Пленённые бездной

49. Она мой яд

Айз

Несколько дней я пребывал в состоянии, подобном падению в глубочайшие чертоги Бездны. Я не был заперт в них — ужас заключался в том, что я оказался наедине с самим собой. Мои мысли терзали сознание.

Я не находил себе места. В порыве отчаяния я хотел последовать за Æl’vyri — найти её, прижать к себе и… и что дальше? Я не знал. Между нами была близость. Но тот взгляд, которым она одарила меня после, а затем — бегство… Неужели я настолько ей противен? Почему она не попыталась поговорить, прежде чем исчезнуть?

Возможно, Ирма сыграла свою роль в побеге Энни. Я не верил Фэлии, когда она заявляла о нападении на Ирму — это несвойственно ей, Фэлия не из тех, кто действует безрассудно.

Следы когтей на теле Ирмы… Нет, Фэлия поступила бы иначе: она бы сожгла её дотла, а прах развеяла над окрестностями Клейптона, чтобы вернуть её в родные края, сделав почву более плодородной.

То, что произошло с Ирмой, было совершено на эмоциях: рваные раны, множество следов… А значит, нападавший действовал в порыве гнева, совершенно не думая о последствиях.

Но меня успокаивало одно: как только Ирма очнётся, я смогу узнать правду.

Может быть, Энни испугалась того, что сделала? Может, она бежала не от меня? Или, напротив, решила таким способом отомстить мне — изувечить ту, кто должна была стать моей женой?

Я покрутил в руке стакан с ерилом. Желудок жгло от крепкого пойла. Допив до последней капли, я с силой швырнул стакан в стену. Это не принесло ни удовольствия, ни даже краткой передышки. Осколки разлетелись во все стороны, раня и меня.

Вот же идиот... Думал, ей понравится, если я обставлю всё в стиле её мира — эти безделушки, ткани, цвета, что я собирал по крупицам в её мире. Теперь всё это выглядело лишь жалкой пародией, оскверняющей само это место. Как и она сама.

Энни — словно яд. Сначала я принимал его мелкими порциями, а затем осушил до последней капли. Она разъедала меня изнутри, вызывая сильную зависимость.

Я чувствовал себя паршиво. То, что я сделал с ней… Она оказалась в таком положении — вдали от меня, и это угрожало не только её жизни, но и нашему будущему... Чёрт. Не могу произнести это даже в своей голове.

Во мне нет ничего хорошего, совершенно нет. Я напичкан до краёв местью и жаждой людской крови, которая будет литься рекой, как только я выступлю с первой серьёзной атакой. А теперь в жилах будущего наследника течёт кровь людей — слабых и жалких… Но это и её кровь. Как это могло произойти?

Мы не проходили ритуал обмена кровью — тот самый, без которого зачатие попросту невозможно. Мысли метались, разрывая сознание на части. «Как? Почему?» — вопросы, не находящие ответа.

Я резко встал. Комната поплыла — от ярости, от ерила, от всего сразу.

Перед глазами вспыхнул образ: я слизал кровь с её покусанных губ. Я идиот. Дважды идиот.Сколько ошибок можно совершить за столь короткий срок?

Энни не знает, что я обязан быть рядом с ней. После зачатия моя тьма — как и тьма её матери — должна оберегать и подпитывать ребёнка, создавая щит и даруя ему силу рода.

Кроме того, будущая мать наследника обязана обладать особой стойкостью — лишь так она сможет выносить дитя, в котором пробуждается древняя сила. Именно поэтому я должен был жениться на Ирме: она соответствовала всем требованиям рода.

Но Ирма никогда не была той, кого я желал всем сердцем.

А теперь то, что я хотел всем своим чёрным, изломанным существом, уходит от меня, унося с собой частицу жизни — хрупкую, едва пробудившуюся, обречённую погибнуть вместе с матерью.

И виноват в этом только я.

Решение принято. Пусть оно безрассудно, пусть рушит все планы — оно окончательно. Кланы не смогут мне помешать. Они поймут: там, наверху, под этим чужим небом, находится их будущий наследник.

Поэтому я вновь откладываю главный удар — из‑за одной маленькой, упрямой смертной девчонки, которая давно свела меня с ума и лишила последних остатков рассудка.

Я иду за тобой, Æl’vyri, и найду тебя где угодно…

Мои руки слегка дрожали, когда я поднимала фарфоровую чашку, чтобы отпить глоток горячего, пахнущего травами чая.

Мы сидели на открытой веранде второго этажа, с видом на бесформенную серость тумана, окутавшую сад. Мне даже предложили шерстяной плед, но его тепло не могло согреть холод, идущий изнутри. Император настораживал — его вопросы становились всё более острыми, словно он пытался прощупать слабые места в моей истории.

Я рассказала ему всё, что произошло, однако он раз за разом задавал новые, провокационные вопросы.

— Всё прекрасно, но в твоей истории есть одна очень большая нестыковка, — произнёс он, отпив из своей чашки и не отрывая взгляда от моего лица. — В своём отчёте ты написала, что все арденцы бледные и с белыми волосами — таким и являлся Айзек Вейленд. Тогда вопрос напрашивается сам собой: как ты, со своими каштановыми волосами, смогла остаться незамеченной?

Я не сумела сдержать резкой реакции — чашка с стуком опустилась на тарелку.

— Эм… Это неприятно говорить, но то место, куда я провалилась, оказалось окраиной города. В переулке, возле бака с отходами, я нашла старый плащ, который смог покрыть меня с головой. Я выглядела как никчёмная побирушка, и на меня никто не смотрел. Келену же так не повезло: мы оказались в разных местах, и его сразу поймали. Я видела, как его уводили, скрутив руки.

Император слегка прищурил глаза.

— Если ты говоришь правду, почему же твои руки дрожат? — тут же спросил он.

Я попыталась успокоиться и опустила руки на колени. Да что со мной такое? Тревожность не объяснялась лишь ложью императору — камень, висевший на груди, уже обжигал кожу. Такого не было в прошлый раз.

— Быть перед вами — огромная честь, и оттого я так взволнована. Вы поистине великий человек, — ответила я, опустив глаза на стол, чтобы придать словам больше убедительности.

Кап… кап.

На белоснежной скатерти расплылись два тёмно-красных пятна. Я резко подняла руку к лицу, смущённо вытирая нос тыльной стороной ладони. Ещё и это. Совсем неловко.

Император, не меняясь в лице, достал из внутреннего кармана белый платок из тонкой ткани и молча протянул его мне через стол.

— Похоже, я был слишком настойчив и не учёл очевидного, — сказал он, и его голос потерял прежнюю остроту, став почти… снисходительным. — Вы измотаны. Перерождение высасывает силы даже из сильных мужчин, а вы… всего лишь девушка, вынесшая на своих плечах больше, чем должны были.

Его лицо смягчилось. Я не думала, что именно мой недуг поможет избежать дальнейших вопросов, к которым я была совершенно не готова.

Я прижала платок к носу, ощущая, как ткань стремительно пропитывается теплом и влагой. Зрелище, должно быть, выглядело отвратительно. Лицо императора едва дрогнуло — лишь лёгкая тень, возможно, брезгливости, промелькнула в его взгляде, хотя он изо всех сил старался этого не показывать.

— Прошу прощения, — прошептала я сквозь ткань. — Мне действительно нехорошо. Но я готова продолжить.

Я не должна была просить отпустить меня, но в глубине души надеялась, что он сжалится.

— Нет, нет. Падающих в обморок девушек в моём графике сегодня не было. Наберитесь сил. Эй, — Он повернул голову к одному из стражей, стоявших у входа на веранду. — Проводите Энни Хэт в её покои. И пусть кто-нибудь из служанок принесёт ей успокоительного и чего-нибудь поесть.

— Спасибо за… уделенное время, Ваше Величество, — я поднялась и сделала неглубокий, почти неуверенный поклон.

Когда я развернулась к выходу, сердце на секунду замерло, а потом забилось так громко, что, казалось, его слышно всем присутствующим. Мне и правда сейчас было нехорошо, но не только от усталости.

У дверей, в идеальной стойке, стояли трое стражников. Один из них…

Тэйн.

Он не отрывал взгляда от моего лица. Императорская форма — бордовая приталенная куртка с чёрными ремнями через грудь, высокие сапоги, а на плече тот же ястреб, вышитый золотом, — сидела на нём так, словно он родился в ней. Он стал шире в плечах, повзрослел. Но глаза… Они горели. В них плескалось всё: недоумение, радость, тревога — хотя лицо оставалось каменным, каким и полагается быть стражнику в присутствии императора.

Я медленно, почти шатаясь, пошла к выходу. Каждый шаг сближал нас. Он стоял неподвижно, но его взгляд был на мне. Живой, настоящий, врывающийся в мою искалеченную реальность, как луч света в подземелье.