулся. Открытые рты, остекленевшие глаза, забытые бокалы, из которых вино капало на пол. Жилин подался вперёд, на его обычно непроницаемом лице застыло искреннее, почти детское изумление.

Серафима сжала мой локоть. Пальцы были холодными, но не от магии, а от того, что кровь отхлынула от рук. Она видела не просто красивый танец, а два ядра, работающих в унисон, и для девушки, которая месяцами билась с собственной силой, пытаясь обуздать то, что жило в ней своей жизнью, это зрелище было тем же, чем для молодого бойца первый чемпионский бой вживую. Ты видишь вершину, понимаешь, куда идти, и одновременно осознаёшь, какая пропасть тебя от неё отделяет.

— Вот, — выдохнула Серафима. — Вот к чему надо стремиться…

Моя подруга была абсолютно права. Вот так выглядит настоящая сила, когда её хозяевам не нужно ничего доказывать и они просто делают то, что умеют. До этого уровня мне расти годы, может быть десятилетия, но впервые за обе жизни я точно видел, куда именно двигаться, а это уже полдороги.

Работаем, Артём. Работаем.

После танца Жилин наконец остался один у дальней стены, привалился к ней широким плечом с бокалом в руке и таким облегчением на лице, будто просители, осаждавшие его весь вечер, были зубной болью, которая наконец отпустила. Корпус чуть развёрнут к выходу, взгляд пустой, расфокусированный, как у человека, который больше не собирается никого слушать.

Мужик откровенно устал от чужих просьб и предложений, и если я хочу с ним поговорить, делать это надо сейчас, потому что потом будет поздно.

Самое время напомнить Гнедичу о нашем маленьком уговоре, но комендант и тут меня опередил, материализовавшись рядом раньше, будто всё это время караулил из-за ближайшей колонны. Откуда он взялся, я даже не заметил, что для человека его комплекции и громкости было само по себе достижением.

— Артём Родионович! — голос у коменданта звенел чуть громче, чем требовалось, а улыбка расползлась шире, чем позволяли обстоятельства. Весь вечер вымотал его основательно. Под глазами залегли тени, на висках блестел пот, безупречный мундир сбился на плече, и в целом Гнедич напоминал извозчика, который три часа подряд гнал лошадей по раскисшей дороге и мечтал только о том, чтобы кто-нибудь забрал у него вожжи. — Я как раз вас искал! Обещание есть обещание, а Борис Гнедич слово держит, это вам любой подтвердит.

Он произнёс это с такой гордостью, будто «держать слово» было редким ремеслом, которому он обучался годами, а не базовым требованием к человеку. Впрочем, для коменданта Сечи это, пожалуй, и впрямь было достижением.

— Тимофей Андреевич сейчас один, момент идеальный, — Гнедич заговорщески понизил голос, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах дорогого одеколона, смешанного с нервным потом. — Я вас представлю, скажу пару тёплых слов, обрисую перспективы. Поверьте, после моей рекомендации он будет слушать вас совсем иначе, чем всех этих… — он неопределённо махнул рукой в сторону зала, одним жестом списав в утиль всех просителей, которые осаждали Жилина весь вечер.

Удивительное дело. Усталость, которая минуту назад читалась в каждой складке его лица, испарилась, стоило Гнедичу заговорить о деле, в котором маячила хорошая прибыль. Глаза заблестели, спина выпрямилась, голос окреп. Я видел такое у старых промоутеров в прошлой жизни: мужик весь день на ногах, еле языком ворочает, но стоит заговорить о деньгах, и глаза загораются, будто кто-то внутри щёлкнул выключателем. Гнедич был из той же породы.

— Идёмте, Артём Родионович, идёмте, пока к нему снова кто-нибудь не прилип.

Мы двинулись через зал. На ходу Гнедич преобразился окончательно: расправил мундир, пригладил волосы, подтянул осанку, и к тому моменту, когда мы подошли к Жилину, от вымотанного чиновника не осталось следа. Передо мной шагал комендант Сечи, излучающий покровительственное радушие, как печка излучает тепло, то есть без малейшего усилия и вне зависимости от того, нуждается ли в нём кто-нибудь.

Жилин заметил нас шагов за десять. Взгляд скользнул сначала по Гнедичу, потом по мне, и задержался на секунду дольше, чем на коменданте.

— Тимофей Андреевич! — Гнедич расцвёл, будто встретил любимого родственника после годовой разлуки. — Позвольте представить вам молодого человека, о котором вы наверняка уже наслышаны. Артём Родионович Морн, наследник дома Морнов, человек, который за считанные месяцы произвёл в нашем скромном городе настоящий переворот. Лавка, страховая система, арена, связи с лучшими людьми Сечи, и это, поверьте, только начало. Я лично наблюдаю за его успехами с самого первого дня и могу сказать со всей ответственностью…

— Борис Семёнович, — Жилин негромко перебил его, и в голосе было ровно столько вежливости, чтобы формально не обидеть, и ровно столько стали, чтобы комендант заткнулся на полуслове. — Благодарю за представление. Дальше мы с Артёмом Родионовичем разберёмся сами.

Гнедич замер с недоговорённой фразой на губах, и на долю секунды в его глазах мелькнула растерянность, почти обида, как у собаки, которую пнули за принесённую палку. Но комендант Сечи не продержался бы на своей должности столько лет, если бы не умел быстро оценивать ситуацию.

Я буквально увидел момент, когда в его голове щёлкнуло: представление состоялось, своё дело он сделал, три процента отработаны, а значит можно с чистой совестью вернуться к Громобою и Мире, где можно было сорвать куш покрупнее.

Растерянность сменилась облегчением так быстро, что кто-нибудь менее внимательный и не заметил бы. Комендант натянул улыбку, кивнул, пробормотал «разумеется, разумеется, если что — зовите» и нырнул в толпу гостей, уже высматривая на ходу, куда подевался архимаг.

Мы остались вдвоём, и я наконец увидел Жилина вблизи.

Мужик был здоровый, широкий в плечах, из тех, кого с первого взгляда хочется обойти стороной в тёмном переулке. Руки большие, с короткими пальцами и сбитыми костяшками, которые никакие дорогие перстни не могли сделать купеческими. Лицо широкое, обветренное, будто его двадцать лет подряд шлифовали ветром и солнцем Мёртвых земель, и судя по результату, Мёртвые земли старались на совесть.

Купеческий кафтан сидел на этих плечах как седло на быке: дорого, аккуратно, но под кафтаном пряталась совсем другая порода, и порода эта лезла наружу в каждом жесте, в каждом повороте головы, в манере стоять, расставив ноги чуть шире, чем положено приличному торговцу.

Дар я активировал на подходе, ожидая увидеть знакомую картину: цифры, строчки, характер человека как на ладони. Но вместо этого пошла какая-то дичь…

Усталость прыгала с двадцати на шестьдесят и обратно, расчёт показывал одновременно четырнадцать и сорок один, а строчка эмоционального состояния мерцала, расплываясь и собираясь заново, будто дар пытался считать двух разных людей, запихнутых в одно тело.

Подождите-ка… Две разные личности… где-то я такое уже видел…

Я чуть не споткнулся на ровном месте, потому что последний раз дар выдавал такую кашу на дуэли с Корсаковым. Тогда я списал это на помехи, на стресс, на собственную неопытность. А потом Корсаков обернулся в огромного медведя, и всё встало на свои места. Двойное считывание означало, что внутри человеческой оболочки пряталось что-то ещё, что-то, чему дар не мог подобрать единый профиль, потому что профилей было два.

Но выводы делать рано. Корсаков в человеческом обличии выглядел нормально, только агрессия пёрла из него постоянно, потому что звериная сущность рвалась наружу и он еле сдерживал её, отчего бесился ещё сильнее.

Жилин же, если верить слухам, всегда спокоен как удав. Хотя, если подумать, «спокоен как удав» может оказаться не просто фигурой речи, и тогда я бы многое отдал за то, чтобы посмотреть, как Тимофей Андреевич Жилин, имперский купец и бывший ходок, разворачивается посреди торгового зала в чешуйчатую тварь длиной метров в десять.

Я мысленно хмыкнул и убрал эту картинку подальше. Никаких доказательств, одни домыслы. Но запомним, Артём. Обязательно запомним.

— Морн, — сказал он, окинув меня взглядом, каким опытный барышник оценивает жеребца, которого привели на ярмарку. — Надо же, какие люди в нашей дыре… целый наследник Великого Дома! Папенька отправил характер закалять или сами приехали, по зову сердца?

Он произнёс «наследник Великого Дома» так, как произносят «породистый щенок», с ленивой снисходительностью человека, который в жизни повидал столько аристократов, что давно перестал воспринимать их всерьёз.

— Считайте, что по зову сердца, — ответил я. — Но характер, как видите, закалился.

— Вижу, — усмехнулся Жилин. — Так чего тебе надо, парень? Только давай без этого вот «взаимовыгодное партнёрство» и «уникальная возможность», потому что за вечер мне этого дерьма в уши налили столько, что хватит на бочку. Говори коротко и по делу, или допиваю вино и ухожу.

Бывший атаман разговаривал со мной как старый волк с щенком, который забрёл не на свою поляну, и расчёт был простой: мальчишка занервничает, начнёт торопливо выкладывать цифры, лишь бы большой дяденька не передумал его слушать. Приём старый, как мир. В прошлой жизни крупные промоутеры проделывали его с каждым новым бойцом: давили тоном, показной скукой, мелкими унижениями, пока мальчишка не заторопится и не уступит на условиях.

— Тимофей Андреевич, — сказал я спокойно, без улыбки и без попытки понравиться. — Давайте сэкономим друг другу время. Вы бывший атаман, построивший караванную империю и до сих пор держите в Сечи столько глаз и ушей, что Гнедич со своей канцелярией нервно курит в сторонке. И вы хотите сказать, что не знаете, чем я тут занимаюсь?

Вместо ответа, Жилин только криво ухмыльнулся.

— Вы прекрасно знаете и про лавку и про идею со страховками, — продолжил я, не повышая голоса и не убирая лёгкой улыбки. — Вы знаете, что мадам Роза меня поддержала, и, рискну предположить, знаете даже про мои проблемы с Кривым и Щербатым. Купец вашего уровня не приезжает в город, не выяснив заранее, кто тут чем дышит. А значит сейчас вы не пытаетесь понять, стою ли я вашего времени. Вы пытаетесь прогнуть меня, показать, кто здесь главный, и посмотреть, как я буду из этого выкручиваться.

И снова только молчание.

— Так вот, Тимофей Андреевич, — сказал я. — Мне нужен торговый партнёр для выхода на имперские рынки, и вы лучший кандидат из тех, что есть, но далеко не единственный. Вам нужен продукт, которого нет у конкурентов, и я готов его предложить, но только на равных условиях и без вашего снисходительного тона. Вы мне не благодетель, я вам не проситель, так что-либо мы садимся за стол как два взрослых человека, которым есть что предложить друг другу, либо я найду другие выходы на имперские рынки. Это будет дольше, возможно даже дороже, но решу эту проблему. И вопрос тут не в том, выйду ли я на имперские рынки, а в том, будете ли вы в этом участвовать.

Жилин молчал секунд десять. Потом медленно отпил из бокала и впервые за весь разговор повернулся ко мне всем корпусом.

— Ладно, парень. Допустим, ты не такой дурак, каким должен быть в твоём возрасте. Что конкретно ты предлагаешь?

— У меня алхимическая лавка с хорошим оборотом и склад, на котором скапливаются излишки. Мне нужен канал сбыта на имперские рынки.

Жилин поморщился, будто я предложил ему торговать репой.

— Излишки со склада, — повторил он с интонацией человека, которому только что предложили пересчитать мелочь. — Парень, я гоняю караваны по всей Империи. Излишки со склада для меня даже не строчка в книге расходов, это примечание мелким шрифтом на полях. Забрать их не проблема, но ради этого ты мог поговорить с любым из моих приказчиков, а не тратить моё время на приёме.

Он замолчал, но не отвернулся, и я понял, что пауза была не финалом разговора, а приглашением продолжить. Жилин ждал чего-то ещё, чего-то, ради чего действительно стоило тратить его время.

— Это входной билет, Тимофей Андреевич, а не основное блюдо, — сказал я. — Основное блюдо — страховая система. Она уже работает в Сечи и приносит стабильную прибыль. Масштабируется на что угодно, в том числе на караваны, которые, насколько я знаю, теряют грузы с удручающей регулярностью.

Вот тут Жилин перестал изображать скучающего дядюшку.

— Страховки на караваны, — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Занятно. И давно работает?

— Третий месяц. Ходоки платят взнос перед каждым выходом в Мёртвые земли. Если не вернулся или вернулся калекой, семья получает выплату. Пять категорий риска, формулы привязаны к статистике выживаемости по зонам.

— Кто считал?

— Один талантливый паренёк, с которым я познакомился в Академии.

Жилин заинтересованно хмыкнул.

— Цифры? — коротко спросил он.

Я озвучил их без воды: количество застрахованных, взносы по категориям, статистику выплат за первые месяцы, маржу и прогноз на сезон.

Жилин молчал секунд десять после того, как я закончил, и по лицу было видно, что он прогоняет мои цифры через собственный опыт и пока не находит, к чему придраться. Потом он сделал то, чего я не ожидал: негромко рассмеялся.

— Парень, — сказал он, и в голосе появилось что-то новое, похожее на уважение, разбавленное иронией. — Ты мне сейчас пересказал схему, которую я пытался протащить через Торговую гильдию восемь лет назад.

Этот ход я не предусмотрел. Жилин додумался до страховой схемы сам, без подсказок из другого мира, просто на чистом купеческом чутье и двадцатилетнем опыте Мёртвых земель, и это вызывало уважение. Но это же и усложняло разговор, потому что теперь мне нужно было не просто продать идею, а объяснить человеку, который на ней обжёгся, почему у меня получится то, что не получилось у него.

— Не прошло? — спросил я.

— Не прошло, — подтвердил он. — Гильдия сказала, что это «слишком сложно для простых людей». А простые люди сказали, что не будут платить за то, чего не видят. Знакомо звучит?

— Очень.

— И что ты сделал по-другому?

— Перестал объяснять и показал результат. Выплатил семье погибшего ходока из своего кармана, и через две недели очередь стояла сама, потому что людям плевать на логику и расчёты, зато они прекрасно понимают язык живых денег, выданных вдове на глазах у всего города.

Жилин поставил бокал на подоконник и впервые за весь разговор повернулся ко мне всем корпусом. Мужика зацепило по-настоящему.

— Интересная идея… — сказал он, и тон сменился с прогулочного на рабочий. — Но на приёмах я таких дел не решаю. Придёшь ко мне завтра после полудня, в третий дом на Торго…

Он не договорил. Точнее, может и договорил, но я уже не услышал, потому что в этот момент за его плечом прошёл официант с подносом, и дар, который я так и не выключил после попытки считать Жилина, скользнул по парню на автомате.

Строчки поползли поверх реальности. Сбоящие, дёрганые, мерцающие, как у Жилина, только хуже. Данные прыгали, накладывались друг на друга, расплывались. Но посреди этой каши, чётко, ярко, будто выжженное калёным железом по золоту, горело одно слово.

УБИТЬ.

За всё время, что я пользовался даром, я считывал с людей страх, злость, расчёт, жадность, похоть, отчаяние, и даже у тех, кто собирался убивать, намерение всегда пряталось где-то между, замотанное в слои всего остального. Но у этого парня не было никаких слоёв. Было только одно слово, вбитое в голову так глубоко и чисто, будто кто-то выскоблил из черепа всё лишнее и оставил только один единственный приказ.

Официант прошёл мимо, не замедлив шага, с вежливой пустой улыбкой и подносом, на котором позвякивали бокалы. Ни один человек в зале не обратил на него ни малейшего внимания.

— Парень, — голос Жилина донёсся откуда-то издалека. — Я с кем вообще разговариваю?

— Да подожди ты… — отмахнулся я и медленно обвёл зал взглядом, пропуская через дар каждого, кто попадал в поле зрения.

Гости читались нормально: усталость, скука, опьянение, похоть, жадность, обычный набор для приёма, который затянулся. А вот прислуга… Девушка с кувшином у дальней стены. Сбой, мерцание, каша. УБИТЬ. Парень, собирающий грязные бокалы у колонны. Сбой. УБИТЬ. Женщина, поправляющая свечи в канделябре у входа, читалась чисто, обычный профиль, усталость и скука. Мужик с подносом закусок, лавирующий между гостями ближе к сцене. Сбой. УБИТЬ.

Четверо из прислуги. Четверо с одним и тем же словом, выжженным в голове вместо нормального профиля, и каждый двигался по залу спокойно, неторопливо, с профессиональной незаметностью, на которую никто не обращает внимания, пока не станет слишком поздно.

— Да ты охренел, парень? — процедил Жилин. — Что с тобой?

Я повернулся к нему, и Жилин осёкся на полуслове.

— Тимофей Андреевич, — сказал я тихо и очень спокойно. — Нужно срочно вывести всех из зала. Прямо сейчас.