Пленённые бездной

33. Такой чувственный

Если бы одним движением языка можно было убить, я уже была бы мертва.

Айз медленно провёл языком по внутренней стороне моего бедра, и всё моё тело содрогнулось от непереносимой, острой чувствительности. Я инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но его руки уже крепко держали мои бёдра, разводя их шире, лишая меня последней защиты.

И когда его прохладные пальцы скользнули поверх тонкой, уже промокшей ткани моего белья, я прочувствовала с унизительной ясностью, насколько я готова. Одно резкое движение — и ткань с тихим шуршанием поддалась, разорвалась, обнажив меня полностью. Воздух ударил в новую, уязвимую плоть, и я почти задохнулась от этого.

Мысли метались: я хотела этого. Я хотела ощутить его губы там. Но это было так неправильно, так грязно, так интимно… Разве люди целуются в таких местах? Это было за гранью всего, что я знала.

И когда он наконец двинулся, опустив голову между моих ног, я поняла — он не собирался меня «целовать». Это было нечто иное. Острое, влажное, слишком реальное ощущение его языка, скользящего по моей самой чувствительной плоти, проникающего между складок, исследующего каждый сантиметр. Оно было настолько интенсивным, что я впилась зубами в собственную нижнюю губу, пытаясь заглушить стон.

— Такая сладкая, — прозвучал его голос, приглушённый моим телом, но каждое слово отдавалось вибрацией прямо во мне. — И вся моя...

И когда я ощутила лёгкое, настойчивое давление его пальца в самой сердцевине, инстинкт заставил меня дёрнуться и попытаться вырваться. Страх перед болью, перед повторением прошлого, впился в горло.

— Тише, — его голос прозвучал прямо оттуда, снизу. Он слегка приподнял лицо, и в полумраке я увидела, что его губы блестят от моей влаги. — Я не собираюсь делать тебе больно. Никогда больше.

И я поверила. Не только словам, а той абсолютной уверенности, что исходила от него. Сейчас мне не было больно. Только слишком стыдно и невероятно хорошо.

Когда к влажным ласкам его языка добавилось прикосновение пальца — сначала просто давление у самого входа, — я шумно выдохнула. Он не торопился. Его палец лишь намекал на вторжение, давя на чувствительную плоть, в то время как его язык продолжал свои неистовые движения. Я слышала звуки — влажные, интимные, откровенно развратные — и осознавала, что они исходят от него. Ему это нравилось. И когда я, превозмогая стыд, посмотрела вниз, я встретилась с его взглядом. Он смотрел не туда, где работал его рот. Он смотрел на моё лицо. На мой приоткрытый от наслаждения рот.

Тот тугой, огненный комок внизу живота, что копился всё это время, вдруг начал сжиматься с невероятной силой. Что-то нарастало, подступало к самой грани, угрожая снести все преграды.

— Стой… стой… — жалобно выдохнула я, но это был уже не протест, а мольба, предчувствие чего-то слишком сильного.

Он не остановился. Напротив, движения его языка стали ещё более целенаправленными, быстрыми, а палец чуть глубже проник внутрь, нажимая на ту самую точку, от которой мир перевернулся.

И тогда это случилось.

Не взрыв. Это было похоже на то, как по всем венам одновременно пустили жидкий огонь. Волна удовольствия, настолько мощная и всепоглощающая, что я на мгновение перестала существовать как личность. Я рассыпалась на миллионы искр, каждая из которых трепетала в экстазе. Громкий стон сорвался с моих губ, тело выгнулось в судорожной дуге, а затем обмякло на холодном камне, дрожа после пережитого удовольствия.

Он не останавливался. Даже когда волна отступила, оставив тело слабым и дрожащим, его палец всё ещё был внутри меня, продолжая настойчиво стимулировать ту самую чувствительную точку. Это было уже слишком. Чувства обострились, и я, не в силах вынести больше, вцепилась пальцами в его волосы, пытаясь оттянуть его голову.

Он наконец замер и поднял на меня взгляд. Его глаза были затуманены, будто это он, а не я, только что пережил нечто запредельное.

— Не думай, что на этом мы закончим, — низко произнёс он, и в его голосе звучало почти хищное обещание, от которого я внутренне сжалась.

Я не вынесу ещё раз, — пронеслось в голове. Но это была ложь. Гнусная, постыдная ложь, которую я сама себе нашептывала. Потому что на самом деле я уже готова была молить его. Умолять, чтобы он повторил это. Чтобы это невыразимое чувство вернулось снова. И впервые, сквозь туман наслаждения и стыда, меня посетила другая, пугающая мысль: если одно лишь это способно так взорвать мой мир… то что же будет, когда он войдёт в меня?

От этой мысли мне стало и страшно, и невыносимо любопытно. И я ужаснулась самой себе.

Я точно мазохистка. Думать о таком, помня, через что я прошла с ним. Но он же обещал… Обещал не причинять боли.

Его губы, горячие и влажные, вновь коснулись моего живота, поднимаясь медленно, неспешно, будто выжигая на коже новый узор. Он целовал рёбра, пространство под грудью, и вот его язык обвил ореолу моего соска, а затем он мягко подул на влажную кожу. От этого контраста я вздрогнула, и сосок болезненно затвердел. Его ладонь сжала мою грудь, а зубы легонько впились в чувствительный кончик — не больно, но с такой точностью, что по телу пробежала новая дрожь, и я поняла: мне мало. Опасно мало.

Он приподнялся, опираясь на локти надо мной, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего.

— Скажи мне, что ты тоже этого хочешь, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим. Голос был хриплым, прерывистым от сдерживаемого желания. — Я хочу услышать это из твоего прелестного ротика. Скажи мне, Æl’vyri. Что тебе нравится то, что я делаю. Признайся.

— Мне… — я начала и запнулась. Слова были там, в горле, но они обжигали. Признаться в таком вслух… Это казалось даже более интимным, чем всё, что мы делали до этого.

— Ну же, милая, — он не настаивал грубо. Он умолял. Его взгляд, полный такой же уязвимости, что и у меня, искал в моих глазах хоть какую-то опору. — Дай мне это. Дай мне услышать.

— Я не уверена, что в своей жизни испытывала что-то более прекрасное, — наконец выдохнула я, и слова, сорвавшись, не обожгли, а принесли странное облегчение.

Я увидела, как его лицо изменилось. Напряжение в уголках глаз и губ растаяло, сменившись чем-то глубоким. Ему действительно было важно это услышать. Это крошечное признание стало новой нитью в основе доверия, что медленно плелось между нами.

В ответ он нежно поцеловал мои губы. Его большой палец плавно скользнул по линии моей челюсти, лаская.

— Ты такая чувствительная, — прошептал он, и его голос стал ниже, гуще, полным сдерживаемой силы. — Каждый твой вздох, каждый стон… я еле сдерживаюсь. Мне хочется… Чëрт, как мне хочется оказаться внутри тебя. Прочувствовать, насколько ты там мягкая, податливая и горячая.

Я ахнула от такой откровенной, пошлой прямоты. Но внутри, в самой глубине, что-то дрогнуло и ответило на эти «грязные» слова жарким, влажным импульсом. Я невольно, почти неосознанно, качнула бёдрами навстречу его твёрдому, напряжённому возбуждению, ощущая его сквозь тонкую ткань его брюк.

Он был готов. Но сейчас всё было иначе. В прошлый раз его вены пылали чёрной, угрожающей тьмой. Сейчас же от них исходило мягкое, призрачное серебристое свечение. Тонкая, изысканная паутина светящихся линий покрывала его кожу на груди, шее, плечах, словно карта неведомой магии.

Я, заворожённая, провела кончиками пальцев по его ключице и ниже, следя за тем, как узоры реагируют на моё прикосновение, слегка пульсируя.

— Это выглядит так… нереально, — прошептала я.

Я сделала шаг, который уже не могла объяснить ничем, кроме слепого, всепоглощающего влечения. Моя ладонь протиснулась между нашими телами, нащупав пуговицы на его брюках. Расстегнуть ткань было нелегко — его твёрдость, распирающая материал, сопротивлялась. В памяти всплыло, как я уже однажды касалась его, но тогда всё было иначе. Сейчас… мне было дико интересно, светятся ли вены и там, в этом самом интимном месте, тем же ярким серебром.

Его лицо в этот миг было шедевром чувственности. Глаза прикрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Брови слегка сведены, не от боли, а от невероятного сосредоточения. Рот приоткрыт, и по его бледной коже разливался лёгкий, едва уловимый румянец. Он выглядел… потрясающе. Таким открытым, безоружным, не скрывающим ни капли того, что чувствует.

И когда последняя пуговица наконец поддалась, я, не отрывая от него взгляда, оттянула ткань его белья.

— Перестань, — выдохнул он хрипло. В его голосе была мольба, предупреждение о том, что его контроль вот-вот лопнет. И это лишь подстегнуло меня.

Я осторожно коснулась его. Кончиком пальца провела по головке, ощущая подушечкой бархатистую, невероятно нежную текстуру. Он был тёплым и слегка влажным на самом кончике. Воздух в лёгких словно загустел, дышать стало тяжело. А под моим прикосновением его тело вздрогнуло, и серебристые узоры на его коже вспыхнули ярче, пробежав волной от груди вниз, к тому месту, где мои пальцы сейчас изучали его.