Восхождение Морна. Том 6

Глава 6 Последний шанс

Несколькими часами ранее…

Кондрат стоял перед зеркалом и завязывал шнурки камзола, привычно, на ощупь, потому что смотрел не на собственное отражение, а сквозь него, туда, где вместо обшарпанной стены гостевой комнаты при резиденции коменданта маячило лицо младшего брата.

Фрол опять дурил.

Хотя «дурил» было, пожалуй, слишком мягким словом для того, что происходило с младшим братом после того, как Морн вытащил из его ядра паразита. Тело парня восстанавливалось, ядро затягивалось, лекари кивали и говорили правильные слова про «положительную динамику», но сам Фрол, тот Фрол, которого Кондрат знал всю жизнь, упрямый, громкий, лезущий в каждую щель, куда-то исчез. На его месте остался человек, который сидел у окна, смотрел в стену и отвечал на вопросы односложно, будто каждое слово стоило ему усилия, на которое он не хотел тратиться.

Ехать в столицу он отказался, спокойно, без объяснений, и Кондрат, который за двадцать пять лет научился ломать любое сопротивление, впервые в жизни стоял перед человеком, которого невозможно было ни заставить, ни уговорить, потому что сломанную ногу можно срастить, разорванное ядро залечить, но когда человек перестаёт хотеть, никакая сила в мире не поможет, хоть ты архимагов со всей Империи свези.

Кондрат затянул последний шнурок и посмотрел на свои руки. Широкие ладони с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев. Руки, которые долгие годы делали всё, чтобы Фрол был в безопасности. Руки, которые за эти годы убили больше людей, чем Кондрат хотел бы помнить, и каждый раз по одной и той же причине: потому что кто-то стоял между ним и тем, что он должен был защитить.

А теперь эти руки ничего не могли сделать, потому что Фрол сидел в комнате через коридор, целый и живой, спасённый мальчишкой, которому Кондрат задолжал так, что при одной мысли об этом долге внутри шевелилось что-то неудобное и незнакомое, и отказывался ехать туда, где его могли нормально долечить, потому что «не хочу, и всё».

Кондрат пришёл в Сечь мальчишкой, с Фролом на руках и без единого живого человека, которому было бы до них дело. Стал добытчиком, потом ходоком, потом атаманом, не ради власти и не ради славы, а просто потому, что так он мог кормить Фрола, одевать Фрола, защищать Фрола. Простая логика, которая не требовала объяснений и которая работала безотказно, пока не случился конфликт с Кривым, едва не утопивший Сечь в крови.

Кондрат побеждал в той войне, и все об этом знали, но именно в тот момент, когда оставалось только дожать, из столицы пришло предложение от человека, которому не отказывают. Кондрат забрал своих людей и уехал, а Кривой выдохнул и сделал вид, что победил, хотя весь город прекрасно помнил, кто кого пощадил.

Фрол уехал с ним, потому что Кондрат не оставил бы брата в Сечи ни при каких обстоятельствах. Но Фрол был Туровым, а Туровы не умели жить тихо и делать то, что им говорят. Поэтому когда он подрос, то сразу вернулся в Сечь и пошёл в ходоки, потому что ходить за Третий порог было у него в крови, и никакие столичные деньги и никакая столичная жизнь не могли этого вытравить. И допрыгался.

Кондрат сжал кулак, разжал. Бессмысленно. Злиться на Фрола было всё равно что злиться на плохую погоду: бесполезно, утомительно и ничего не изменит.

Он повернулся к столу, на котором лежал артефактный меч в потёртых ножнах. Перед любым выходом Кондрат первым делом проверял оружие, даже если шёл всего лишь на приём к коменданту, где самое опасное, что могло случиться, это отравление паршивым вином, которое Гнедич выдавал за столичное.

Кондрат потянулся к мечу и замер, потому что за спиной тихо, без скрипа и без стука, открылась дверь.

— Я просил не беспокоить, — сказал он, не оборачиваясь, и в голосе было ровно столько холода, чтобы любой слуга развернулся и вышел, не дожидаясь второго предупреждения.

— Ты много чего просил, Кондрат, — произнёс голос за спиной. — Например, времени. И я его дал. Но у моего терпения есть дно, и ты до него добрался.

Кондрат не шевельнулся. Просто стоял, глядя на меч, и внутри, там, где у людей попроще зарождалась паника, медленно разливался холодный, тяжёлый покой, который приходил всякий раз, когда ситуация переставала быть управляемой и оставалось только принять то, что есть, и работать с тем, что осталось.

Голос он узнал мгновенно, потому что за годы службы слышал его достаточно, чтобы узнать из тысячи, и каждый раз, когда этот голос звучал, мир вокруг становился проще и страшнее одновременно, потому что варианты исчезали, а на их месте оставались приказы. Кондрат медленно повернулся.

Громобой стоял у закрытой двери, заполняя собой проём так, что между его плечами и косяком оставалось ровно по ладони с каждой стороны, а бритая голова почти касалась дверного косяка. Тёмно-бурые линии земляной печати тянулись по его лицу от скулы через лоб и уходили за затылок, и при каждом вдохе они чуть пульсировали, как пульсирует земля перед тем, как содрогнуться.

Пол вздрогнул. Еле заметно, на грани ощущения, но Кондрат почувствовал подошвами сапог лёгкую вибрацию, которая шла не от шагов, а от самого присутствия этого человека, как будто камень под ногами признавал хозяина и здоровался с ним по-своему.

Громобой не смотрел на Кондрата. Он лениво осматривал комнату, задерживая взгляд на вещах с той неторопливой основательностью, с которой каменщик осматривает кладку: здесь трещина, здесь раствор держит, здесь всё ровно. Светлые, неподвижные глаза скользнули по разложенной на стуле одежде, по стакану с недопитой водой на подоконнике, по мечу на столе, и задержались на ножнах чуть дольше, чем на остальном.

Кондрат усмехнулся. Невесёлой, кривой усмешкой человека, который понимает, что только что услышал первые слова приговора, и ещё не знает, насколько он окончательный. Потом спокойно взял меч со стола, вытянул лезвие на ладонь из ножен, посмотрел на собственное отражение в полированной стали и медленно, демонстративно задвинул обратно.

— Сядь, — ровным тоном приказал Громобой.

Кондрат сел на край кровати, потому что стул был завален одеждой, а единственное кресло в комнате Громобой занял сам, опустившись в него с той осторожностью, с которой большие люди садятся на хлипкую мебель, — медленно, будто проверяя, выдержит ли оно его вес.

Кресло скрипнуло, но всё-таки выдержало.

Несколько секунд они молчали. Громобой устроился, положил широкие ладони на подлокотники, и Кондрат увидел, как под кожей на его руках перекатываются линии печати, тёмно-бурые, рельефные, словно корни дерева, проросшие сквозь человеческую плоть. Печать архимага. Такая, при виде которой умные люди начинают вспоминать, нет ли у них срочных дел на другом конце города. Или страны.

— Ты меня разочаровал, Кондрат, — спокойно произнес глава Длани. — У тебя было простое задание. Приехать сюда, сблизиться с мальчиком Морном, войти в его доверие и ждать дальнейших указаний. Для человека твоего уровня — работа совсем несложная.

Он замолчал и посмотрел на Кондрата, давая время усвоить услышанное.

— Но вместо этого ты похитил его людей, угрожал его команде, едва не покалечил тех, кого мальчик считает своими, и заработал себе репутацию человека, которому он совершенно не доверяет. Единственное, что тебя спасло от полного провала, — это то, что Морн оказался умнее, чем ты думал, вытащил из твоего брата паразита и получил тебя в должники. Но должник — это не доверенное лицо, Кондрат. Морн держит тебя рядом, потому что ему это выгодно, а не потому что он тебе верит. Разницу, надеюсь, объяснять не нужно.

Кондрат молчал. Внутри поднималось желание возразить, объяснить, рассказать про Фрола, про паразита, про то, что в тот день, когда он приехал в Сечь с чётким планом и холодной головой, ему сообщили, что брат при смерти, и план вместе с холодной головой рассыпались как песок, потому что когда Фролу грозит опасность, остальной мир перестаёт существовать.

Он хотел сказать именно это, но промолчал, потому что Громобой и так всё знал. И про Фрола, и про паразита, и про то, как Кондрат «поплыл». Знал и всё равно пришёл за ним.

— Фрол… — начал Кондрат и замолчал.

— Я знаю про Фрола, — перебил его архимаг. — И я понимаю, что ты сделал то, что сделал, потому что он для тебя всё. Но ты принял обязательства, Кондрат, и эти обязательства не исчезают, когда тебе становится тяжело. Ты был нужен здесь, рядом с Морном. Но вместо этого ты устроил войну с мальчишкой, которого должен был приручить.

Кондрат сцепил пальцы и уставился на них, на белый шрам поперёк костяшек, на руки, которые всю жизнь делали одно и то же: расчищали дорогу для Фрола. Люди, деньги, сила, должности, всё это существовало только для того, чтобы брат был жив и в безопасности, и когда в своё время Громобой предложил ему работу, Кондрат согласился не из преданности и не из страха, а потому что это был лучший способ защитить единственного человека, ради которого стоило вставать по утрам.

Но сейчас, слушая ровный голос человека, который мог убить его одним движением пальца, Кондрат понимал, что Громобой прав, потому что результат действительно был один: задание провалено, и никакие обстоятельства этого не отменяли.

— Ты прав, — сказал он. Коротко и без оправданий. — Я сорвался.

Громобой кивнул. Не одобрительно, а так, как кивают, когда человек наконец перестаёт вилять и говорит то, что есть.

— Расскажи мне про мальчика, — сказал он после небольшой паузы.

Кондрат поднял голову и посмотрел на Громобоя.

— У пацана стержень, — сказал он. — Это первое, что я в нём подметил. Семнадцать лет, ранг Е, один на краю света и с ощущением, что все вокруг его считают бракованным. Любой другой на его месте давно бы согнулся, спился или нашёл тихий угол, где можно сгнить, никому не мешая. А этот стоит и смотрит на тебя так, будто у него в голове план на ближайшие десять лет. И несколько запасных планов на случай, если первый не сработает. И ведёт себя при этом так, будто вырос не во дворце Великого Дома, а на улицах Нижнего города, где тебя никто не станет жалеть и где каждый день нужно доказывать, что ты не мальчик для битья.

Он помолчал, подбирая слова.

— Когда я похитил его людей, он сразу пришёл за ними, со своим капитаном и криоманткой из Академии. Втроем против моих ребят. Дрянной расклад, и он это прекрасно понимал, но всё равно пришёл, потому что не бросает своих. А за столом переговоров сидел так, будто это я к нему на приём пожаловал, а не он ко мне, где мои люди могли порезать его на ленточки в любую секунду. Спокойный, точный, каждое слово на месте, и при этом думает на три хода вперёд. И это всего в семнадцать лет!

— Храбрость — это хорошо… — протянул Громобой.

— Нет… я бы не сказал, что это храбрость… — Кондрат качнул головой. — Храбрость — это когда тебе очень страшно, но ты всё равно делаешь. А у него внутри нечто другое. Он принимает ситуацию, какой бы она ни была, и сразу начинает соображать, как с ней работать. Не жалуется, не геройствует, не тратит время на то, чтобы выглядеть сильным, а просто делает то, что нужно. Как человек, который давно понял, что мир ему ничего не должен, и перестал на это обижаться.

Громобой слушал молча, и только линии печати на его руках чуть пульсировали в такт какому-то внутреннему ритму.

— И ещё кое-что, — добавил Кондрат, и сам удивился тому, что собирается это сказать. — Он мог не спасать Фрола. Мог отказаться, потребовать гарантии, поставить условия, выкрутить мне руки, благо повод у него был. После всего, что я сделал, любой нормальный человек на его месте сказал бы «сам разбирайся со своим братом» и имел бы на это полное право. А он просто сел и сделал то, чего не смогли сделать ни лекари, ни артефакты. Без условий и без торга.

Громобой долго молчал, глядя на Кондрата, и что-то в его лице едва заметно изменилось, как будто последние слова Кондрата легли на какую-то внутреннюю чашу весов и чуть качнули её в нужную сторону. Потом он медленно встал из кресла.

— Ты знаешь, что я должен с тобой сделать, — сказал архимаг.

Кондрат знал. Когда он принял предложение о работе, ему объяснили правила. Задания выполняются, и если что-то идёт не так по причинам, которые от тебя не зависят, это одно дело, но когда агент проваливается по собственной глупости или слабости, за это приходится отвечать, потому что система, которая прощает такие вещи, перестаёт быть системой.

Кондрат не двинулся с места, продолжая сидеть с прямой спиной и руками на коленях. Он не храбрился и не строил из себя героя, а просто знал, что когда от тебя ничего не зависит, единственное, что ты ещё можешь контролировать — это собственное достоинство.

— Делай, — коротко произнес он, смирившись со своей участью.

Громобой поднял правую руку ладонью вниз, и комната изменилась.

Медленно, как меняется давление перед грозой, когда воздух густеет и уши закладывает, и тело само хочет присесть, хотя непонятно почему. Каменный пол под ногами Кондрата перестал быть мёртвой породой, сложенной каменщиком и забытой на века, и стал чем-то живым… чем-то, что было продолжением его руки, его воли, его силы, застывшей в граните и готовой проснуться по первому слову.

Плиты под сапогами Кондрата мягко, почти нежно прогнулись, обхватив его ступни снизу и с боков, как ладонь обхватывает яблоко. Без боли, без давления, почти ласково, но шевельнуть ногами было уже невозможно, и оставалось только сидеть и чувствовать, как тонны камня под тобой, вокруг тебя и над тобой просыпаются и становятся чужой волей.

Кондрат был магом ранга А. Он ходил за Третий порог и возвращался. Он побеждал людей, от одного вида которых обычные гвардейцы мочились в штаны. А три месяца назад семнадцатилетний наследник Великого Дома и опытный капитан гвардии вышли против него вдвоём и вчистую ему проиграли, потому что Кондрат Туров знал, как побеждать, и делал это всю жизнь.

А сейчас он сидел в гостевой комнате и не мог пошевелить ногами, хотя человек напротив всего лишь поднял ладонь. Вот что такое архимаг… вот чего не объяснят учебники с их рангами и классификациями: один давит изо всех сил и потеет, а второй существует рядом, и этого достаточно, чтобы ты понял, насколько ты на самом деле ничтожен.

Воздух стал тяжёлым, густым, почти каменным, и с каждым вдохом лёгкие работали чуть труднее, будто сам воздух густел вместе с камнем, подчиняясь тому же хозяину. Давление нарастало медленно, неумолимо, с той бесстрастной последовательностью, с которой гора давит на собственное основание.

Кондрат почувствовал, как каменные пальцы сжимаются плотнее вокруг его ступней, как плита под кроватью прогибается вниз, утягивая его в пол. Воздух в лёгких уплотнялся, и каждый вдох требовал чуть больше усилий, чем предыдущий. Когда смерть перестаёт быть абстракцией, мысли становятся очень простыми и очень ясными.

— Позаботься о Фроле… пожалуйста… — сказал он хрипло, потому что воздуха уже почти не оставалось.

И в этот момент Громобой опустил руку, и давление исчезло мгновенно, будто кто-то выдернул пробку из бутылки. Камень под ногами снова стал просто камнем, воздух снова стал просто воздухом, и Кондрат вдохнул так глубоко, что рёбра заныли.

— Трон помнит твои прошлые заслуги, — таким же ровным тоном произнёс архимаг. — Безупречная работа, каждое задание выполнено чисто. Этого достаточно, чтобы ты получил ещё один шанс. Последний, Кондрат. Если ты провалишь и его, я приду снова, и в следующий раз не остановлюсь и убью вас обоих. Сначала тебя, потом твоего безмозглого брата, из-за которого у тебя постоянно проблемы.

Кондрат стиснул челюсть, чтобы сдержать порыв: встать, взять меч и хотя бы попытаться атаковать, потому что никто не имеет права угрожать Фролу. Только вот они оба понимали, что Громобой не угрожал. Он просто объяснял правила, которые Кондрат давным давно принял. И именно это понимание позволило ему сдержаться.

— Хорошо… что от меня требуется?

Архимаг достал из-за обшлага мундира запечатанное письмо и положил на стол рядом с собой.

Печать была незнакомой, без гербов и символов, просто капля серого воска. Но Кондрат знал, что за этой безликостью стоит тот, чьи приказы Громобой передавал и чьё имя не произносилось вслух. За все годы службы он ни разу не встречался с этим человеком лично, только получал письма через Громобоя, и каждый раз инструкции были настолько точны и настолько далеко просчитаны, что у Кондрата не возникало сомнений: кем бы ни был его настоящий хозяин, с ним лучше не связываться.

— Точные указания прочитаешь после, — сказал глава Длани. — Но если вкратце, то речь о деле государственной важности, от которого зависят наши отношения с Союзом Свободных Стай. Они прислали сюда своего человека, и работать ты будешь именно с ней.

Громобой повернулся к окну и кивнул.

В это мгновение в оконной раме шевельнулась тень, затем бесшумно перетекла через подоконник и выпрямилась в полный рост. На Кондрата смотрела химера-гепард: кошачья морда с пятнистой шерстью, янтарные глаза с вертикальными зрачками, длинные золотистые волосы, которые водопадом падали на плечи, затянутые в тёмную кожу.

Туров посмотрел на неё, потом на Громобоя.

— Она что, ждала за окном весь разговор, чтобы эффектно появиться?

— Я ждала за окном, — ответила химера ровным голосом, — потому что Громобой попросил не входить, пока он не закончит. Он закончил.

— Мира, — представил Громобой. — Союз Свободных Стай. Мира, это Кондрат Туров, о котором тебе рассказывали.

Мира чуть наклонила голову, разглядывая Кондрата янтарными глазами с вертикальными зрачками, и хвост за её спиной, длинный, гибкий, обвитый вокруг голени, чуть качнулся из стороны в сторону. Кондрат знал этот взгляд: так смотрят, когда оценивают, стоит ли человек потраченного времени, и решение ещё не принято.

— Рассказывали, — подтвердила она. — И не скажу, что я довольно выбором напарника.

— Аналогично, — сказал Кондрат и позволил себе короткую невесёлую усмешку. — Что от меня нужно?

— Мира всё объяснит, — ответил Громобой, поднимаясь. Кресло скрипнуло с облегчением. — У вас будет время. Но перед тем, как вы приметесь за дело, нам нужно посетить одно мероприятие.

Он подошёл к двери и обернулся. Большая, тяжёлая фигура в дверном проёме, бурые линии печати на лице, светлые неподвижные глаза.

— Сегодня вечером у коменданта приём, и я хочу увидеть молодого Морна своими глазами…

Карета тряслась на ухабах, и Феликс Морн с каждым толчком ненавидел Сечь чуть сильнее, хотя они ещё даже не доехали.

Дорога была отвратительной. Последние тридцать километров представляли собой то, что оптимист назвал бы «трактом», а реалист — направлением, по которому однажды проехала телега и с тех пор больше никто не удосужился поправить колею. Карету швыряло из стороны в сторону с монотонной жестокостью, от которой у кучера, судя по доносившимся сверху проклятиям, давно закончились приличные слова, а у Феликса закончилось терпение примерно в тот момент, когда они миновали последний нормальный город и впереди осталась только пыль, камни и перспектива провести вечер в дыре на краю света, куда отец отправил его с поручением, от которого хотелось кому-нибудь врезать.

Письмо лежало во внутреннем кармане камзола, и Феликс чувствовал его сквозь ткань, как чувствуют занозу — постоянно, раздражающе, с острым желанием выдернуть и выбросить.

Феликс. Мне известно обо всём.

Четыре слова, от которых похолодело внутри, когда он прочитал их впервые, а потом стало жарко, потому что за холодом пришла злость, а за злостью — понимание того, что отец наблюдал за ним всё это время, все четыре месяца, пока Феликс выстраивал схему с баронствами, нанимал людей, планировал каждый ход, гордился каждой удачной диверсией, и при этом искренне считал, что действует незаметно.

А оказывается, что всё это время его отец просто молча наблюдал и ждал, пока его младший сын наиграется.

Феликс выругался про себя. Злиться на отца было бессмысленно, он это знал по опыту, потому что злость на Родиона Морна разбивалась о его равнодушие, как волна о гранитную стену, и единственное, чего добивался злящийся, — это чувства собственной глупости.

Но хуже всего оказалось то, что последовало за разносом. Отец вызвал его в кабинет, усадил напротив и спокойно, по-деловому объяснил, что отправляет его в Сечь с предложением о союзе. Страховая система, которую Артём запустил для ходоков, по мнению Родиона, имела потенциал, выходящий далеко за пределы захолустного города на краю Мёртвых земель, и отец хотел, чтобы Феликс предложил брату ресурсы рода для масштабирования: торговые каналы, связи, выход на имперские рынки, всё то, чего у Артёма не было и без чего его бизнес задохнулся бы в стенах Сечи.

Щедро, разумно и… унизительно настолько, что Феликс, выйдя из кабинета, просидел у себя десять минут, глядя в стену, потому что единственной альтернативой было вернуться к отцу и сказать всё, что думает. Только вот спорить с Родионом Морном об уже принятом решении было занятием настолько же бессмысленным, насколько и вредным для здоровья.

Четыре месяца! Четыре месяца он работал. Не спал ночами, выстраивал схемы, подкупал нужных людей, просчитывал каждый ход на три шага вперёд. Белозёрский, разбойники на трактах, чиновники с поддельными «нарушениями» — вся конструкция была выстроена так, чтобы баронства Артёма задыхались медленно, методично и без единого следа, который можно было бы привязать к Феликсу. Красивая работа, достойная сына Великого Дома.

А отец одним письмом превратил всё это в детскую шалость, за которую взрослый человек даже не стал ругать, а просто отмахнулся и дал «настоящее задание».

Карету тряхнуло особенно сильно, и Феликса бросило вбок. Тёплая ладонь легла ему на бедро, придержав, и Алиса сказала:

— Осторожнее.

Она сидела рядом, близко, потому что карета была рассчитана на двоих, но стены у неё были толстые, а сиденья узкие, и Алиса с самого начала пути устроилась так, что её плечо касалось его плеча, а колено — его колена, и каждый раз, когда карету подбрасывало, соприкосновение становилось чуть плотнее и чуть дольше, чем требовала простая физика.

Ладонь осталась на бедре ещё секунду. Потом Алиса убрала руку, но медленно, проведя кончиками пальцев по ткани так, что Феликс почувствовал это прикосновение не только бедром, но и где-то значительно выше, в районе солнечного сплетения, где приятный жар и раздражающая невозможность сосредоточиться на чём-либо, кроме её пальцев, смешивались в коктейль, от которого мысли путались, а злость отступала на задний план, уступая место чему-то более первобытному.

— Я в порядке, — недовольно выдохнул он.

Алиса чуть повернулась к нему, и в тесноте кареты это движение получилось таким, что вырез платья оказался прямо в поле зрения Феликса, и он с кристальной ясностью понял, что она знала, что он посмотрит, знала, как именно посмотрит, и расположилась так не случайно, а с той отточенной грацией, которую вбивали в благородных девиц с пелёнок и которой Алиса владела лучше, чем иные мечники владели клинком.

— Расскажи мне ещё раз, — попросила она, и голос её был мягким, тёплым, с той интонацией, которая говорила: мне интересно не потому, что я должна слушать, а потому что мне интересен ты. — Что именно отец написал про эти… как их там? Страховки?

Феликс заставил себя отвести взгляд от выреза и посмотреть ей в глаза, но это было ненамного легче, потому что зелёные глаза Алисы Волковой обладали тем же свойством, что и остальные части её тела: заставляли забывать, о чём ты думал секунду назад.

— Масштабирование, — хрипло произнёс он. — Отец считает, что страховая система, которую Артём придумал для ходоков, может работать шире. Караваны, ремесленники, торговцы. Вся Империя, если довести до ума. И он хочет, чтобы я приехал к брату и предложил помощь рода.

Он помолчал.

— Помощь, Алиса. Мне — ему. Человеку, которого я четыре месяца пытался задушить.

Алиса склонила голову, и тёмные волосы, уложенные в дорожную причёску попроще обычного, скользнули по плечу, обнажив линию шеи, и Феликс не мог не подумать — потому что думал об этом каждый раз, когда видел эту линию, — как было бы провести губами по этой коже, от ключицы до уха, и услышать, как дрогнет её голос. Тот самый идеально контролируемый голос, которым она сейчас произнесла:

— Твой отец видит дальше, чем мы оба. Так что не унижение, мой милый. Это шанс.

— Шанс, — повторил он с горечью. — Прийти к Артёму с поклоном и предложением, которое он может принять или отвернуть, и в обоих случаях я выгляжу как мальчик на побегушках у собственного отца.

— Ты выглядишь, — Алиса повернулась к нему полностью, и её колено скользнуло по его колену так, что бедро прижалось к его бедру плотнее, и Феликс ощутил тепло её тела сквозь слои ткани, — как наследник Великого Дома, который приехал к ссыльному брату с предложением, от которого тот не сможет отказаться. А это, мой дорогой, называется «позиция силы».

Она положила ладонь ему на руку, ту самую, которая сжимала кулак, и её пальцы мягко, настойчиво разжали его пальцы один за другим, и в этом жесте было столько интимной уверенности, что Феликс на секунду забыл, о чём они говорили.

— Сам подумай, — продолжила Алиса, и большой палец её медленно, кругами, поглаживал его запястье, и этот маленький, почти невинный жест посылал по руке волны, от которых хотелось схватить её за талию и притянуть к себе. — Артём сидит в Сечи. Один, без ресурсов рода, без выхода на имперские рынки. Его бизнес растёт, но упирается в потолок. А ты приезжаешь и предлагаешь ему то, чего у него нет и без чего он задохнётся. Кто из вас двоих в этой ситуации зависит от другого?

Феликс посмотрел на неё, и сквозь туман возбуждения начала проступать идея. Не та, которую вложил отец в его голову, а другая, более острая и более его.

— Торговые каналы, — сказал он медленно. — Связи с купцами. Выход на столичные рынки. Если всё это будет идти через меня…

Алиса улыбнулась, и всего на секунду показалось, что за маской проглянуло что-то настоящее.

— Если всё это будет идти через тебя, — повторила она, и пальцы её переплелись с его пальцами, и она поднесла его руку к своим губам и едва ощутимо коснулась костяшек, но от этого прикосновения у Феликса перехватило дыхание, — то Артём может сколько угодно считать себя хозяином своего маленького королевства. Но ключ от его замка будет всё равно у тебя.

Феликс замер.

Вот оно! Это будет поводок… Красивый, удобный, обшитый бархатом поводок, который Артём наденет сам, добровольно, с благодарностью, потому что поводок будет выглядеть как подарок.

Отец хочет, чтобы он предложил помощь? Прекрасно. Он предложит, щедро, открыто, по-братски. А потом, когда торговые каналы, связи и деньги будут проходить через его руки, каждый шаг Артёма будет зависеть от его доброй воли, каждая сделка потребует его одобрения, каждый успех случится с его разрешения. Зачем душить баронства разбойниками и подкупленными чиновниками, когда можно просто стать единственным мостом между братом и остальным миром? Это намного красивее, тоньше и куда опаснее.

— Ты умная женщина, — сказал Феликс.

— Женщина? — Алиса приподняла бровь с наигранной обидой и чуть выпятила нижнюю губу, что при других обстоятельствах заставило бы Феликса забыть собственное имя. — Мне всего восемнадцать, Феликс! Я ещё даже замуж не вышла. Какая я тебе женщина?

— Самая опасная из всех, кого я знаю.

Губы дрогнули от сдержанной улыбки, и Алиса качнула головой, убирая прядь за ухо.

— Я всего лишь направила тебя в правильную сторону. А ответ ты нашёл сам, потому что достаточно умён, чтобы видеть то, что другие пропускают. Мне повезло оказаться рядом с мужчиной, который умеет думать.

Он знал, что это лесть. Знал, что Алиса Волкова раздавала комплименты с той же расчётливой точностью, с какой аптекарь отмеряет яд, но всё равно почувствовал, как внутри разливается тёплое, собственническое удовольствие, потому что одно дело понимать, что тобой манипулируют, и совсем другое — заставить себя от этого не кайфовать. Особенно когда её пальцы только что касались твоих губ, а мысль, которую она подсунула, была чертовски хороша.

Тем временем Алиса откинулась на спинку сиденья и скрестила руки под грудью, отчего вырез платья стал ещё выразительнее.

— А как ты думаешь, — спросила она, и голос стал чуть задумчивее, — Артём обрадуется, увидев меня?

Феликс посмотрел на неё. На зелёные глаза, на губы, которые только что касались его руки. На свою невесту, которая ещё совсем недавно была невестой его брата. И почувствовал, как где-то внутри шевельнулось нехорошее чувство.

— А тебе это важно?

— Мне важно понимать, чего ожидать, — ответила Алиса ровно. — Сцены от бывшего жениха нам обоим ни к чему.

— Сцен не будет, — сказал Феликс. — Артём никогда не показывает, что ему больно. И судя по тому, какая информация доходит из Сечи, за последние месяцы он стал в этом только лучше.

— В этом вы с ним похожи… — заметила Алиса, глядя в окно.

— Нет, — отрезал Феликс и сам услышал, как резко это прозвучало.

Карету тряхнуло на ухабе, ладонь Алисы легла ему на бедро и скользнула чуть выше, к внутренней стороне, и на несколько секунд Феликс перестал думать о братьях и стратегиях, потому что мир сузился до пяти тёплых точек на его ноге.

— Мы почти приехали, — сказала Алиса, убирая руку. — Приведи себя в порядок.

Феликс одёрнул камзол, провёл ладонью по волосам. За окном потянулись первые постройки Сечи, приземистые, серые, построенные явно для выживания, а вовсе не для жизни.

— Дыра, — сказал Феликс.

— Дыра, в которой твой брат за четыре месяца сделал больше, чем комендант за двенадцать лет, — поправила Алиса, и это снова была правда, и это снова было неприятно.

Карета поднялась по холму, миновала вторую стену и остановилась у резиденции коменданта, где часовые при виде герба Морнов на дверце вытянулись так, будто им одновременно наступили на ноги.

Феликс вышел первым, выпрямился, расправил плечи и подал руку Алисе. Она приняла её и вышла с той безупречной грацией, с которой делала всё, прекрасно осознавая, как ложится свет факелов на её платье и на её волосы.

Что ж, подумал Феликс, оглядывая резиденцию. Игра началась.