Пленённые бездной

38. Не человек

Келен.

Дни тянулись бесконечно долго.

Я слонялся из стороны в сторону в своей каменной коробке, в такт тиканью невидимых часов в голове. Ожидание стало моей новой жизнью — не ожидание еды, её приносили исправно, а ожидание *её*. Фэлии. Это было отвратительно — и в своём извращённом смысле приятно.

Она — часть этого мира, моя тюремщица, — но она… жалела меня. Её взгляды, тихие вопросы о самочувствии — всё это было неправильно. И всё же я цеплялся за это.

Она не должна была тратить на меня время. Но почему‑то проводила его со мной всё больше. И когда однажды она привела ко мне Энни… Я был готов упасть перед ней на колени. Отчаяние сделало меня настолько благодарным за крохи человеческого внимания, что меня самого от этого тошнило.

Я сходил здесь с ума — медленно, но верно. Выхода не было. Поэтому, когда привычный щелчок ключа раздался в замке, я уже стоял у самой двери. Сердце колотилось в груди как бешеное. Живое лицо.

Она вошла, и я сразу понял — в ней что‑то изменилось. Обычно тихая, печальная и сдержанная, сегодня она светилась изнутри тем, что я с готовностью назвал бы счастьем. Её явная удовлетворённость настораживала.

— Здравствуй, Келен, — только и сказала она, закрывая за собой тяжёлую дверь.

В её руках был не поднос, а сложенный чёрный плащ. Необычно. Странно.

— Я знаю, как ты устал сидеть здесь в одиночестве, — её голос звучал ласково и мягко. — Но прежде чем что-то менять, я должна убедиться. Покажи мне, научился ли ты держать свою новую… природу в узде. Готов ли ты покинуть эти стены, не навредив ни себе, ни другим.

Я молча протянул руку, ладонью вверх. Кожа была чистой, бледной, человеческой. Ни намёка на те чёрные, острые когти, что могли вырасти в моменты ярости или страха. Я так боялся показать это Энни. Испугать её. Разочаровать. Эта тварь внутри была моим самым большим проклятием.

— Отлично, — просто сказала Фэлия, и её пальцы легко коснулись моей ладони.

От этого прикосновения внутри поднялась волна противоречивых чувств. Должен ли я ненавидеть её? Она была моим единственным связующим звеном с этим миром — и надзирателем, и… чем‑то вроде наставницы. Но я так и не понял, кто она на самом деле. Обычной служанкой, которой она представилась, когда я пришёл в себя, она точно не была.

— Скажи мне, — голос мой прозвучал хрипло от долгого молчания и внутренней борьбы. — То, что ты говорила о камне… о Керносе. Это правда? Я не хочу втягивать Энни во что-то опасное.

План Фэлии крутился в голове бесконечно, каждый раз заставляя меня сомневаться в его реальности. Втереться в доверие к императору Аэтриона. Узнать, где спрятан камень. Украсть его. Это звучало как безумие. Как попытка дотянуться до солнца голыми руками.

— Я никогда не врала тебе, Келен, — ответила она. — Я лишь хочу помочь. И Энни. И тебе. И всем нам.

Мне было страшно. Страшно довериться. Страшно сделать шаг — будто любое движение нарушит хрупкое равновесие, и всё рассыплется в прах.

Я опустился на край своей жёсткой кровати, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Напряжение сковало мышцы, а в висках стучала одна и та же назойливая мысль: я что‑то упускаю. Что‑то важное.

Она недоговаривает. Или это лишь игра моего разума? Одиночество и отчаяние давно пустили корни, медленно разъедая рассудок.

Но за всем этим был один чёткий, незыблемый импульс — я просто хотел выбраться. Увидеть солнце, почувствовать его тепло на коже, вдохнуть свежий воздух. И ещё — защитить Энни.

Она положила чёрный плащ мне на колени. Ткань была прохладной.

— Я не враг тебе, Келен, — повторила она, на этот раз глядя прямо мне в глаза. Её светлый, непроницаемый взгляд казался искренним. Но я уже не знал, чему верить.

Мне отчаянно хотелось уйти отсюда. Но то, что жило внутри, пугало ещё сильнее. Эта чужая тьма не жаждала свободы — она жаждала крови, чужой боли.

В тишине каменной коробки её крик становился всё громче, обретал соблазнительную силу. Были моменты, когда я готов был сдаться: просто отпустить поводья и позволить ей взять верх. Ведь так было бы проще — не чувствовать, не бояться, не страдать.

Но потом я вспоминал её лицо. Маму. Её глаза, полные надежды даже в самые тёмные дни. Она ждала. Она верила, что я жив. И я должен был вернуться. Во что бы то ни стало. Значит, нужно было победить. Не кого-то снаружи — самого себя. Стать сильнее этой твари внутри. Чёрт возьми, но как?

— Сегодня ты выберешься отсюда, — слова Фэлии вернули меня в реальность. — Но потом всё же придётся вернуться. Я хочу, чтобы ты немного развеялся. Сидеть в четырёх стенах тебе не на пользу.

Она положила руку на моё колено, стараясь привлечь внимание. Я пытался слушать, но тьма внутри меня заглушала всё остальное — её голос становился всё громче.

— Сегодня важный день для арденцев. Большой приём в честь дня рождения Верховного правителя. Ты пойдёшь на него вместе со мной. — Фэлия мило улыбнулась, но в её глазах промелькнула предостерегающая искра. — Только не забывай натягивать капюшон пониже, ладно? Твои волосы… они слишком заметны. Нам не нужно лишнего внимания. Особенно от госпожи Руалии.

Я удивлённо посмотрел на неё. Почему она, слуга Верховного правителя, рискует ради пленного — существа, которое даже человеком теперь назвать сложно? Что ей с этого?

— Ты уверена, что это не опасно? — спросил я, не добавляя «для меня». Меня волновало её положение. — Для тебя.

Я знал приказ. Тот засранец, Айз, лично велел держать меня под замком. Не выпускать ни под каким предлогом. И уж точно не рассказывать обо мне Энни. Фэлия шла против его воли. Упрямо.

— Не переживай обо мне, Келен, — она махнула рукой, и её улыбка стала чуть лукавее. — Я слишком долго и хорошо служу, чтобы меня наказали за такую… мелкую оплошность. Господин может быть раздражён, но не более… — она слегка поморщилась.

Она поднялась на ноги, плавно поправив складки своего строгого платья, и на её щеках выступил лёгкий, живой румянец. От волнения?

— Скорее переодевайся, — велела она, уже направляясь к двери, чтобы дать мне уединения. — Нам уже пора. И постарайся не выделяться. Ты — мой молчаливый помощник, которого я взяла помочь с обслуживанием гостей. Ничего более.

Я быстро скинул с себя старую, пыльную одежду пленника и накинул чёрное одеяние. Оно упало на плечи тяжёлой, но мягкой волной, скрывая меня с головы до пят. Ткань — шёлк, непривычно гладкий и холодный — струился по коже. Я застегнул единственную металлическую застёжку на груди. Капюшон был глубоким, готовым скрыть лицо. Идеальная маскировка.

Я потерял контроль лишь на секунду, пока изучал странную ткань. И мир снова перевернулся. Цвета исчезли, сменившись резкими контрастами чёрного и белого. Пламя единственной свечи в комнате стало ослепительно-белым, почти болезненным для глаз.

Я соврал Энни. Сказал, что «иногда слышу её шëпот». На самом деле это был не шёпот. Это непрекращающийся, оглушительный рёв. Крик тьмы изнутри, который требовал вырваться, разорвать, поглотить. Он заполнял каждую тихую секунду, каждую паузу между мыслями. Фэлия… она помогала его заглушить. Какими-то странными тихими напевами, концентрацией, направляя моё внимание. Но он всегда был там. Фоном моего нового существования.

«Убей их всех. Убей и забери корону. Убей короля. Убей эту грязную служанку! РАЗОРВИ!»

Голос ворвался в сознание не шёпотом, а рёвом дикого зверя, готового сорваться с цепи. Острая, сверлящая боль в висках заставила меня схватиться за голову и зажмуриться. Всё тело напряглось, готовое подчиниться.

— Долина тиха, где течёт вода,

Дом у подножья, свет из окна.

Тьма не страшна, коль в сердце огонь,

Воля моя — ей ярый отпор... — я зашептал, срывающимся голосом повторяя строки, которые напевала Фэлия.

Фэлия придумала их, гладя меня по голове в моменты, когда тьма пыталась вырваться наружу. Они не имели магической силы. Но они цеплялись за память, за то, что было мной, до всего этого.

Я повторял их снова и снова, вгрызаясь в каждое слово. Медленно, с нечеловеческим усилием, я скинул с себя ту петлю, что тьма уже накинула на мою шею.

Цвета начали возвращаться. Сначала размытыми пятнами, потом чётче. Свеча на столе снова замигала тёплым, живым светом. Я опустил руки, дрожащие и влажные от пота.

Рёв отступил. Но не исчез. Он затаился где-то на самом дне, глухой, зловещий гул, отдающийся в костях. Эхо, которое будет теперь со мной всегда.