По снегу босиком вместе

22. Возвращайся

Борьба за жизнь.

Всегда и везде, в любых декорациях, вне пространства и времени, с разными действующими лицами, она драматична и зрелищна. Для стороннего наблюдателя. Главным участникам этого действа обычно не до оценок пассивных наблюдателей, а уж тем более, — просто зевак.

На подмостках военного госпиталя разворачивалась трагическая мизансцена: примадонна близка была к жесту отчаяния, все актеры растеряны. Смерть о себе заявила, упорно гася мерцающие движения на мониторе аппарата искусственного дыхания.

Все достижения человеческой хирургии тут оказались бессильны. Лишь магия опытных лекарей, древняя, отточенная тысячелетиями до остроты филигранной иглы, держала упрямого Линкса у Грани. Они не отпускали его. Из самых последних своих сил и стремительно истощавшихся у обоих возможностей.

— Папа? — сонная девочка освободилась из дружеских рук юного ведуна и замерла, не в силах и слова сказать.

— Маруся? — Марго оглянулась, и Люся, легонько толкнувшая обоих детей к окончательному выходу из портала, громко вздохнула.

Великолепная Маргарита выглядела ужасающе. Огромные синяки под глазами, зияющая худоба. Ей нельзя больше здесь находиться, Люся чувствовала это явно и остро И секунду спустя уже поняла, — почему.

Интересно, что скажет Ладон ей, когда все узнает? И встретившись взглядом с косаткой она поняла: эта женщина выдержит. Она вылита словно стали, полна несгибаемой воли и абсолютно спокойна.

Да пусть разбираются сами, все эти бессмертные. Людмиле бы со своими делами теперь расквитаться.

А девочка окаменела, стремительно побледнев. Казалось, она не дышала, до боли сжав кулаки, лишь смотрела на тело отца бездыханно лежавшее на кушетке, в самом центре палаты реанимации.

Потом она вдруг развернулась и пулей выбежала за дверь, да так быстро, что никто даже крикнуть ей вслед ничего не успел.

Лишь Пашка метнулся за маленькой рысью. Люся дернулась было, но Корвус жестом остановил ее.

— Лю, помоги мне. Сделаем все, что в наших с тобой скромных силах. — и к себе поманил, поворачиваясь к Маргарите. — А вы, Маргарита Викторовна, действительно так хотите войти в состояние необратимое? Нет? Тогда от стола отойдите, мы сами.

Удивленный взгляд женщины ему был ответом, но косатка повиновалась и встала, отпуская руку Валентина, так упорно опять умирающего.

Оба они понимали, о чем велась речь. Маленькие драконята, еще только крупинки могущественной и вечной жизни, требовали от будущей матери бездну здоровья и сил. Пора уже было ей это понять и сделать свой окончательный выбор.

А Люся уже обнимала возлюбленного своего, даря силу дающему и надежду тому идиоту, что сегодня решил умереть…

— Маруся, постой! — по огромному госпитальному коридору неслась девочка-рысь.

Бежала, не видя перед собой ничего, врезаясь в редких прохожих, запутываясь в собственных непослушных ногах. Только вперед, только подальше отсюда, от этой страшной картины, все еще стоявшей перед глазами: белые стены, страшные белые люди, звонкий зум беспощадных приборов и мертвый предмет, так похожий на Линкса.

Отцом это быть не могло! Просто жуткая кукла, чья-то ужасная шутка. Бегом, бегом! Она выберется отсюда, и найдет их уютный и маленький дом. Поднимется на третий этаж, позвонит в деревянную дверь, папа конечно откроет, он наверняка уже дома. Если она не в саду, — это значит, сегодня у них воскресенье, и нужно ей только до дома добраться, быстрей!

— Да постой же ты, посмотри на меня, я же Паша! — громкий крик прямо над ухом, крепкие руки схватили ее за плечо, останавливая на бегу. Развернули и крепко встряхнули.

Прямо перед Марусей стоял мальчик — подросток, долговязый и очень серьезный. Смотрел серыми, как камчатское зимнее небо, глазами ей прямо в глаза. Их взгляды сцепились, и девочка вспомнила: Паша! Тот самый мальчишка, что вел ее через страшные Сумерки, защищая от жутких големов и прочей тамошней нежити. Друг.

Маруся вдруг всхлипнула громко, сдерживаясь с трудом и не удержалась. Кинулась прямо в руки мальчишке, такая маленькая, худенькая и беззащитная, и разрыдалась. Отчаянно, громко, как над открытой могилой. А Канин растерянно обнимал ее, гладя по голове, и мучительно думал о том, как вернуться. Как девочке этой маленькой, смелой и очень несчастной уже суметь рассказать. Как поймет она страшную правду: спасти его своего сможет теперь только она. Своего единственного и родного отца. Время шло. Пашка за короткие секунды на выходе успел понять и увидеть, что в палате той шел счет на секунды. Что стоявшие у кушетки больного вели бой со смертью, и силы совсем не равны.

— Марусенька. Только ты можешь помочь ему, понимаешь? Он… не может найти тебя. Ищет и не находит. Совсем отчаялся твой отец. Жить без тебя он не может. Пойдем, ты расскажешь ему, как мы в Сумерках жили и как чудно вернулись. Все-все ему расскажи. Он так обрадуется, что вернется обратно. И ругать совершенно не будет, клянусь. — Паша старался говорить так, чтобы испуганный этот ребенок, в теле рыси порядком успевший уже одичать, его все же услышал.

Маруся затихла, все тесней прижимаясь к нему.

Проходившие мимо люди с удивлением на них оглядывались, но никто подойти не рискнул. Отчего-то все понимали: не стоит трогать этих детей.

— Это не папа. — Девочка снова всхлипнула, пряча нос в порядком подмокший уже свитер Канина-младшего.

— Это то, что останется от него, если ты не поможешь. Марусь…

— с трудом оторвав от себя все еще цеплявшуюся судорожно малышку, Паша снова заглянул ей в глаза. — Недавно умерла моя мама. — девочка снова окаменела в ответ. — Мы остались с отцом. Я был страшно зол на него. А теперь понимаю: если бы мне сказали сейчас: пойди-ка на самый край света, пройди сотни дорог, победи всех големов Сумерек и уроки все выучи за целый год, и после обеда мой сам посуду всю жизнь, я ни минуты бы не сомневался и все это сделал. И знаешь, почему?

Девочка открыла глаза широко, очевидно представив себе весь масштаб его ратного подвига.

— Потому, что кроме него у меня никого нет. И у тебя есть только отец твой. И ты у него — тоже есть. Понимаешь?

Девочка молча кивнула задумавшись. Потом решительно высвободилась из Пашиных рук, беспомощно оглянулась, взяла его за руку и пошла быстро в обратную сторону.

Но пройдя уже пару шагов они оба наткнулись на коренастую фигуру слушающего их обоих очень внимательно ведуна.

— Папа? — голос Канина младшего сразу предательски сел.

Маруся тут же юркнула другу за спину.

— Сын. — тихое и такое отчаянное, что мальчишка, подумав секунду, шагнул твердо навстречу отцу.

Каменный и великий, непоколебимый и хладнокровный, легендарный ведун Павел Канин в охапку сына схватил, судорожно ощупывая, словно не веря еще в его материальность.

И лишь заметив растерянную Марусю, он взял себя в руки, опуская на землю любимого сына.

— Пойдемте. Я попробую вам всем помочь. Мария, возьмите вот это: — ведун протянул девочке простой и изящный браслетик, сплетенный из кожаных тонких шнурков, украшенный гладкими белыми бусинами.

Послушно взяла, на запястье надела, залюбовавшись невольно. Хоть и маленькая, но уже женщина.

Она обещала вырасти дивной красавицей. Во многом похожая на отца, но уже даже сейчас очень женственная и грациозная.

Канин-старший взял девочку на руки, что-то прошептал ей на ухо очень тихо, она улыбнулась и они вместе двинулись в сторону реанимации.

Сын показывал отцу дорогу. А тот тихо млел от родительской гордости, наблюдая за ним. Так стремительно повзрослевшим, таким твердым и… светлым. Настоящим наследником рода Каниных. Нина тоже гордилась бы сыном.