Восхождение Морна. Том 6

Глава 8 Свободный Морн

До входа в резиденцию оставалось шагов двадцать, и я умудрился впихнуть в них столько мыслей, что голова едва не треснула по швам.

Я только что, да ещё и при Гнедиче, послал собственного отца и отказался от рода Морнов, а значит, и от наследства, за которое половина аристократов Империи перегрызла бы друг другу глотки. И всё бы ничего, но Гнедич хранил чужие секреты примерно так же успешно, как алкоголик хранит непочатую бутылку водки, так что к утру об этом будет знать половина Сечи, к завтрашнему вечеру новость облетит весь город, а через неделю слухи доползут до столицы.

Причём обрастут такими подробностями, что в столичной версии я, вероятно, буду не просто отрекаться от рода, а лично плюну отцу в лицо, вызову его на дуэль и ещё прихвачу с собой фамильное серебро.

И вот тут начиналось интересное.

С одной стороны, я только что снял с себя броню. Фамилия Морн в этом мире работала как щит: можно было не любить, не уважать, но тронуть наследника Великого Дома означало тронуть весь Дом, а на такое решались только самоубийцы и идиоты. Теперь этого щита нет. Каждый мелкий говнюк, который раньше обходил меня стороной из страха перед отцом, теперь пересчитает расклады и может решить, что семнадцатилетний пацан без рода за спиной — это скорее добыча, чем угроза.

Но была и другая сторона, и вот тут я позволил себе усмехнуться. У Родиона Морна хватало врагов, серьёзных и терпеливых, из тех, кто годами ждал возможности ткнуть старого графа мордой в грязь, но не решался, потому что связываться с Великим Домом целиком выходило себе дороже.

А тут такой подарок: родной сын, который уже успел наделать шума в Сечи и доказать, что кое-чего стоит, публично отрекается от папочки и остаётся один на другом конце Империи. Для любого, кто ненавидел Родиона, поддержать меня означало одновременно вложиться в перспективного союзника и плюнуть графу в его самодовольную физиономию, а такая комбинация в аристократическом мире ценилась на вес золота.

Мне, если честно, было глубоко плевать на их мотивы. Хотят насолить отцу — пожалуйста, флаг в руки и барабан на шею. Главное, что по дороге к своей мести они понесут мне деньги, связи и выход на имперские рынки, а я найду всему этому применение получше, чем чья-то застарелая обида на графа Морна.

И первым делом стоило поговорить с Жилиным, купцом, который мог кратно увеличить мои доходы. Если, конечно, мы договоримся.

Я толкнул дверь.

Зал резиденции коменданта напоминал мужика, которого затолкали в парадный мундир на два размера больше: ткань висит, воротник съехал набок, но зеркала в доме, слава богу, нет, и мужик искренне считает, что выглядит великолепно.

Заплатки свежего дерева на потемневших от сырости стенах смотрелись как пластыри на небритой роже, а на потолке красовалась фреска с батальной сценой, от которой время оставило одну лошадиную жопу. Зато вино на подносах оказалось приличным, что для Сечи само по себе граничило с чудом.

Зато народу было битком, человек пятьдесят, не меньше.

Гнедич явно постарался, и я мог оценить ход его мысли: атаманы кучковались у дальней стены, и наверняка не просто так, а чтобы знаменитый купец, едва войдя в зал, сразу увидел знакомые лица из прежней жизни и почувствовал себя среди своих.

Купцы и мелкие скупщики расположились у противоположной стены, подальше от людей, которых обдирают на каждой сделке, и делали вид, что страшно увлечены разговором между собой.

Комендант хотел показать гостю обе стороны местной жизни, только вот загнать их в один зал оказалось примерно так же мудро, как запереть двух кобелей с одной костью и надеяться, что они не подерутся.

Я перехватил бокал с проплывающего мимо подноса, сделал глоток и с удивлением обнаружил, что вино вполне приличное, а не та кислятина, которой обычно потчуют гостей в местных заведениях.

Сам виновник сегодняшнего мероприятия стоял в дальнем углу: грузный, широкоплечий, с бородой, подстриженной так, чтобы не падала в тарелку, и, судя по пятнам на вороте, не всегда успешно. Вокруг него крутились двое помощников и какой-то местный торговец, который заглядывал купцу в глаза с преданностью дворовой шавки, учуявшей мясо из хозяйской кухни.

Дар показал то, что я примерно ожидал: спокойствие, уверенность и лёгкую скуку. Ранг В, причём это потолок, которого он достиг семнадцать лет назад, но даже без Дара было видно, что эта махина продолжает держать себя в отличной форме и при желании может навалять большинству присутствующих.

Впрочем, дрался Жилин давно, а вот торговал каждый день, и именно это делало его по-настоящему опасным собеседником. Путь от ходока, который таскает добычу из Мёртвых земель за копейки, до купца, который ворочает караванами на полконтинента, не проходят на одном везении. Такой человек за свою жизнь выслушал тысячи предложений, раскусил сотни врунов и похоронил десятки конкурентов, так что дешёвые трюки с ним точно не прокатят.

Так что говорить надо будет прямо и по делу.

Я свернул Дар и обвёл зал обычным взглядом, отмечая расстановку фигур на доске. Кондрат стоял у противоположной стены, и выглядел так, будто мысленно находился где-то очень далеко от этого зала. Он поймал мой взгляд, коротко кивнул, и на этом наш «разговор» закончился, потому что всё, что нужно было сказать друг другу, требовало совсем другой обстановки.

Я отвёл взгляд и уже собирался поискать Гнедича, когда Серафима тронула меня за локоть.

— У него хорошее настроение, — сказала она, кивнув куда-то в сторону стола с закусками.

Проследив за её взглядом, я обнаружил пернатого, который, само собой, уже освоился в этом зале, как в собственной столовой. Сизый стоял у блюда с нарезанным мясом, склонив голову набок, и с видом знатока выбирал следующий кусок, хотя предыдущие проглотил с такой скоростью, что официант рядом, судя по всему, даже не успел заметить, куда они делись.

— Подозрительно хорошее, — согласился я, уже прикидывая, что этот пернатый учудит сегодня.

Впрочем, Сизый мог подождать. Пока у него было мясо и хорошее настроение, он вполне мог обойтись без моего внимания, а это уже само по себе было подарком судьбы.

Я покосился на Серафиму. Бледно-голубое платье сидело на ней так, что у пары мужиков на лестнице чуть шеи не свернулись, когда мы поднимались к главному входу. Другое дело, что Серафима Озёрова в толпе незнакомых людей оставалась бочкой пороха рядом с открытым огнём, где достаточно одного косого взгляда или неосторожного слова, чтобы половина зала узнала на собственной шкуре, каково это — получить обморожение третьей степени. Но сегодня она держалась спокойно, и я даже позволил себе понадеяться, что вечер обойдётся без жертв.

Мы взяли по бокалу, нашли место у колонны и устроились наблюдать. Зал жил своей жизнью: атаманы гудели у дальней стены, купцы перешёптывались у противоположной, а между ними циркулировали официанты, чиновники и люди, чьё назначение в этом зале было мне пока неясно. Минут через десять, когда я уже успел рассмотреть большинство присутствующих и мысленно рассортировать их на полезных, бесполезных и потенциально опасных, взгляд снова зацепился за Жилина.

Купец стоял в дальнем углу, и к нему тянулись один за другим, как к святому источнику в засуху. Каждый что-то предлагал, каждый заглядывал в глаза, каждый старался понравиться.

Именно поэтому соваться к нему самому было нельзя. За сегодняшний вечер Жилин выслушает человек сорок таких просителей, и каждый из них придёт с протянутой рукой, а человек с протянутой рукой в глазах такого купца теряет половину веса ещё до того, как откроет рот.

Фамилия Морнов тоже не козырь, а скорее наоборот: серьёзные купцы сторонились работы с Великими Домами, потому что прекрасно знали, чем такое партнёрство заканчивается. Сначала тебе жмут руку, потом эту руку выкручивают, а потом отрывают вместе с плечом, и всё это с искренней улыбкой и уверениями, что тебе оказали великую честь быть обобранными такими уважаемыми людьми.

Так что мне нужно, чтобы Жилин захотел поговорить именно с Артёмом, а не с наследником Морнов. И для этого меня должны были правильно представить, с рекомендацией, которая заставит купца слушать, а не лениво отмахиваться от очередного мальчишки с громкой фамилией.

Кондрат отпадал. Даже с другого конца зала было видно, что атаман сегодня где-то не здесь: взгляд тяжёлый, отсутствующий, направленный куда-то внутрь себя. Да и просить Турова о чём-либо мне пока не хотелось, у нас и так предстоит серьёзный разговор перед его отъездом, и нагружать его ещё одним долгом до этого разговора было бы тактически глупо.

Оставался Гнедич. С комендантом давно пора было поговорить по-человечески, потому что такой человек, с его должностью, его аппетитами и привычкой совать нос в каждую щель, мог либо помогать, либо мешаться под ногами, и я предпочитал определить это сам, пока он не выбрал второе. Представление Жилину станет хорошим началом, проверкой на управляемость, а заодно покажет Гнедичу простую вещь: сотрудничество со мной приносит значительно меньше хлопот, чем попытки играть против.

Я поискал его глазами и нашёл у входа, но подойти пока не получалось: Гнедич обхаживал Феликса и Алису с таким рвением, что со стороны казалось, будто перед ним стоят не два молодых аристократа, а два сундука с золотом, которые вот-вот унесут, если он отвлечётся хотя бы на секунду.

Ладно. Подождём.

Ждать, впрочем, пришлось в компании. На приёмах всегда так: стоит остановиться у колонны с бокалом, и к тебе немедленно начинают стягиваться все, кому что-нибудь нужно, потому что человек с бокалом у колонны — это универсальная мишень, на которой крупными буквами написано «свободен для разговора».

Первым подгрёб Савельев, мелкий скупщик, которому Надежда сбывала остатки товаров, не дотянувших до её весьма строгого понимания о качестве ассортимента. Минуты три он тряс мне руку и с таким жаром расхваливал наши зелья, будто собирался номинировать их на имперскую премию. А дальше жар внезапно сменился вселенской скорбью, и лицо приобрело то выражение страдальческой нужды, которое у торговцев появляется ровно за секунду до слова «скидка».

Времена, оказывается, нынче тяжёлые, торговля еле дышит, а наценки такие, что честному скупщику впору самому идти в Мёртвые земли. Так что если бы уважаемый Артём Родионович нашёл в своём великодушном сердце возможность скинуть процентов десять с партии, Савельев бы это запомнил, оценил и при случае непременно отблагодарил.

Я ему ответил, что великодушное сердце у меня имеется, но открывается оно исключительно после того, как партнёры закрывают задолженность за прошлые две партии, а у Савельева, если мне не изменяет память, с этим пока негусто. Скупщик растворился в толпе так быстро, будто его втянуло сквозняком.

Следом набежал чиновник из канцелярии коменданта, потный, сладкоголосый, из той неистребимой породы людей, которые начинают каждое предложение с «я вот тут подумал» и заканчивают просьбой, от которой невозможно отделаться без прямого хамства.

Сегодня этот подумал о том, что у него есть дочка. Двадцать лет, дар определили ещё в детстве, но ни одна из столичных Академий её не приняла, потому что потенциал, по мнению всех, кто смотрел, оставлял желать лучшего. Отца это, впрочем, не останавливало. Единственная дочь, годы вложений, репетиторы, частные наставники, и после всего этого признать, что деньги ушли в пустоту? Нет уж, лучше найти нового наставника и попробовать ещё раз.

И тут, какая удача, в Сечи объявился молодой наставник, который, если верить слухам, творит чудеса даже с казалось бы безнадёжными случаями. И если бы многоуважаемый Артём Родионович нашёл время хотя бы взглянуть на девочку, то благодарность отца, как он сам выразился, «не будет иметь границ».

Я выслушал, поблагодарил за доверие и сказал, чтобы тот привёл дочь на следующей неделе, и я лично на неё посмотрю. Чиновник ушёл сияющий, будто я только что подписал его девочке пропуск в светлое будущее, хотя на самом деле не пообещал ровным счётом ничего.

— Я знаю его дочь, — сказала Серафима, когда чиновник отошёл достаточно далеко. — Бездарная и тупая, причём второе хуже первого, потому что бездарность можно компенсировать трудом, а тупость ничем не лечится.

— Жёсткая ты…

— Зато честная, — поправила Серафима. — Ты зря тратишь время.

— Может быть. А может, и нет. Я посмотрю на неё Даром и скажу точно, что в ней можно развить, потому что иногда проблема не в человеке, а в том, что все вокруг искали в нём что-то не то. А если она действительно окажется безнадёжной, я всегда смогу вежливо отказать. Зато прямо сейчас, не потратив ничего, кроме пары минут вежливого разговора, я получил благодарного чиновника в канцелярии коменданта, который уверен, что я оказал ему личную услугу. А такие контакты, Сима, могут когда-нибудь да пригодиться.

Серафима задумалась. Я видел, как она пытается уложить в голове логику, которая шла вразрез со всем, к чему она привыкла. За последние годы её единственным способом общения с людьми было «заморозь и отойди», и любой другой подход казался ей чем-то вроде иностранного языка, слова которого она слышит, но смысл пока ускользает.

— Я не понимаю, — сказала она наконец. — Ты этого человека увидел впервые в жизни. Он начал что-то лепетать про свою дочку, и ты за эту минуту уже разложил его по полочкам, придумал, как его использовать, и отправил восвояси с ощущением, что ему крупно повезло. Как ты умудряешься так быстро просчитывать людей?

— Люди простые, Сима. Каждый чего-то хочет и каждый чего-то боится, а если ты видишь и то и другое, дальше остаётся только выбрать, за какую ниточку потянуть. Этот хотел пристроить дочь и боялся, что я откажу. Всё, что мне нужно было сделать, это не отказать и не согласиться. Но знаешь, что действительно сложно?

Она чуть наклонила голову.

— Подпустить их достаточно близко, чтобы рассмотреть. Ты умная, Сима, но ты так привыкла отталкивать всех подряд, что даже не пытаешься разглядеть, кто перед тобой и чем он может быть полезен.

— Потому что люди по большей части — сволочи, — отрезала она.

— Чаще всего так и есть, — согласился я. — Но это не значит, что они не могут быть полезны. Ты живёшь с этими сволочами в одном городе, Сима, дышишь одним воздухом, ходишь по одним улицам. Можно, конечно, заморозить их всех и сидеть одной посреди ледяной пустыни. А можно научиться с ними работать и сделать так, чтобы каждый из них нёс тебе что-нибудь нужное, даже не подозревая об этом.

Серафима долго смотрела на меня, и в фиолетовых глазах что-то менялось, медленно, как лёд, который начинает подтаивать с краёв, но ещё держит форму.

— Ты страшный человек, Морн, — сказала она тихо.

— Мне больше нравится называть себя практичным, — усмехнулся я.

Серафима хотела что-то ответить, но тут к нам потянулся очередной доброжелатель с бокалом и заготовленной улыбкой, и разговор пришлось свернуть. Впрочем, поток просителей уже редел: кто хотел подойти, тот подошёл, а остальные рассосались по залу, нашли себе компанию поинтереснее или осели у стола с выпивкой.

Взгляд зацепился за вход. Феликс и Алиса как раз двинулись в глубь зала, и Гнедич, который последние полчаса вился вокруг них с неутомимостью цепного пса, наконец выпрямился, проводил их глубоким поклоном и на секунду остался один. Лучшего момента не будет. Я поставил бокал на ближайший поднос и двинулся через зал к коменданту, лавируя между гостями.

— Борис Семёнович. Замечательный вечер.

— Артём Родионович! — он улыбнулся широко и масляно, как человек, который привык улыбаться всем и каждому, потому что никогда не знаешь, кто тебе пригодится. — Рад, что пришли. Надеюсь, вам и вашей прелестной спутнице всё по вкусу. И, Артём Родионович, я хотел бы принести свои извинения за то, что не предупредил вас о присутствии вашего брата. Поверьте, я сам узнал об этом буквально в последний момент, мне никто не сообщил, и если бы я знал заранее, то непременно…

— Борис Семёнович, — я понизил голос ровно настолько, чтобы разговор остался между нами. — Забудьте про брата. У меня к вам просьба другого рода. Мне бы хотелось познакомиться с вашим главным гостем, с Жилиным, и ваша рекомендация очень бы помогла.

Гнедич замялся, и я буквально видел, как за маслянистыми глазками начинается лихорадочная работа, как у ростовщика при виде отчаявшегося должника: сколько стоит услуга, какой процент можно снять, и как бы так развернуть ситуацию, чтобы одолжение превратилось в долгосрочный контракт. Комендант Сечи не делал ничего бесплатно, это знал каждый, кто прожил в городе хотя бы неделю, и если бы за дыхание можно было брать пошлину, Гнедич давно бы обложил ею весь город.

— Артём Родионович, — начал он осторожно, — вы же понимаете, что Тимофей Андреевич — человек занятой, у него сегодня плотное расписание, и к нему полвечера выстраивается очередь. И я, конечно, догадываюсь, зачем он вам нужен. Караваны, имперские рынки, выход на большую торговлю — амбиции у вас, Артём Родионович, серьёзные, это видно. Но просто подвести вас и сказать «познакомьтесь» — это, боюсь, будет несерьёзно. Тут нужен… правильный подход.

Он выдержал паузу, давая мне прочувствовать вес сказанного, а потом продолжил, чуть понизив голос:

— Но, разумеется, для вас я готов сделать исключение. Мы с Тимофеем Андреевичем, знаете ли, старые друзья. Я имею на него определённое влияние, и моя рекомендация для него очень много значит. Только вот, Артём Родионович, — он придвинулся чуть ближе, — давайте будем откровенны. Я вижу, что вы человек амбициозный, с размахом. Лавка, зелья, эти ваши страховки — это всё замечательно, но мелко. Если вы хотите расширяться по-настоящему, выходить на имперские рынки, вам понадобится не только Жилин. Вам понадобится человек здесь, на месте, который решает вопросы с бумагами, с разрешениями, с таможней. Человек, без которого ни один караван не выйдет из Сечи и ни один товар не пройдёт через ворота без недельной задержки.

Он замолчал, и во взгляде читалось: «Ну что, мальчик, ты ведь понимаешь, о ком я говорю?»

Я понимал. И даже отдавал должное: Гнедич не был дураком. Он прекрасно знал, зачем мне Жилин, просчитал ситуацию заранее и теперь выкладывал на стол свою карту. Логика была простая: ты хочешь Жилина, а Жилин хочет торговать, а торговать в Сечи без моей подписи не получится, так что давай-ка мы сразу договоримся о моей доле, и все будут счастливы.

— Борис Семёнович, — сказал я с вежливым вниманием. — Я правильно понимаю, что вы предлагаете мне партнёрство?

— Я предлагаю вам дружбу, — поправил Гнедич с улыбкой. — Дружбу, подкреплённую взаимным интересом. Скажем, пятнадцать процентов от ваших будущих сделок с Жилиным, и взамен вы получаете не просто рекомендацию, а мою личную гарантию того, что ни один ваш караван не застрянет на воротах, ни одна бумага не потеряется в канцелярии и ни одна проверка не придёт к вам в неудобный момент. Согласитесь, это справедливо.

Я чуть не присвистнул от такой наглости. Хотя, если честно, удивляться было нечему: Гнедич не продержался бы на этой должности столько лет, если бы не умел выжимать деньги из воздуха. И совсем сбрасывать его со счётов было бы глупо, потому что его люди в канцелярии действительно могли попить кровь: задержать караван на неделю, потерять разрешение, найти нарушение там, где его отродясь не было.

Власть в Сечи всегда получала свою долю, с этим спорить было бессмысленно. Другое дело, что доля эта должна была соответствовать реальной пользе, а не фантазиям коменданта о собственной значимости.

— Борис Семёнович, — сказал я. — Я ценю ваше предложение. Но пятнадцать процентов — это цена полноценного партнёра, который вкладывает деньги, рискует головой и работает наравне со мной. А вы предлагаете мне простое посредничество. Это стоит три процента, не больше, и вы об этом прекрасно знаете.

Гнедич покачал головой с выражением глубокого сожаления.

— Артём Родионович, три процента — это несерьёзно. Вы, видимо, не до конца представляете, сколько стоит бесперебойная работа канцелярии. Бумаги, разрешения, таможенные вопросы, улаживание конфликтов с местными — всё это требует усилий. Двенадцать. Меньше, при всём уважении, я принять не смогу.

— Пять, — сказал я. — И это щедро.

— Десять, — Гнедич улыбнулся, но глаза остались холодными. — И это моё последнее слово, Артём Родионович. Поймите правильно: дело ведь не только в знакомстве. Познакомиться вы и сами можете, вон он стоит, в двадцати шагах. Но что дальше? Допустим, вы договоритесь, пожмёте руки и начнёте торговать. А потом первый же караван застрянет на воротах, потому что в бумагах найдётся ошибка. Второй задержат на таможне, потому что разрешение оформлено не по форме. Третий вообще развернут, потому что кто-то в канцелярии решит, что печать не того цвета. И Жилин, человек умный, опытный, очень быстро посчитает, во что ему обходится работа с партнёром, у которого не налажены отношения с местной властью. А потом найдёт другого партнёра, у которого налажены. Так что давайте будем реалистами и обсудим адекватную цену.

Он говорил это с мягкой уверенностью человека, который привык получать свою долю и знал, что у него имеются для этого рычаги. И в чём-то он был прав: Гнедич мог превратить любое дело в Сечи в бесконечную бюрократическую пытку, и Жилин, при всём его весе, не стал бы тратить время на партнёра, за которым тянется шлейф нерешённых проблем с канцелярией.

Вот только Гнедич считал, что играет с семнадцатилетним мальчишкой, у которого нет выбора. И это была его главная ошибка.

— Борис Семёнович, — я улыбнулся, — прежде чем мы продолжим обсуждать цифры, позвольте мне рассказать о своей недавней прогулке.

Гнедич моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы.

— О прогулке? — переспросил он с вежливым недоумением. — Артём Родионович, я не совсем понимаю, какое отношение…

— Самое прямое, Борис Семёнович, потерпите минутку. Так вот, я на днях прогуливался по Кузнечной, знаете, тихая такая улочка, уютная, в стороне от основных дорог. И обратил внимание на один дом, шестой номер, кажется, второй от угла. Очень милое место, палисадник ухоженный, шторы новые, и вообще видно, что кто-то вкладывает в него душу и, что характерно, деньги. Причём деньги немаленькие, судя по качеству работы. Я ещё тогда подумал: какой заботливый хозяин, наверняка прекрасный семьянин. Вы, случаем, не знаете, чей это дом?

Я произнёс это ровным, мягким, почти мечтательным тоном, каким обычно вспоминают о приятных мелочах. Ни намёка на угрозу, ни тени давления, просто человек делится впечатлениями о недавней прогулке.

Только вот Гнедич как-то резко перестал улыбаться. Сначала погасли глаза, потом застыли уголки губ, а потом вся маска радушного хозяина сползла, и из-под неё проступило совсем другое лицо, жёсткое, цепкое, привыкшее считать угрозы быстрее, чем Савельев считал скидки. И прямо сейчас оно считало очень и очень быстро.

— Так вот, — продолжил я всё тем же приятным, дружелюбным голосом, — возвращаясь к нашему разговору. Я подумал, что пять процентов, пожалуй, были с моей стороны чересчур щедрым предложением. Три процента, Борис Семёнович. За представление, за содействие канцелярии и за то прекрасное взаимопонимание, которое, я уверен, станет основой наших долгих и плодотворных отношений. Отношений, в которых мы оба будем помнить о том, как важно уважать чужие границы и чужие тайны.

Гнедич молчал. Я видел, как за прищуренными глазами идёт лихорадочная работа, перебираются варианты, просчитываются ходы, и каждый вариант упирается в одно и то же: Кузнечная, дом шесть, и мальчишка, который об этом знает. Наконец он сглотнул и выдавил:

— Хорошо, Артём Родионович. Три процента. Пойдёмте, я представлю вас Тимофею Андреевичу.

Он двинулся через зал, и на ходу к нему вернулась улыбка, привычная, масляная, для окружающих неотличимая от настоящей, но в спине появилась жёсткость, которой минуту назад не было, и шаг стал чуть быстрее, чуть резче, как у человека, которому хочется побыстрее закончить неприятное дело и больше к нему не возвращаться.

Мы были на полпути к Жилину, когда сбоку вынырнул слуга и что-то торопливо зашептал коменданту на ухо. Гнедич слушал секунды три, и этих трёх секунд хватило, чтобы комендант Сечи побелел до цвета собственного воротника, потом побагровел, потом побелел снова и повернулся ко мне с выражением человека, у которого земля только что ушла из-под ног.

— Артём Родионович, — выдавил он хриплым голосом. — Прошу меня простить, мне необходимо… мне срочно нужно к входу. Буквально на минуту. Я вернусь и непременно…

Он не договорил, развернулся и рванул к дверям с прытью, которой я от него не ожидал, расталкивая гостей и бормоча извинения на ходу.

— Ты поняла, что сейчас произошло? — спросил я Серафиму.

— Ни капли… — нахмурилась она, глядя в сторону входа.

По залу прокатилась волна беспокойства, та особая рябь, которая начинается, когда люди ещё не знают, что случилось, но уже чувствуют, что случилось что-то. Головы поворачивались к дверям, разговоры стихали, кто-то привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, куда делся хозяин вечера. Гости у дальней стены переглядывались, атаманы насторожились, и даже купцы оторвались от своих бесконечных переговоров и уставились на вход с одинаковым выражением настороженного любопытства.

И тут от окна, перекрывая нарастающий гул, раздался голос, который я узнал бы из тысячи, потому что обладать такой глоткой и такой способностью использовать её в самый неподходящий момент мог только одно существо во всей Империи.

— БРАТАН! — Сизый стоял на подоконнике, вцепившись когтями в раму, и таращился на улицу через стекло, прижавшись клювом к самому окну. — БРАТАААН! Ты не поверишь! Там Мира приехала, прикинь! МИРА! И с ней какой-то здоровый мужик! Огромный такой, со страшной рожей! Она здесь, братан! Пошли встречать!