Восхождение Морна. Том 6

Глава 19 За пределами шкалы

Взрыв ударил в грудь, как грёбаная кувалда. Резиденция полыхнула белым, и в следующую долю секунды меня снесло — воздух, земля, свет сбились в один удар, от которого внутренности подскочили к горлу, а в башке что-то щёлкнуло и выключилось. Брусчатка встретила плечом, потом боком, потом ещё какой-то конечностью, после чего я просто перестал обращать на это внимание.

Дальше наступила темнота.

Не полная, нет, скорее густые серые сумерки, в которых покачивалась единственная мысль: «Рёбра. Опять, мать их, рёбра». Но нет, рёбра были на месте, болели по-старому, от перелома, а не от нового удара. Просто башка гудела так, будто внутри неё кто-то раскачивал церковный колокол, и этот кто-то явно не собирался останавливаться.

Я с трудом разлепил глаза.

Двор выглядел так, будто его перепахали. Бочки раскидало, стена пристройки треснула наискосок, с крыши посыпалась черепица, и в воздухе висела мелкая каменная пыль, от которой першило в горле. Себастьян лежал в трёх шагах от меня, прижавшись к земле, уши назад, глаза прищурены. Через связь шло ровное «жив, цел и очень зол» — коротко и по делу.

Серафима сидела у стены, зажимая уши ладонями, и часто моргала, пытаясь сфокусировать взгляд. Сизый валялся мордой вниз метрах в пяти, распластавшись, как раздавленная подушка, из которой перья торчали во все стороны. Но он шевелился, а значит ничего страшного не произошло.

— Вссссе… — прохрипел змей из своего угла. Тварь тоже приложило, ледяные оковы потрескались, но держали, и из-под них торчала плоская башка с ухмылкой, которую хотелось стереть кирпичом. — Вссссё, мальчишшшка. Говорил жжже…

Я встал, подошёл и без замаха врезал ему кулаком в основание черепа. Коротко, точно, в нервный узел за затылочной костью — один из тех ударов, которые не требуют силы, только знания, куда бить. Змей дёрнулся, глаза закатились, и плоская башка мягко легла на брусчатку.

— Задолбал своей болтовней.

И снова стало тихо. Только в ушах звенело, и где-то далеко, за стенами, кричали люди.

Я обернулся на резиденцию.

Там, где минуту назад стояло двухэтажное каменное здание, теперь горело зарево, подсвечивая низкие облака рыжим. Столб дыма поднимался в ночное небо, закручиваясь спиралью. Отсюда, из-за пристройки, не было видно, что осталось от здания, но по тому, как дрожал воздух и как несло горелым камнем и палёной алхимией, можно было догадаться, что ничего хорошего.

— Серафима. Сизый, — я повернулся к ним. — Остаётесь здесь и охраняете змея. Если очнётся — бейте, пока не уснёт обратно. Если появятся новые гости — кричите. Я к резиденции.

Серафима молча кивнула, а Сизый приподнял голову с камней, открыл клюв и набрал воздуха для чего-то, что наверняка должно было звучать героически. Но организм распорядился иначе и вместо пафосной речи из него вылетел сиплый икающий звук, от которого он сам вздрогнул, а потом закашлялся, сплюнул на брусчатку и махнул когтистой рукой.

— Иди уже, братан. Мы тут разберёмся…

Себастьян уже ждал у выхода со двора, вытянувшись в струнку, уши вперёд, хвост низко. Через связь пришло короткое: «Быстрее, господин Морн. Там может понадобиться наша помощь»

Мы побежали.

За углом пристройки начинался ад. Вырванная дверь валялась поперёк прохода, с кусками стены и петлями, которые вывернуло из кладки вместе с камнем. От неё по земле тянулся след из штукатурки и щебня, как от снаряда, который прокатился по коридору и вылетел наружу.

Дальше стена была расколота от фундамента до крыши трещиной шириной в ладонь. Камень вокруг трещины оплавился, стёк стекловидными потёками, а в местах, где раствор выгорел дотла, из кладки торчали голые булыжники. Стёкла вылетели все до единого, и через пустые рамы тянуло гарью.

Себастьян бежал впереди, огибая завалы, и через связь я чувствовал, как он сканирует пространство. Не даром, нет, чем-то своим, звериным, вбитым в инстинкты за долгие годы чужих войн. Угроз моё фамильяр пока не находил. Только людей. Причём, исключительно живых.

Кот резко остановился у бокового коридора, прижал уши и мяукнул. Коротко, требовательно, без кошачьих церемоний. Через связь толкнул образ: человек под завалом, рядом второй, маленький.

Я свернул за ним.

Мужик лежал ничком под рухнувшей балкой, которая придавила его поперёк спины. Хрипел, скрёб пальцами по камню, пытался выползти и не мог. А рядом с ним, на коленях, весь в пыли и слезах, мальчишка лет четырнадцати упирался тонкими руками в дерево и толкал. Толкал изо всех сил, до трясущихся плеч, до закушенной губы, с которой капала кровь.

Балка не сдвигалась ни на миллиметр, но пацан продолжал давить, потому что под ней лежал его отец. Это было понятно без всякого дара, по тому, как он шептал сквозь зубы одно и то же срывающееся слово:

«Пап… папа… папа…»

Первым порывом было схватиться за балку и потянуть, но я задавил его и присел рядом на корточки. Торопливость в таких делах калечит чаще, чем спасает. Балка тяжёлая, дубовая, но лежала с упором на камни по обе стороны, так что на мужика давила не вся масса, а примерно треть. Повезло. Будь иначе, ему бы уже не помогли.

— Отойди, — сказал я мальчишке.

Тот даже не посмотрел на меня и просто продолжал толкать. Руки у него уже не тряслись, а ходили ходуном, а по щекам текло, размазывая пыль грязными дорожками.

Себастьян подошёл к пацану, ткнулся носом ему в ладонь и муркнул. Тихо, спокойно, и мальчишка от неожиданности разжал пальцы и уставился на кота, как на привидение. Этого хватило. Я подсел под балку, упёрся плечом, рёбра отозвались такой болью, что в глазах потемнело, но дерево поехало, сдвинулось, и мужик выполз из-под него, кашляя и хватая воздух ртом.

— Спасибо, ваше благородие, — просипел он, щупая себя за бока. — Думал, всё уже, отбегался…

— Идти можешь?

Мужик попробовал встать. Получилось, хоть и с трудом.

— Отлично. Тогда бери пацана и двигай к выходу во двор. Там мои люди, они помогут.

Но мужик вместо этого огляделся по сторонам и покачал головой.

— Ваше благородие, может, ещё кого завалило? Я тут каждый угол знаю. Помогу. Да и сынишка мой, Петька, способный парень. Тоже поможет, чем сможет.

Петька шмыгнул носом, размазал слёзы кулаком и кивнул. Решительно, по-взрослому, хотя подбородок ещё подрагивал. Весь в отца.

Хорошие люди. Только что чуть не погибли, а уже готовы бежать помогать другим.

— Ну хорошо, помогите, если сможете. Только аккуратнее, некоторые перекрытия ещё держатся на честном слове.

Мужик кивнул, положил руку сыну на плечо, и они вдвоём осторожно двинулись дальше по коридору, переступая через обломки и заглядывая в каждый проём. Петька шёл рядом с отцом, плечо к плечу, и больше не плакал.

Себастьян уже бежал дальше. Через связь пришло: «Правее, господин Морн. Трое. На ногах, но не соображают. Оглушены, наверное…»

В соседней комнате мы нашли двух женщин и пожилого мужчину. Все в пыли, все ошарашены, но целые. Одна из женщин вцепилась в дверной косяк и не могла отпустить. Пальцы побелели, колени тряслись. Себастьян подошёл к ней, потёрся боком о лодыжку, и женщина от неожиданности посмотрела вниз, выдохнула и разжала руки. Простой приём, но сработал.

Я показал им, куда идти, и мы двинулись дальше. Кот забирал вперёд, нырял за каждый поворот, и через связь сбрасывал мне картинку раньше, чем я успевал заглянуть за угол. Чисто. Чисто. Двое, не ранены, сами выберутся. Чисто.

Коридор закончился, и мы вышли в главный зал. Точнее, в то, что от него осталось: просевшая крыша, рухнувшая стена, пол под слоем обломков, мебели, битой посуды и потолочной лепнины. И посреди всего этого сидели, лежали, стояли, ходили, кашляли и матерились десятки людей.

Живых. Абсолютно, невозможно, необъяснимо живых. Каждый, кого мы находили по дороге, каждый, кого я видел в залах и коридорах, все до единого оказались целы. Кто-то прихрамывал, кто-то зажимал ушибленную руку, у кого-то кровила ссадина на лбу, но это были мелочи, царапины, ерунда. Ни одного серьёзного ранения. Ни одного тела на полу. Ни одной лужи крови среди битого камня.

Я остановился посреди зала и огляделся, пытаясь понять, как это вообще возможно. Вот здесь рухнул потолок, и дубовая балка в два обхвата лежала в полуметре от мужика в разодранном камзоле, а тот сидел рядом и ошарашенно хлопал глазами, не понимая, почему он ещё жив. Вон там обвалилась стена, и камни легли аккуратным полукругом вокруг группы людей, как будто кто-то поставил невидимый купол, а булыжники послушно обтекли его и улеглись по бокам.

И тут до меня дошло. Камни, которые ложились в обход живых тел, как будто знали, куда падать нельзя. Балки, останавливавшиеся в сантиметрах от голов. Всё это было не случайностью и не везением. Кто-то, с чудовищной скоростью и нечеловеческой точностью, за долю секунды между вспышкой и ударной волной, накрыл каждого человека в этом здании персональным щитом. И я знал только одного человека, способного на магию такого уровня.

Взгляд сам нашёл его раньше, чем я успел подумать, где искать.

Громобой сидел на обломке колонны, как на табуретке, посреди развалин, которые он превратил в собственное кресло. Ноги расставлены, локти на коленях, в правой руке кружка эля, которую он каким-то образом раздобыл посреди этого хаоса, и из которой он пил маленькими неторопливыми глотками, глядя куда-то поверх развалин в ночное небо, с выражением человека, который задумался о чём-то далёком и не особенно приятном.

Вокруг него дымились обломки, оседала пыль, десятки людей приходили в себя после взрыва, а архимаг сидел и пил эль, как мужик на диване после рабочего дня.

Одежда на нём была чистой. Не просто целой, а именно чистой. Ни пылинки, ни пятнышка, ни единой складки. Как будто взрыв, разнёсший полздания, обошёл его стороной, да ещё и принёс извинения по дороге.

Когда я подошёл, Громобой перевёл на меня взгляд. Медленно, спокойно, как человек, который знал, что я приду, и просто ждал, пока я доберусь.

— А, молодой Морн, — сказал он и отпил из кружки. — Хорошо, что вы живы. Вас не было на территории резиденции, когда сработал заряд, и моя защита не нашла вашу ауру среди тех, кого нужно было прикрыть. Я уже начал было… беспокоиться.

Последнее слово далось ему с заметным усилием, как будто он произносил его впервые в жизни и не был уверен, что правильно его выговорил. Архимаги, видимо, не слишком часто беспокоятся.

Ради интереса я снова попытался прочитать архимага своим даром. В прошлый раз он сам открылся мне, намеренно опустил защиту, как хозяин распахивает дверь перед гостем. Тогда дар показал ранг за пределами шкалы, достигнутый потолок и спокойствие хищника на вершине пищевой цепи. Но структуру, внутреннее устройство этой чудовищной машины, я не разглядел. Броня пропустила меня ровно настолько, насколько архимаг сам захотел.

Сейчас же всё было иначе. Дар, ставший после боя и связи с Себастьяном чем-то большим, чем прежде, потянулся к Громобою сам и зацепил то, что раньше скрывалось за бронёй. Саму ткань, из которой был соткан этот человек.

Первое, что мне открылось, это ядро. У обычного мага оно было размером с кулак и сидело в районе солнечного сплетения, компактное, аккуратное, как маленькое солнце в центре груди.

У сильного мага ядро было побольше, примерно с голову, и его энергия давила на окружающих тяжёлой аурой, от которой у слабых магов начинали ныть собственные магические каналы.

А вот у Громобоя ядро заполняло всё тело целиком, от макушки до пяток. Это была одна сплошная пульсирующая сфера, которая светилась изнутри ровным густым светом, заливая каждую клетку, каждую кость и каждый сосуд. Обычный маг носил ядро в себе. Громобой, похоже, сам был сплошным магическим ядром.

Каналы тоже не имели ничего общего с тем, что я привык видеть. У нормальных магов энергетические каналы похожи на нити, тонкие, иногда хрупкие, по которым энергия сочится из ядра к печати. У Грача, они скорее походили на верёвки. У Громобоя вместо нитей по телу шли русла, широкие и мощные, и энергия двигалась по ним так, как река движется по равнине, спокойно и неостановимо.

Печать покрывала всё. Руки, грудь, шею, лицо. От кончиков пальцев до линии волос тянулся сплошной узор из геометрических фигур, угловатых рун и молний, которые жили в коже, пульсируя собственным тусклым светом, еле заметным, на грани зрения.

Какая же, мать его мощь! Полное покрытие… За всю историю Империи таких было единицы.

А ещё дар зацепил три магических контура, вшитых в тело. Древних, сложных и ни на что не похожих. Один из них ещё работал, и от него тянулся тот самый остаточный фон, который я ощущал на каждом выжившем в зале. Видимо, именно он отвечал за щит. Два других молчали, но от них тоже веяло невероятной силой. Это были не заклинания, а что-то вроде вживлённых маго-имплантов, давно ставших частью тела.

Виски заломило, и дар начал давить, недвусмысленно намекая, что пора заканчивать. Я отпустил считывание, и давление схлынуло, оставив ощущение, что я заглянул в колодец без дна и увидел только первые пару метров.

Громобой смотрел на меня. Спокойно, чуть прищурившись, и я готов был поклясться, что он почувствовал считывание, как и в прошлый раз. Но если его это и задело, то виду он не подал.

Я отвёл взгляд и осмотрел зал.

Кондрат стоял у дальней стены, здоровый, без единой царапины, и методично прикладывался к фляге, отмеряя каждый глоток ровно настолько, чтобы руки перестали трястись, и ни каплей больше. Когда он увидел меня, то молча кивнул и тут же вернулся к своему занятию, потому что ходоки давно усвоили одну простую вещь: после такого дерьма не разговаривают, а пьют. Причём, много.

Гнедич топтался посреди зала, обхватив себя руками, и вертел головой с таким видом, будто пытался понять, что произошло, но мозг отказывался складывать картинку. Камзол порван, в волосах пыль, а на лице выражение человека, который уснул в собственной кровати, а проснулся прямо в эпицентре боя.

Мира двигалась среди людей, собранно и без суеты. Наклонялась к кому-то, проверяла, цел ли, говорила пару слов, помогала подняться и шла дальше. Гибкий хвост мерно покачивался за спиной, уши поворачивались на каждый звук, а на кошачьей морде было такое сосредоточенное выражение, что хотелось не мешать и не путаться под ногами.

Бывшая невеста сидела на полу у колонны, целая, без единой царапины, спасибо щиту Громобоя, но выглядела так, будто щит прикрыл тело, а вот всё остальное разнесло вдребезги. Спина прямая, руки на коленях, глаза уставились в одну точку на стене напротив и не моргали. Как манекен, которому забыли приделать выражение лица.

Рядом стоял Феликс. Брат наклонился к ней и что-то говорил, тихо и быстро, с жестами, которые должны были выглядеть заботливо, но больше напоминали инструктаж.

Целы — уже хорошо. А их душевные терзания меня, если честно, сейчас беспокоят меньше всего.

Я повернулся обратно к Громобою.

— Знаете, молодой Морн, я за свою жизнь повидал немало странного, но столько зверолюдов в одном месте вижу впервые, — архимаг покачал кружку в руке, наблюдая, как эль плещется у стенок. — Больше двадцати голов только внутри резиденции. Похоже, кто-то вложил в это целое состояние и бросил их всех на убой, даже не моргнув глазом.

— Их было ещё больше, — сказал я. — Когда внутри началось, я бросился за одним из них и во дворе наткнулся на вторую группу. Ещё двенадцать, плюс змей, который пытался от меня сбежать. Причём делали их явно наспех, потому что большинство так и не смогло завершить обращение, а всё равно пёрли напролом и практически ничего не соображали. Все, кроме змея и их главаря.

— Здесь было то же самое, — Громобой кивнул. — Но хуже другое. Когда я попытался взять нескольких живыми, обездвижить и связать магическими путами, их же собственные сородичи кинулись к ним и перегрызли им глотки. Прямо на моих глазах. Лишь бы никто не заговорил. Так что языка взять не удалось, а я бы многое отдал за возможность спокойно побеседовать хотя бы с одним из них.

— Вот в этом вопросе я, кажется, могу помочь, — сказал я. — Один из них, змей, остался жив. Правда, минут пять назад я его вырубил, потому что слишком много болтал, но он сейчас лежит во дворе под присмотром моих людей.

Громобой остановил кружку на полпути ко рту. Смотрел на меня секунды три, потом медленно поставил её на камень и поднялся. Основательно, не торопясь, как поднимается человек, который привык, что при его вставании меняется расстановка сил в радиусе нескольких кварталов.

— Молодой Морн, — сказал он. — Знаете, а ведь Император велел мне присмотреться к вам. Я, признаться, поначалу счёл это… — он помедлил, подбирая слово, — преждевременным интересом к юноше, который ещё ничем себя не проявил. Но Его Величество, похоже, разбирается в людях значительно лучше, чем я предполагал.

Он шагнул ко мне и положил тяжёлую ладонь мне на плечо. Почти невесомо, но я ощутил, как от этого прикосновения по коже прошла волна тепла.

— Ну что, покажите мне вашего пленника. И… молодой Морн, я хочу, чтобы вы присутствовали при этом допросе. Потому что дальше, подозреваю, мне придётся просить вас о куда большей услуге, чем та, что вы оказали Империи сегодня.

Мы пошли через развалины. Себастьян бесшумно скользил впереди, а над Сечью медленно рассеивался дым, обнажая предрассветное небо, на котором ещё догорали последние звёзды.