Лучший травник СССР

Глава 20 Теплица работает

Ох, и намучались мы с грунтом! Если бы не наш трактор с прицепом, и не помощь ещё одной «Беларуси» с ковшом, то, может, и не осилили бы заполнение шести рядов четырёхъярусных лотков. Чернозём брали с заливных лугов, добавляли в него торф, немножко опила и песка. Составлять грунт пришлось под непосредственным руководством Ратибора, причём состав грунта менялся под каждый лоток, где предполагалось высадить свой вид растений.

Татьяна, когда увидела и поняла, что мы наворотили, пришла в ужас. Она-то думала, что теплица — это теплица. Этакое нечто немудрящее, с грядочками на грунте. А тут — целая фабрика. Двадцать четыре лотка, длиной в десять метров каждый.

— Что хотите со мной делайте, но один проход я полностью засажу клубникой! — поставила она нам ультиматум, когда отмерла.

Деваться было некуда. Ну, не нам же с Васькой в теплице работать… Нет ни времени, ни желания.

К тому же…

— «А и пусть, — первым дал слабину Ратибор. — Ягода довольно прихотлива, но у вас в изрядной цене, а уж если она за неё с душой возьмётся, то магию начнёт с таким рвением осваивать, которого я от тебя до сих пор не могу добиться.»

Вот же хмырь, как ловко он всё вывернул! Впрочем, ладно. На самом деле у нас и посевного материала пока не так много. Я даже к местной травнице съездил, чтобы чем-то разжиться, но не особо преуспел. Семян от неё — на лоток от силы хватит. Но пока я особо не переживаю. У нас лето к концу, а значит, скоро можно будет собирать вызревшие семена тех трав, которые нам нужны. А нам чего только не нужно… И чем больше, тем лучше.

С клубникой, правда, вышла отдельная история. Татьяна, получив карт-бланш, взялась за дело с такой страстью, что я даже немного испугался. Она объездила всех соседей, выменяла на наши мази и бальзамы самые лучшие усы, потом притащила откуда-то из района рассаду какой-то «импортной» — говорят, из самой Голландии, через Москву достали. Посадочный материал она обрабатывала собственноручно, замачивая корешки в каком-то настое, рецепт которого я ей нашёптывал под диктовку Ратибора.

— «А у неё рука лёгкая, — заметил наставник, наблюдая, как Татьяна ловко орудует маленькой лопаткой. — Такая и мёртвое растение оживит».

Я промолчал, но про себя согласился. Смотрел, как она возится в лотках, выравнивает грунт, аккуратно расправляет корешки, и думал о том, что без неё эта теплица так и осталась бы дорогой игрушкой. А с ней — превращалась в дело. Настоящее, живое, дышащее.

Параллельно с клубникой мы начали высаживать и то, что привезли из ботанического сада. Профессор Веретенников, хоть и бурчал, но прислал с оказией целую посылку — черенки, делёнки и даже пару крошечных горшочков с чем-то, что он назвал «экспериментальный образец, просьба не угробить». Я эти горшочки поставил на самое тёплое место, у кирпичной печки, которую дядя Витя всё-таки сложил — небольшую, аккуратную, с чугунной дверцей и плитой под бак с тёплой водой для полива.

— «Огонь, — довольно сказал Ратибор, когда печку впервые протопили. — Живой огонь. Теперь и травы пойдут».

Я стоял посреди теплицы, слушал, как потрескивают дрова, и чувствовал, как тепло разливается по помещению, заставляя влажный воздух дрожать. Дизель-генератор уже тихо урчал в углу, ожидая своего часа. Я планировал запускать его на полную мощность только в самые лютые морозы, когда одной печки будет мало.

Фёдор, мой друг-лесник, заезжал поглядеть на наше «чудо природы», как он выразился. Постоял, покачал головой, сплюнул сквозь зубы и выдал:

— Ну, Сашок, ты или гений, или псих. Третьего не дано.

— А может, и то, и другое? — усмехнулся я.

— Может, — согласился он и полез в карман за кисетом. — Слушай, а у тебя от простуды ничего нет? У меня младший сопливит, а в аптеке — одни антибиотики, колоть их что ли?

Я полез в свой запасник — небольшую тумбочку в углу теплицы, где хранились готовые снадобья и заготовки. Достал пузырёк с грудным сбором, добавил туда маленькую баночку малинового сиропа (Татьяна наварила летом, берегла для особых случаев) и протянул леснику.

— Это — заваривать три раза в день, по ложке на стакан кипятка. Это — в чай добавлять, по чайной ложке. Через два дня как рукой снимет.

Фёдор покрутил пузырьки, понюхал, хмыкнул и спрятал в карман.

— Сколько?

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Для своих — бесплатно. Ты же мне с лесом помог.

— Ну, смотри, — он хлопнул меня по плечу и ушёл, оставив после себя запах махорки и соснового леса.

А я остался в теплице, прислушиваясь к тишине. Ратибор молчал, но я чувствовал его присутствие — спокойное, сосредоточенное. Он следил за каждым ростком, за каждым листочком, и я знал — если что-то пойдёт не так, он подскажет. Он всегда подсказывал.

— «Бизнес, говоришь? — вдруг подал он голос. — Это как охота? Ты добываешь зверя, а потом продаёшь?»

— Не совсем, — мысленно улыбнулся я. — Бизнес — это когда ты создаёшь что-то, что нужно людям, а они тебе за это дают деньги. Деньги — это такие бумажки, на которые можно купить… ну, еду, одежду, инструменты. И дизельное топливо для генератора.

— «Странно, — задумался наставник. — В моём мире за травы расплачивались другим. Силой, службой, иногда — кровью. Деньги… Это ведь просто металл? Или бумага?»

— Металл и бумага, — подтвердил я. — Но без них здесь никак. Это как… как мана в твоём мире. Энергия, которая заставляет всё крутиться.

— «Понял. Значит, мы с тобой будем делать так, чтобы этой… энергии у нас было много?»

— Именно, — кивнул я. — Будем делать так, чтобы её было много. И чтобы травам от этого была польза. И людям — тоже.

— «Хорошо, — согласился Ратибор. — Тогда я помогу».

За окном теплицы темнело. Где-то в лесу ухал филин, и ветер гнал по земле первые жёлтые листья. Осень почти вступала в свои права, но здесь, внутри, было тепло, светло и пахло свежей землёй, молодой зеленью и чем-то ещё — надеждой, наверное.

Татьяна, закончив с клубникой, подошла ко мне, вытерла руки о передник и спросила:

— Ну что, хозяин? Доволен?

— Доволен, — ответил я, и это была чистая правда. — Очень доволен.

— Тогда давай ужинать, — она улыбнулась. — А завтра… завтра будем думать, как это всё продавать.

— «Она права, — вставил Ратибор. — Вырастить — половина дела. Надо, чтобы люди узнали и захотели».

— И поэтому, — сказал я вслух, — Завтра мы садимся и пишем план. Настоящий бизнес-план. С цифрами, сроками и ценами.

Татьяна посмотрела на меня с удивлением, потом кивнула и потянула к двери.

— Пошли, — сказала она. — Ужинать. А то с этими вашими планами и похудеть недолго.

Я усмехнулся и пошёл за ней, чувствуя, как в моей голове довольно ворчит Ратибор, а в теплице, за стеклянными стенами, тихо топится кирпичная печка, охраняя покой маленьких зелёных ростков, которым только предстояло стать нашим будущим богатством.

Нашим общим будущим.

О том, что мне уже пора определяться, в том смысле, что делать предложение руки и сердца, я понял поздним вечером, когда наши поцелуи на крыльце не зашли чуть было дальше обычного.

Татьяна, раскрасневшаяся, пахнущая землёй и мятой, вдруг отстранилась, посмотрела на меня какими-то новыми глазами и тихо сказала:

— Саш, а что мы с тобой делаем?

Я, признаться, опешил. Вроде бы всё шло как обычно — ужин, чай, разговоры под Луной, а потом вдруг — этот взгляд, этот вопрос, от которого у меня внутри всё перевернулось.

— В каком смысле? — спросил я осторожно.

— В прямом, — она поправила выбившуюся из косы прядь. — Я здесь почти каждый день. Теплицу ты мне построил, травы высаживаем, снадобья варили. А кто я тебе? Помощница? Соседка? Или…

Она не договорила, но я и так всё понял. И понял, что Ратибор в моей голове вдруг затих, как мышь за печкой. Ждёт.

— «Ну, — не выдержал он через минуту, — чего молчишь-то? Говори что-нибудь».

— Отстань, — мысленно рявкнул я, а вслух сказал:

— Тань, подожди меня здесь. Минуту.

Я зашёл в дом, прошёл в свою комнату, открыл сундук. Там, среди запасных свитеров и трофейных вещей, лежала маленькая бархатная коробочка. Я купил её ещё месяц назад в Свердловске, когда ездил за семенами. Стыдно признаться, но я тогда долго ходил вокруг ювелирного магазина, пока не решился. Кольцо было простеньким, тоненьким, с маленьким камешком. Не «импортным», как те, что в «Берёзках» продавали, а нашим, уральским изумрудом. Говорят, с месторождения, которое ещё до революции открыли.

Я сжал коробочку в кулаке, выдохнул и вышел на крыльцо.

Татьяна стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на звёзды. Осеннее небо было высоким, чистым, и звёзды на нём висели, как лампочки в нашей теплице.

— Тань, — сказал я, и голос мой, кажется, чуть дрогнул. — Ты спросила, кто ты мне.

Она повернулась, и я увидел, как в её глазах блестят звёзды — или слёзы, не поймёшь.

— Я не умею говорить красиво, — признался я. — Я солдат. Я умею стрелять, ходить в разведку и растить травы. Но про чувства… про это… я не умею.

— «Скажи главное, — шепнул Ратибор. — А остальное само приложится».

— Я хочу, чтобы ты была не помощницей, не соседкой и не… — я запнулся, подбирая слово, — Не временным человеком. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Если ты, конечно, согласишься жить в этой глуши, с этим… — я постучал себя пальцем по виску, — С наставником в голове, с теплицей, с травником, к которому будут ходить толпами заказчики…

— Ты это серьёзно? — перебила она шёпотом.

— Серьёзней не бывает, — я достал коробочку, открыл её.

Колечко блеснуло в свете Луны, и я вдруг понял, что оно — как наш с Ратибором союз: маленькое, но крепкое. Сделанное не для красоты, а для дела.

Татьяна смотрела на кольцо, потом на меня, потом снова на кольцо. И вдруг — всхлипнула.

— Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак, Сашка Соколов.

— Это да, — согласился я. — Дурак. Но это не ответ.

— Да! — выдохнула она и бросилась мне на шею. — Да, да, да!

Я обнял её, прижал к себе и почувствовал, как у меня самого щиплет глаза. В голове у меня Ратибор молчал, но я чувствовал — он улыбается. Своей невидимой, магической улыбкой.

— «Поздравляю, — сказал он наконец. — Хорошую девку берёшь. С умом, с руками, с душой. И травы она любит. Это главное».

— Спасибо, — мысленно ответил я. — Спасибо тебе, старый. Без тебя ничего бы этого не было.

— «Было бы, — возразил Ратибор. — Только позже. И не так. А так — всё правильно. Корни, Саша. Корни. А семья — это они и есть».

Мы стояли на крыльце, обнявшись, и над нами кружились первые сухие листья, и где-то в лесу всё так же ухал филин, и в теплице тихо работал генератор, и жизнь казалась мне не просто сносной — она казалась мне прекрасной. Трудной, но прекрасной. Потому что теперь у меня была не только теплица, не только магия и не только Ратибор. У меня была Татьяна.

— Пойдём в дом, — сказал я, отстраняясь. — Замёрзла же.

— Пойдём, — кивнула она и, взяв меня за руку, потянула за собой. — Только кольцо сначала надень. А то вдруг потеряется.

Я надел. Оно оказалось почти впору. Чуть великовато, но это дело поправимое. Или, как сказал Ратибор, «У тебя теперь есть кому его поправить».

— «И запомни, — добавил он уже на прощание перед сном. — Жена — это не помощница. Жена — это корень. Если корень крепкий, то и дерево выстоит. А у тебя, Саша, корень крепкий. Я это сразу понял, как только Татьяну увидел».

Я закрыл глаза и улыбнулся в темноту. За стеной слышались шаги Татьяны — она мыла посуду и напевала что-то тихое, старинное, похожее на ту песню, что пела моя мать, когда я был маленьким.

И в этой песне, и в этих шагах, и в шуме леса за окном — во всём этом было то, ради чего стоило жить. Ради чего стоило воевать. Ради чего стоило возвращаться с войны.

Даже из самого пекла.

Если что, то самым ушлым бизнесменом оказалась Татьяна. По крайней мере её бизнес — проект выстрелил первым, да ещё как выстрелил!

Короче, вышло так, что когда у всех клубника, или виктория, которую так иногда здесь величают, уже у всех закончилась, у нас она только начиналась.

Оно и понятно. Бабульки, торгующие у трассы, килограмм ягод делят на три поллитровые банки. В каждой по триста грамм выходит, если насыпать «до плечиков», а не «с горкой».

Как не крути, а оплата каждой третьей банки идёт им в карман, да ещё с привесом. Много это или мало? Ну, для колхозницы — пенсионерки, получающей пенсию двадцать рублей в месяц, продажа тридцати банок ягоды в неделю превышает их пенсионные поступления в полтора раза! За неделю! А они и больше продают!

Ох, как старушки воспрянули! Они часами, от рассвета и до темноты были готовы сидеть, лишь бы продать ягоды побольше. Ещё не знают, что скоро цены повысятся, как и их заработок. Ещё бы. У нас не Франция, и не Париж, где первая клубника появляется в восемь утра. У нас СССР, где всё просто и незатейливо.

Так что скоро цена за килограмм на рубль повысится, и заработки бабулек тоже подрастут. Ибо — дефицит. Иди найди в городе свежую ягоду. Крыжовник или малина ещё есть, но они уже на исходе, а вот клубнику скоро месяц, как не найти.

Что из радостного? Так мы с Ратибором тащимся от того, как Татьяна свою клубнику обихаживает и гонит её на вырост, беззастенчиво используя Силу. Прямо магиня — магиня…

Признаться, я и сам пару раз помог её грядкам втихаря, когда понял, что она полностью выложилась. Но про это — тс-с-с… Мы же ей не расскажем.

Что касается остальных растений, то процесс идёт. А временно пустующие поддоны с уже отсыпанным грунтом, по моей просьбе засажены Таней помидорами, огурцами, сладким перцем и всякими разными зеленявками: — укропом, лучком, кинзой и прочим гастрономическим разнотравьем, до которого мне удалось дотянуться, и что невеста посоветовала.

И я особо не спешу. Ту же бруснику с черникой в меру высадил, своими руками, если что, и ещё Силой их рост обеспечил.

Проект с теплицей — бомба!

И это не только я признаю, но и Ратибор с Василием, а уж про то, как Танечка довольна, и слов нет!

Её можно понять — именно идея с клубникой начала нам приносить первые деньги от тепличного проекта, и довольно весомые.

Сидели мы как-то вечером на крыльце. Осень уже вовсю хозяйничала за околицей, но здесь, на кордоне, было уютно и тепло.

Татьяна прижалась ко мне плечом, смотрела на звёзды и молчала. Я знал это её молчание — она о чём-то думала, причём о чём-то важном.

— Саш, — сказала она наконец. — А ты помнишь, как мы начинали?

— Как не помнить, — усмехнулся я. — Ты приехала — вся такая важная, в сапожках на каблучке, и с ужасом смотрела на мою печку в доме.

— А ты — лохматый, злой, с этими вечными «отстань» и «не лезь», — засмеялась она. — Я тебя боялась, если честно. Думала, псих какой-то в лесу живёт.

— А теперь?

— А теперь… — она повернулась ко мне, и в её глазах отражались огоньки из окна теплицы. — Теперь я знаю, что ты — самый лучший. Самый добрый. Самый… правильный.

— «Правильный», — хмыкнул Ратибор в моей голове. — «Это она мягко сказала. Упрямый ты, как старый корень. И вредный. И спать ложишься поздно, а встаёшь рано и меня будишь».

Я мысленно послал его в известном направлении, а вслух сказал:

— Тань, а о чём ты мечтаешь?

Она задумалась, покусывая губу.

— Знаешь, — начала осторожно, — Я мечтаю о том времени, когда мы сможем заниматься только травами. Только ими. Без всей этой… суеты.

— Какой суеты?

— Ну, — она повела рукой в сторону, где в темноте угадывалась дорога к селу. — Продажи, бабульки, разговоры, объяснения, кто мы и откуда. Везде надо успеть, всем что-то доказать, всем что-то продать. А хочется просто… чтобы было тихо. Чтобы мы встали утром, пошли в теплицу, полили, собрали, приготовили новое снадобье. И чтобы никуда не надо было спешить. Никого не надо было убеждать.

— «Она права, — неожиданно серьёзно произнёс Ратибор. — Суета — она силы отнимает. А для трав нужна тишина. И спокойствие. Я в своём мире только тем и занимался, что травами. И мне этого хватало».

— И мне бы хватило, — сказал я вслух, глядя на Татьяну. — Мне, знаешь ли, не впервой. Я в Афгане понял, что для счастья нужно не так много. Тепло. Еда. Работа. И чтобы тот, кто рядом, был свой.

— А я — свой? — спросила она тихо.

— Свой, — кивнул я. — Свой до корней волос.

Она улыбнулась, и я вдруг понял, что именно сейчас, в эту минуту, я счастлив. Не тогда, когда мы получили первые деньги за клубнику. Не тогда, когда я купил генератор. Не тогда, когда теплица встала на фундамент. А сейчас. Просто сидя на крыльце с девушкой, которая разделяет мою мечту.

— «Эх, — вздохнул Ратибор. — Молодость… Я тоже когда-то так сидел с моей Веленой. Тоже мечтал, что будем только травами заниматься. А потом… Потом пришла война. И мир мой погиб. И Велены не стало».

Я почувствовал, как наставник сжался в комочек где-то в глубине сознания, и мне стало его жаль. По-настоящему жаль. Впервые, наверное, за всё это время.

— «Не переживай, — сказал я ему мысленно. — Мы найдём способ вернуть тебя к жизни.»

— «Знаю, — ответил он. — Потому и не унываю. А пока… пока я здесь. И вы — моя семья. Другая, но семья».

Татьяна, не слышавшая нашего разговора, вдруг вскинула голову:

— Саш, а ты веришь, что у нас получится? Ну, совсем уйти в травы? Чтобы мы ни от кого не зависели?

— Верю, — сказал я твёрдо. — Потому что у нас есть ты, я, наставник, теплица и эта земля. А больше нам ничего и не надо.

Она кивнула, словно проверяя что-то для себя, и снова прижалась ко мне.

— Знаешь, — сказала она через минуту. — Я иногда думаю: а что, если бы мы встретились в другой жизни? Не здесь, не в лесу, не у теплицы? Например, в городе. В очереди за колбасой.

— Не смеши, — фыркнул я. — В очереди за колбасой я бы тебя не заметил. Я бы думал, как быстрее получить свои обрезки и уйти домой.

— А я бы заметила, — сказала она. — Я бы посмотрела на тебя и подумала: «Этот человек пахнет лесом. Ему здесь не место».

— «Умная баба, — снова встрял Ратибор. — Сразу бы поняла. А ты, Саша, дурак. Потому что не ценишь, что имеешь».

— Ценю, — мысленно огрызнулся я. — Очень ценю. Просто не привык говорить об этом вслух.

— А зря, — заметил наставник. — Бабы любят ушами. Это я за свою жизнь усвоил.

Я хмыкнул, и Татьяна подняла на меня удивлённые глаза:

— Чему это ты?

— Да так, — я поцеловал её в макушку. — Наставник мудрый советы даёт.

— По делу?

— По делу, — кивнул я. — Он всегда по делу.

Она не стала уточнять. Просто вздохнула, потёрлась носом о моё плечо и закрыла глаза.

В теплице тепло. Печка выбрасывала в трубу последние искры. Осенний ветер шевелил сухие листья на дорожке.

И мне казалось, что всё именно так, как должно быть. Не быстрее и не медленнее. А ровно так, как нужно.

И что когда-нибудь — может быть, через год, может, через два — мы действительно сможем проснуться утром и понять: всё. Хватит суеты. Теперь можно просто растить травы. Просто варить снадобья. Просто быть счастливыми.

Без оглядки на продажи, цены и бабулек у трассы.

— «Мечтать полезно, — изрёк Ратибор. — Мечты — они как семена. Если их правильно посадить и поливать, они прорастают».

— А ты, — спросил я, — о чём мечтаешь, старый?

Он молчал долго. Так долго, что я уже подумал — не ответит.

А потом сказал тихо-тихо:

— «О том, чтобы однажды увидеть свой мир. Зелёным. Живым. И чтобы в нём снова пахло травой, а не гарью. И чтобы я мог посадить в нём хоть одно дерево. Своими руками».

Я не нашёлся, что ответить. Просто сидел, обнимал Татьяну и слушал, как ветер уносит в темноту слова, которые мы ещё не сказали.

Но которые, наверное, и так были понятны. Без слов.